Крошечный уголок на краю Вселенной

В утро Рождества Хёнвон проснулся рано: гораздо раньше своего обычного расписания. Сон был тяжёлый, муторный, словно он несколько часов топтался на месте в запертом подвале, выйти из которого — вроде бы раз плюнуть, только проход загораживала чья-то широкая тень, оглушительно громко нашёптывая ему не связанные между собой слова, что заставляли его снова углубляться в дальний угол, ощущая дрожь — от покрывавших тело мурашек. Он постоянно ворочался в кровати, сминая намокшие от пота простыни, и стонал — будто в температурном бреду, сковавшего его жёсткими ржавыми цепями. А когда он всё-таки смог раскрыть глаза, убедившись, что находится в безопасности — в своей комнате, — то резко облегчённо выдохнул, перевернувшись на другой бок, чтобы мгновенно взбодриться. Утро только занималось. За окном проглядывались качающиеся ветви деревьев — за ночь ветер усилился, понизив температуру на пару градусов. Хёнвон лениво приподнял голову, всматриваясь в темноту, и ощутил давящую боль в затылке. Что-то изнутри сильно давило на него, будто какая-то тёмная сила окутала его ауру, заставляя сжиматься в испуге, неловкости, и воздух вокруг казался наэлектрилизованным, колким. Хёнвон зажмурился. И чего его так трясёт, словно в негодовании, том самом противном предчувствии заболевания, когда весь организм вдруг внезапно начинает колоться, будто в каждую часть тела одновременно вонзили иглы? Кажется, даже пот стекает ручьями по его бледному лбу. Парень без сил свалился обратно головой на подушку. От промозглой погоды в квартире стоял холод. Вновь вздрогнув в приступе нещадных мурашек, он укрылся одеялом — даже фланелевая пижама не спасала его от постоянной дрожи. — Я смотрю, ты уже проснулся. Хёнвон лениво взглянул в другой угол комнаты, замечая, как прорезает темноту яркий свет экрана мобильного. Джухон, лёжа в смятых простынных, держал над собой телефон, рискуя уронить его на лицо, и чуть посмеивался — Хёнвон цокнул языком, понимая, что тот с утра пораньше решил посмотреть мемы — если не делал этого всю ночь. — Это была ужасная ночь, — проворчал парень, сминая в кулаке угол одеяла. — Ты в порядