Два поэта

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Мне бы только смотреть на тебя,

Видеть глаз злато-карий омут,

Только б тонко касаться руки

И волос твоих цветом в осень…        Наступила предновогодняя пора, на улицах слоями лежал снег, ярко сверкали гирлянды, и в этом году особенно выделялась ёлка. Она была громаднейших размеров, где-то этажа три, может четыре в высоту и стояла недалеко от зимнего дворца. В этом прохладном декабре Маяковский предпочел остаться в Петербурге, а Есенин часто ездил в родное село, виделся с родственниками, вскоре возвращаясь в столицу. Зимние дни тянулись медленно, но с каждым восходом солнца всё будто набирало темп. И вот уже почти неделя до конца года.  — Как же всё-таки незаметно пролетел декабрь, — писал Маяковский в своей книжке, сидя напротив большого окна, за которым падали хлопья снега.– В Санкт-Петербурге как обычно влажно, от чего в такие морозы и простудиться можно. Уже совсем близко к 31 числу поэты собрались на съезде, где все было пышнее, чем обычно, наверное, в преддверии праздника. Не обошлось и без «скандального» дуэта, Маяковский и Есенин, конечно, тоже присутствовали.       Начало лежало в седьмом часу, уже прошло пять минут, в дверь вновь влетали опоздавшие, все красные, они впопыхах скидывали с себя пальто, или шубу, что у кого было, и спешили найти себе место. Кто-то ждал у входа друга. Люди обнимались и целовались, обменивались пожеланиями и прочим. Дверь кажется уже готова слететь с петель, ею вечно скрипели, ручка дергалась неровно. С большим усилием толпа все же успокоилась и начала слушать организатора, который пожелал всем счастья и вдохновения в новом году. Все сидели смирненько и разошлись лишь с приказа организатора. Хоть в доме находились одни поэты, из-за необыкновенности этого вечера, никто особо не жаждал выступать, тягостно было идти к сцене. Блок, по-обыкновению, собрал своих товарищей вместе, Маяковский, Есенин, где-то рядом гулял и Пастернак. Они держались одной группой. Поэты сели за стол, находившийся в задней части помещения, имевший диван. На старом обшарпанном дереве стояли свечи, одна уже догорала, у другой было совсем слабое пламя, третья была сделана из яркого воска. Вместе с этой группой было ещё несколько людей, в том числе и Лиля Брик. Она перешептывалась с Владимиром, кажется бросая взгляд на Сергея. — А как давно вы с Есениным в одной компании? — в ухо шептала девушка — С того вечера, как он приходил ко мне, — громче ответил ей Владимир. — и мы поговорили. Ты его ещё тогда встретила, припоминаешь? — Ах, ясно…– в этот раз слышать могли уже все. Играла музыка, гудели люди, каждый в компании перекрикивал другого, параллельно пережевывая пищу, некоторые говорили даже с набитым ртом. Вскоре прозвучал тост, все отведали первый бокал игристого шампанского. Как-то в их круг вступил Гумилев. Внезапно всеобщее внимание привлекла девушка, решившая выступить с некоторыми стихами, посвященными предновогоднему времени и самому Новому году. Волной по залу расходились аплодисменты. Голос, четкий и громкий, пронзал тишину, все пристально слушали. Невзначай Владимир посмотрел на имажиниста. С лица Есенина не сходила улыбка, его взгляд, как и у большинства здесь, был направлен к сцене. Маяк, увидев реакцию Сергея, тоже начал вслушиваться, и стоило Владимиру отвернуться, Есенин повернул голову в его сторону, так же думая, что Маяковский очень сосредоточен. Брови футуриста нахмурились, он, будто в раздумии, руками касался подбородка. Есенин смотрел то в пустоту, то на Владимира, и футурист, видимо, уже решив, что Сергей все также увлеченно слушал поэтессу, вновь глянул в сторону имажиниста. Но нет. Между ними образовался зрительный контакт, который отдавал по телу молниями, у Есенина, например, вздрогнули брови, а Маяковский, хоть не подавал внешних признаков, но внутри сердце заполнилось лишними тревогами, и оба, немного в смущении и напряжении, сделали вид, что смотрят куда-то в другую сторону. Сергей будто увлеченно рассматривал декорации. Но притворяться пришлось недолго, ведь поэтесса совсем скоро закончила и зал залился бурными аплодисментами, не хватало только накидать цветов для полной картины. Блок свистел и громко хлопал, Лиля тихо улыбалась. По столам зазвучали новые тосты, компания Блока не отставала, и вскоре бокалы шампанского опустели. Зал зажужжал новой жизнью. Недавняя неловкая встреча взглядами Сергея и Владимира сразу же забылась, они вновь оживлённо беседовали. Где-то с правой стороны взорвалась огромная хлопушка, потом с левой, и на людей полился дождь из конфетти. На носу Владимира забавно повисла одна, в густые волосы Есенина зарылось множество маленьких бумажек. Девушки со всего зала тихонько хихикали, а мужчины будто пытались сдержать все веселье в себе, на лице почти ни у кого не дрогнула ни одна мышца. Лишь одиночки, сидящие по углам, загадочно улыбались из темноты, опускали глаза. Лиля что-то шепнула Владимиру, по-видимому, что-то приятное, раз тот так расплылся в улыбке, а следом и Маяк наклонился к Брик, и так они чирикались на протяжении может минуты, пока внезапно не зазвучал ведущий. — Объявляю танцы! Дамы и господа, прошу. — заиграл новенький граммофон, многие пары встали со своих удобных кресел и стульев, отправились куда-то к центру помещения, в том числе и Лиля с Владимиром. Девушке пришлось долго уговаривать Маяка пойти, и в итоге он сломался, когда друзья решили помочь Брик в этом деле, подначивая футуриста выйти и станцевать хоть один танец. Владимир тяжко вздыхал, держал Лилю за руку и отставал, как-то тянул ее обратно на уже отсиженный диван, где было не так неудобно и просторно. Они расположились, как показалось Маяку, в самом центре комнаты, все взгляды будто были на них направлены. Маяковский сильно занервничал, во рту пересохло, и футурист крепче взял девушку за талию. Лиля начала медленно, в такт музыке, вышагивать. Иногда, смотря на нее со стороны, можно было подумать, что это музыка следует ее движениям, а не Брик подстраивается. Ее платье развевалось будто на ветру, и при этом она ещё могла сияюще улыбаться. В танце она не допустила ни единой ошибки и чувствовала себя как дома, чего нельзя сказать о Владимире. Он вечно спотыкался, как-то странно отодвигался, поджимал голову и весь был как на иголках, наступал на край платья, после чего виновато смотрел на Брик, а она ободряюще кивала, или чуть шире улыбалась, показывая, что все в порядке. Может лишь к концу эти ошибки сократились и Маяковский наконец почувствовал ритм, мелодию, но пара поэтов, смотревших на это неумение, тихо посмеивались над ним в своей голове. После одного танца последовал ещё один, и ещё, на последующие уже было скучно смотреть, так что Есенин и Блок занялись своими делами, Есенин смог быстро найти даму, ей было лет 30, она в открытую флиртовала с поэтом, всячески пыталась коснуться, и вскоре они вышли на танец, пристроившись рядом с уже ничего не замечающими Лилей и Владимиром. Зал был полон, кажется сюда попали несколько десятков людей, не имеющих отношения к поэзии, а может просто многие поэты приехали с окраин, ведь «местные давно запомнили лица друг друга, и встречать новые было крайне странно. В любом случае, было тесно, даже открытые настежь окна были пустышкой. Внезапно стало тише, одна дама упала в обморок посреди танца, пыталась привлечь внимание, но, к сожалению, актрисой суждено быть не каждой. Да, это была неумелая подделка, во всех проснулось осуждение к девушке, но некоторые могли понять ее и с сочувствием глянуть, но не от того, что поверили в обморок, а из-за того, что понимали ради кого это шоу, где-то в глубине скрывался непонятный ком, у нее могли быть проблемы в семье, на работе, не важно. Такие глупые случаи заставляют задуматься, всерьез погрузиться. Хотя на первый взгляд это выглядит нелепо, но каждый раз это может быть что-то, над чем совершенно гнусно смеяться. Но этот вечер был не для таких раздумий, отдаленная масса вообще не переставала гудеть, ничего не заметила, так что и остальные вернулись в прежнюю колею. Блок, тоже со своей новоиспечённой любовницей, подошёл к Есенину, за ним и Борис Леонидович. Вся группа в сборе, Александр из-за спины шепнул Сергею: — Вот штука, чего только женщины не придумают, — он, явно уже напившийся, посмеивался, перебивая раздражающую икоту. — Может быть…– С небольшой грустью сказал Сергей, неоднозначно смотря на девушку сквозь толпу. Есенин немного выпил, может от шампанского такие мысли? Места становилось все меньше, каждый вечно задевал то соседа, то толкали его самого. В перетянутых корсетах и многослойных пиджаках гостям становилось жарко. Уже длительно танцевали Лиля и Владимир, ноги уже сами танцевали. Его галстук будто душил и становился туже, на лбу и над губой выступил блестящий пот, улыбаться было трудно. По спине пробежала беглая капля, которая оставила неприятный след. Футурист чуть-чуть оступился, и врезался в спину Есенина, имажинист стоял прямо сзади, оба поэта обернулись и на автомате извинились. Но адреналин ударил в кровь, прошлого полусонного состояния уже не было, Владимир резко понял на кого он наткнулся, извинение Сергея, безмятежный голос, застрял в голове, громко звенел в ушах. — Именно так он говорит с остальными? — размышлял Владимир.– Так сильно изменяется его речь, когда он со мной говорит. Даже когда он извинялся, голос звучал другим, осторожным, что-ли. Удивительно. Сергей разделял эти мысли, это чувство внутри, будто тогда это был один разум, с одинаковыми мыслями, будто одно существо. На самом деле Маяковский немного прервал свое недавнее извинение, резко отрезал от слова конец и ушел в толпу. Отдалившись от имажиниста, он немного успокоился и надеялся на то, что тот ничего не заметил. Владимир смог наконец закрутить Лилю так, что он мог видеть Сергея в лицо, но Есенин уже уходил, его белые кудри ярко сверкали под тёплыми лампами. Изменившееся состояние Владимира заметила Лиля, проницательно понаблюдав за ним, Брик решила, что уже достаточно танцев на сегодня. И так редко удавалось его куда-то вытащить, не сильно он любил общественность и особенно всяческие балы, но ничего не поделать, таков Маяк по натуре — Может сядем? — девушка привстала на носочки, подбираясь как можно ближе к этой огромной глыбе. — Да, пожалуй. Они быстро вернулись за свой стол, Сергей только что распрощался с дамой и сел перед своей тарелкой с недоеденным картофелем. Воск со свеч падал на стол. Владимир наконец мог расслабиться, он откинулся на диван, закрыл глаза, открыл. Секундный перерыв и футурист вновь бодр, Маяк глотнул из бокала и полез было за сигаретой, параллельно спросив Брик: — Здесь можно курить, или нужно куда-то выходить? — Не знаю, но здесь ты не будешь дымить, у меня голова закружится, знаешь, — она указала пальцем в сторону двери.– там есть каморка, можешь там покурить. — Я, полагаю, ты не пойдешь? — Нет. Сам, пожалуйста.– жёстко отрезала девушка. Маяковский встал и уже направился, но вспомнил про Есенина, с которым хотелось провести немного времени. Футурист плавно повернулся и спросил: — Пойдете? — Взгляд Есенина был неоднозначным. — Вы мне? — спросил Сергей. — Да, очевидно ведь. Мне больше не к кому обратиться. — Ам, тогда, пойду. Секунду, — имажинист быстро встал, где-то в мыслях мечтая остаться на мягком диване, расслабиться, а разговаривать с Маяковским не хочется, неуютно как-то. Есенин, смотря в пол, неуверенно следовал за Маяком и боялся проронить хоть слово. Дверь комнатушки оказалась необыкновенно тяжёлой, будто металлическая. Каждый раз при закрытии она издавала неприятный свист, заставляющий съежиться и прикрыть уши руками. Комната была действительно маленькой, с одним окошком у самого потолка и с перилами, на которые опёрся Сергей. На полу валялось множество сигарет. Несмотря на открытое окно, никотином воняло очень сильно, до душноты. — Ну, — вылетело изо рта вместе с сигаретным дымом. — Я не просто так вас сюда притащил. Я бы хотел вам сделать небольшой подарок, — Владимир поперхнулся, закуривая. — В общем, приглашаю вас к себе, хотя, не совсем в гости, но… — Понимаю. Мне тогда нужно купить что-то? Или нет? — Прогулки будет достаточно, правда. Я, на самом деле, пошел бы уже сейчас, как вам угодно. — Мне уже здесь надоедает, я не против. Маяковский кивнул, и ещё может минуту докуривал сигарету, стоя в стороне от Есенина. Сергей стоял все также, опираясь на перила, смотрел в окно, пытаясь что-то увидеть, но тщетно. Ветер был на удивление спокоен, не было сквозняка. Сергея ужасно тошнило от сигаретного запаха. — Идём? — футурист начал открывать дверь, смотря на Есенина и тогда казалось, что его скулы идеальны, как бы, выглядело очень аристократично. — Да. Они вместе вышли, все люди уже расселись по местам. Поэты решили ещё немного посидеть. Есенин успел много чего выпить, и шампанское, и вино, все смешалось в нем. По правде говоря, если у Маяковского плохой привычкой было курение, то у Сергея это был алкоголь, с которым он не мог расстаться, он находил в этом некую эстетику, чувствовал себя настоящим. Итак, за полчаса он вел себя как настоящий пьяница, и Владимир как-то перехотел звать имажиниста к себе в таком состоянии. Такой он мало чем симпатизировал, даже отталкивал. — Володя, Саша, Леня, пошлите гулять! — Сергей совершенно ушел в забытие, от него отвратительно пахло алкоголем, ноги еле ходили. — Нет-нет, у нас другие планы, — ответил Пастернак, кивая в сторону спутниц. — Да, я с ним пойду вокруг ёлки.– вздыхая ответил футурист. — Хорошо, пока. — Все попрощались с поэтами, и забрав свои вещи, они выдвинулись.        Выйдя на мороз, Есенин немного протрезвел. Владимир не мог найти тему для разговора, пока, так называемый пьяница, что-то весело напевал под нос. — Как красиво в Петербурге зимой, — начал Сергей. — снежок, снежинки, каждая отличается от другой. Даже в метель в это время года чувствуешь тепло. Да? Можно, кстати, на ты? — Имажинист совершенно перестал следить за своим языком, изо рта выходила абсолютно каждая мысль. От некоторых выражений действительно даже становилось смешно. Сама его походка была чуть кривая, заваливающаяся. Есенин чуть не врезался в фонарный столб, но Владимир успел оттащить этого недотепу в сторону. Сергей рыпался, и с большим трудом вырвался из крепкой хватки Маяковского. — Ну все, я в полном порядке! — раздражённо говорил поэт, хотя, по нему нельзя было так сказать. — Я вижу, — Маяковский подождал, когда имажинист опять потеряет бдительность, и быстро схватил обжигающий снег в голые руки, и слепив кривой снежок, футурист кинул его в сторону Сергея. Попал удачно, прямо в голову, неприкрытую шапкой. Маяковский посмеялся в себя, и ждал реакции Есенина.       У Сергея в голове всплыли воспоминания из глубокого детства, как зимой они с ребятами играли в снежки около речки, обмораживали себе все, что только можно, приходили домой все мокрые, и внутри проснулась какая-то игривость, Сергей медленно начал поворачиваться, нагибаясь к снегу. Резко имажинист хватает снег, не чувствуя опьянения, кидает снежок. Есенин попал прямо в лицо. — А руки-то помнят, — усмехался Сергей, брав в руку новую горстку снега. Владимир поторопился спрятаться и слепить побольше снарядов, но обстрел уже начался, не успел он зайти за фонарь, тут же в спину попадает большой ком. Холод разливался по куртке. Наконец Маяковский кинулся в ответ, и искренне обрадовался, когда попал. Оба неугомонно смеялись и улыбались, не чувствуя мороза, и даже снег, завалившийся из сугробов в обувь был неощутим. Дыхания уже еле хватало на беготню, и Есенин рухнул первый, начав делать снежного ангела. Взгляд устремился на чистое чёрное небо, со множеством маленьких белых звезд и яркой луной. Какая удача, что сегодня полнолуние. Маяковский тут же лег рядом. — Ты можешь поверить в это? — спросил Владимир на выдохе. — Во что именно? — Новый год, время течет очень быстро, есть некое ощущение того, что я ничего не успел сделать. Какая-то пустота, чувствуете? — Не-а. Меня заполнил алкоголь, полностью, целиком состою из вина, коньяка и… — Ясно. Пойдем? — Ладно, — тянул Сергей, и нехотя отрывался от каменной плитки, которую ему было не отличить от мягкой постели. Они ещё о чем-то поболтали, и спустя время добрались до места назначения. Вокруг не было ни души, лишь большая, громадная ёлка. Она ярко сверкала и освещала получше некоторых фонарных столбов. Стряхнув с лавочки снег, Маяковский сел, смотря на верхушку ели, мечтая о разных вещах, рядом стоял Сергей. Есенин не думал о чем-то большом, и ему вскоре надоело стоять в одном положении, захотелось, отчего-то, потрогать это дерево, ощутить иголки на кончиках пальцев, рассмотреть висящие игрушки, и имажинист направился к цели, хрустящий снег звучал громко на пустой улице. Поэт был таким маленьким, по сравнению с ёлкой, особенно вблизи. Владимир перевел взгляд со звезды, которая украшала конец ёлки, на имажиниста. Со скамьи до него было метров тридцать. Подходить не хотелось, поэтому Маяковский крикнул с места: — Как тебе ёлка, большая в этом году, верно? — Да, — также громко старался Есенин, у которого немного першило в горле, жгло. Маяковский, наконец, подошёл к имажинисту. Они прогулялись вокруг ёлки, как бы, под ручку, и сделав круг, пошли к неподалеку стоявшему мосту. Там Владимир опять закурил. Сергей стоял рядом, пинал туфлями в реку снег, думая о том, как же снежинки красиво сыпались и растворялись в воде. — Тут далеко от твоего дома? — спросил Сергей, все также смотря на текущую воду. — Да. А до твоего, насколько мне известно, рукой подать. Кажется какой-то из тех? — футурист показывал пальцем в сторону нескольких домов. — Ага, синенький такой, а что? Мы ведь, вроде, итак собирались к тебе? — Почему же так неприятно резало слух это «твоего», «тебе», ведь Есенин сам, вроде как, хотел общения на ты? Возможно просто с непривычки. — Я вот думаю, может нам зайти к тебе, а под утро направиться ко мне? Что скажешь? — Ну, хорошо, — имажинист, на самом деле, чувствовал некую усталость, и мог не дойти до дома футуриста, а заснуть где-нибудь по пути.

***

Поэты добрались до квартиры Есенина, где все было скромненько, как в деревне, только такие ассоциации возникали при первом взгляде. И запах был такой, как бабушкин, что-ли. Освоение нового места у Владимира не вызвало никаких проблем, запутаться было очень тяжело, ведь квартира, помимо того, что была старой, была ещё и маленькой. Маяк оставил свои вещи у входа и направился в спальню, которая как бы одновременно была и гостиной, и уселся в кресло, ожидая Сергея. Имажинист пришел с двумя чашками, вроде бы, чая, и поставил их на крохотный, готовый развалиться, столик между диваном и креслом. После он пошел ещё куда-то. Владимир вновь остался один, и начал подробнее рассматривать комнату. Книжная полка, стоявшая в противоположном углу, занимала большую часть комнаты, там было множество разных книг, фотографий Есенина, его, скорее всего, семьи и, возможно, любовниц. В комнате были интересные обои, непонятные линии, цвета, воображение само выдумывало что-то, то лица, то непонятных животных. Тем временем Сергей принес раскладную кровать, если это можно было так назвать. Она была очень коротенькая, низенькая и металлические ножки, кажется, давно покрылись ржавчиной. Есенин с большим усилием раскладывал кровать, резко дёргая детали ножек, которые ужасно скрипели. — Будешь спать на диване или на раскладушке? — Спросил имажинист, уже поставив кровать на пол. Есенин зевнул и потянулся. — Давай на раскладушке, все-таки я гость. — Хорошо. Я сразу спать, спокойной ночи. — Угу, спокойной.

***

       Ночь прошла спокойно, хотя Владимиру было неудобно спать на такой короткой кроватке, и его ноги свисали на пол. Спать в рубашке, пиджаке и штанах тоже не самое лучшее, что может произойти в жизни, но пришлось терпеть эту некую духоту. Буквально взошло солнце, и Владимир встал с раскладной кровати, разминая затекшие ноги, руки. Сергей пробуждаться и не думал, все дремал с похмелья. Футурист не стал его будить, впереди был ещё целый день, и спешить было некуда. От скуки, Маяк решил прогуляться по квартирке, и тихо закрыв за собой дверь, Владимир двинулся, на сколько он сам помнил, на кухню.       Пожалуй меньше нее будет только ванная. Замеченный балкон заставил вспомнить, что вообще-то нужно покурить, и незамедлительно Маяковский достал пачку, вышел на леденящий балкон, и благо, что он был застеклённый. Все это дело уже не раз приходилось, так что поэт вышел минут через пять, чувствуя лёгкость. Владимир, первым делом, посмотрел, что есть в холодильнике, но запас еды был скудный: буханка хлеба, полупустая бутылка молока, да яйца. Тут же футурист захлопнул дверцу, ещё немного осмотрел интерьер, и наконец пошел обратно в гостиную. Наивно было полагать, что что-то изменится. И что делать? Долго Владимир ходил кругами по комнате, выдумывал чем себя занять, и как-то спонтанно решил почитать книгу. Шкаф, на котором стояли все книги, был огромный, выбора было предостаточно. Маяковский, взяв книгу N, погрузился в нее на полтора часа, а может и больше. И в какой-то момент со стороны Есенина послышалось какое-то шевеление, и футурист оторвался от чтения. Весь растрёпанный, Сережа сел на диван, пытаясь вспомнить, что вообще происходило до этого. Он неуклюже потирал глаза, растягивался. Выглядел он со стороны, если, кончено, очень гиперболизировать, как старый деревенский алкоголик, проснувшийся после пьянки в честь выходного. — Деревня, — сказал гордо Маяковский, неся книгу на место. — Чего? — резко ответил Сережа — Я-то? — Да, ты. — Нет, я конечно выпиваю, — Есенин встал перед Маяковским. — но будем честны, не до того что бы ты говорил, как бы… Выражался таким образом, Владимир. — Игриво Есенин глянул в глаза Маяка, опустив голову, и скрестил руки на груди. Владимира эта фраза повеселила, и он не удержал смешок. — Ты ещё отходишь, тебе воды принести? — Да, — Есенин сел в кресло, неуверенно крутя в руках ручку. Очевидно, ударившись лбом о низкую дверь, по пути туда и обратно, Владимир, всё-таки, принес стаканчик. Сергей аккуратно взял его из рук Владимира, сам Маяковский сел рядом. Имажинист сделал глоток и ему стало значительно лучше, и бодро он осмотрелся. — Мы, кстати, когда к тебе пойдем? Интересно, что за, кхм, подарок. — Серёжа подавился немного пока говорил — Можно прямо сейчас. — Раз уж так, то я сейчас же одеваюсь и мы идём! — Без проблем, я жду у входной. — Хорошо. Владимир вышел, закрыв за собой дверь, и долго потел в толстом пальто, пока ждал товарища. Он в полустоячем состоянии опёрся на дверь, перебирая ткань на пальто, разглядывая немногочисленную обувь поэта. Наконец-то Есенин вышел, будто в чем-то совершенно новом, и ярко улыбнулся утомившемуся Владимиру. Когда они вышли мороз неприятно окатил тело Владимира, которое все нагрелось в помещении. Долго они шли, болтали о многом, вскоре добрались до дома Маяка, в котором когда-то Есенин уже бывал.

***

       За все вместе проведенное время поэты заметно сблизились, даже когда они спорили была заметна некая забота, нежность то во взглядах, то в движениях и проч. И понимаете ли, любой человек может сблизиться даже с самым далёким, это доказывается тем, что они смогли стать настолько хорошо знакомы. Теперь же поэты вошли в огромный подъезд, поднялись на этаж. Поскольку у Брик имелись ключи от дома Владимира она с самого утра выжидала его в квартире, и наконец в двенадцатом часу услышала звук открывающейся двери. — Я пришел, — стряхивая с обуви снег крикнул куда-то в квартиру Маяк. — Кто-то дома? — спросил шепотом Есенин. — Да, Лиля, — также шепотом и быстро ответил Владимир, уже зашедший. За огромной фигурой прошмыгнул и Сергей. Присутствие этой особы (а именно Брик) заставляло имажиниста чувствовать смущение, скорее даже из-за незнания человека. Лиля вышла из комнаты, и несколько удивилась неожиданному гостю, завидев его действия девушки, все движения, резко оборвались. — Привет ещё раз, — сказал Маяковский. Чтобы окончательно все разъяснить Брик, Владимир указал Сергею куда пройти, тот, немного в смущении, быстро удалился. — Рассказывай, — сказала женщина. Ее тонкие, прямые и черные, как уголь, брови низко опустились, чуть закрывая глаза. — Я после вечера гулял, ты это знаешь, и вроде я объяснял, что у меня есть подарок для Есенина… Я не прав? — Почему вы сразу не пошли, вот этого я не понимаю? Где вы ночевали? — она смотрела на грозного поэта так, будто бы отчитывала маленького ребенка, за то что тот поздно пришел домой. И как бы всегда Маяковский у нее был на коротком поводке, искренне (а может и не совсем) желал выполнить любую прихоть, в общем, она сумела обосноваться в его жизни. — Мы очень долго ходили, знаешь город всё-таки большой, столица, и идти далеко. Мы ночевали у Есенина. Оттуда мы сейчас и шли ко мне. — Хорошо, все твои подарки я не трогала, — она громко кашлянула и ушла опять в комнату. Отступив от порога и закрыв за собой, Маяковский принялся искать нужный подарок среди кипы уже полученных и ещё не подаренных вещей, которые валялись у елки. В момент коробочка нашлась, и даже сумела полностью поместиться в карман пиджака, настолько крохотная она была. Маяковский переместился к Есенину. Имажинист неловко стоял посередине комнаты, боясь спросить разрешения хоть что-то сделать. — Чаю? — спросил Владимир. — Да, — Сергей сел на стул, все ещё нервничая. Как-то от скуки Есенин вспомнил о случае в ресторане. Это был непонятный, странный, и самое главное, неловкий случай, и вспоминать было неприятно. Словно холод какой-то изнутри от кроткого взгляда Маяка, который засел в душу. На самом деле несколько дней Владимир об этом думал также. Он заметил Есенина, но не был уверен в том, что это он, потому что сразу в голову взбирались мысли мол: «Вздор, не может такого быть!» «Вряд-ли мы бы случайно встретились в один день на ужине, просто схожи лица» и проч. Чай уже стыл, в стоящих на столе маленьких чашках. — Секунду, подарок, — Владимир начал доставать его из пиджака. Вещь была красиво завернута в желтоватую бумагу, к верёвке была маленькая записка: — «С новым годом, Есенин.» — Не хватало только троеточия в конце, — подумал Сергей, но в тоже время он был рад подарку, и лишь усмехнулся над своей мыслью. — Благодарю (уже вслух) — Да и не за что, в общем. Откроешь сейчас, дома? — Зачем тянуть, — Есенин начал аккуратно развязывать узелок. — открою сейчас. Бумага зашуршала, и наконец можно было посмотреть на подарок. Это был блокнот, видимо, самодельный, маленький, с ладонь, в черной обложке. Внутри, на первом листе, уже была некая зарисовка, которую, судя по всему, набросал Владимир. Она изображала их самих, их бесконечные разборки о поэзии, все, что как-то сблизило поэтов. Остальные страницы пустовали в ожидании когда их заполнят. — Спасибо, — улыбаясь и попивая чай, Есенин, завернул блокнот и убрал куда-то в карман. Из форточки немного сквозило и холод отдавал по ногам. Весь пол тогда был как ледяной, будто никакого тепла здесь в зимнее время. Сергея пробрала неприятная дрожь. Чай уже не помогал согреться в такой степени, чтобы нос и щеки не покрывались лёгким румянцем. Зато летом было бы хорошо, прохладный ветерок пройдется по лицу, и уже не так жарко и знойно. — Холодно? — спросил Маяковский, немного тоже замёрзший. — Да, есть немного, — ответил Есенин. — Схожу за пальто, — он уже встал, но был остановлен Владимиром. Он крепко схватился за рукав хлопковой рубашки. — Позволь сделать одолжение, но, — Маяк снял с себя довольно плотный пиджак и накинул на плечи Сергея. — Если все же будет холодно, сходи за пальто. Сергей смущённо кивнул, и начал одевать пиджак. Стало значительно теплее, и возвращаться за пальто не пришлось. Владимирский запах, сильный, приятно шел от него. Есенин осторожно закатал шерстяные края рукавов, пиджак был ему велик. Как только чай закончился, они вышли в гостиную. — У вас нет отопления? — спросил, усевшись на диван, Есенин. — Есть, но, кажется, я задолжал, — рядом сел и Маяк. — Хотя вроде письмо не приходило. Может сейчас сходить? — Сегодня они отдыхают, — подсказал Сергей.– Можем… Можешь завтра прийти. Вот… Замолкнув, Есенин бегал глазами по большой квартире, а Маяк, оперевшись об диван, смотрел на поэта. Он смотрел, не отводя глаз, и как же, черт возьми, прелестно Есенин выглядел в его мешковатом пиджаке. Владимир сидел, сам того не замечая, чуть с приоткрытыми губами, очарованный, не то чтобы какой-то неземной красотой, но чем-то Есенин цеплял, чем-то непонятным, сначала, как вспомнить, он был грубым, с некой показной агрессивностью общался с Маяковским, а потом становился все более мягким, простым, и с каждой встречей Владимир будто открывал все новое и тайное человека. Сергей смотрел чаще вверх, как тогда у елки, и взгляд был такой что-ли мечтательный, устремлённый к небу. Такой взгляд вдохновлял чем-то. Тут вышла Лиля. Маяк тут же будто очнулся, передернулся. — Есенин, — обратилась она к имажинисту. — не соизволите оставить нас наедине? — жестами она указывала на себя, а потом на Маяка. — Конечно…— ответил поэт. Он нехотя снял с себя пиджак, отдав его обратно Владимиру. Тут же побежали мурашки, но надо было идти. — Подержи, — Владимир отдал пиджак Брик. — Я провожу (уже Есенину). Торопливо имажинист собрался и попрощался с Маяком. — До встречи, — сказал футурист, закрывая дверь. Есенин глубоко выдохнул. Ему хотелось побыть там дольше, но чертова Брик. В квартире было просторно, красиво. — Ладно, это не моя жизнь, вообще я наверное им мешаю, всё-таки, может, они хотели провести новый год вместе, а я с таким эгоизмом пришел.– угнетенно на себя думал Сергей, уже спускаясь к выходу. Улицы пустовали, пара человек пройдет и все. Как только Есенин добрался до дома, он написал короткий стих в подаренном блокноте, сидя у окна, и вдохновляясь новым годом и, как не странно, недавней встречей.

***

Маяковский развернулся и пристально осмотрел Брик. Она же начала медленно подходить, распуская пучок. Ей быстро удалось завлечь Владимира в кровать, и день прошел прекрасно, после они долго сидели и разговаривали. Владимира вроде все устраивало, но внутри нарастал ком, он не чувствовал тех же чувств, что были в начале, и ничего с Брик не доставляло бывшего удовольствия. Ещё когда она прервала поэтов стало уныло, сейчас же настроение совсем ни к черту. Что-то поменялось, но пока Маяк не давал себе это осознать, все ещё пытаясь заинтересовать себя в общении. Как только наступили сумерки, Брик куда-то ушла, захватив с собой оставшиеся подарки. Маяковский остался наедине со своими мыслями. Он ходил по квартире, бесцельно, и не знал, что делать. Редко когда он так себя ощущал. — Чем же себя занять, — вслух думал Владимир. Он пошел на кухню, начал есть. Закурил. — Тоска. Маяк вспомнил Есенина. Захотелось чтобы он был здесь, рядом, сидел, может, пил чай, отговаривал его от курения, и они б разговорились о чем-нибудь. Появилось желание повернуть время вспять и вновь пережить прошлую ночь и сегодняшнее утро с поэтом. Дурное чувство, но Маяк скучал. — Интересно, что думает он? О чем думает? Боже…— он закрылся в смущении рукой.— Ну и мысли. — Владимир как мог гнал их. Маяковский, допив чай, лег спать, поскольку уже не мог придумывать себе занятия. Он уснул с тоской на душе, где-то глубоко вспоминая о Сергее.

***

В доме Есенина.        Есенина также томила скука. Весь день он сидел и пытался писать что-то, вновь и вновь теряя вдохновение. Часа в три он гулял около дома, и вышел к мосту. Тогда Сергей вспомнил о вчерашней ночи. Сейчас бы так хотелось чтобы Маяк, будто стена, загораживал его от ярких лучей. Один только запах Владимира — и по телу проходила дрожь. Необыкновенное, новое чувство, Сергей бы назвал его привязанностью, как только бы принял. Пока остаётся лишь думать. Есенин смотрел на водяную гладь, в этом году реки не покрылись льдом, и даже так, он еле различал себя в ней. — Вроде голубая, но такая мутная, — имажинист сбросил кучку камней, отчего по реке прошла частая рябь. Содрогнулись частички льда у берегов реки. В голове всё ещё портрет Владимира, и редчайшая вещь — его улыбка, а потом, холодные глаза. — Господи, ещё немного, и я совсем не перестану думать таким образом, — он ругал себя мысленно, пытаясь вспомнить хоть какую-нибудь красивую даму из тех, что были у него недавно, и казалось даже что он уже забылся, но вновь он возвращался к футуристу. — Ладно, это пройдет. Он развернулся, не в силах больше терпеть свои мысли. Прогулка не освежила, как того ожидал Есенин, а лишь заставила впасть в жаркие, нескончаемые мысли. Под конец дня он зашёл в паб и пил половину ночи, пока, наконец, пьяный, не понятно как, вернулся в квартиру. И ведь всего третий день от начала года, а Есенин уже так напился…        Юность и робость. А так могла бы и половина месяца пролететь. Но в итоге кто-нибудь не выдержит, да придет к другому в квартиру, будет долго стучаться, а другой, за дверью, собственно, бояться будет открыть, стесняться может, но потом когда тот, кто за дверью, соберётся уходить, другой соберется наконец и резко откроет. И счастье в глазах будет трудно скрыть, но пока ни один не признаёт этого.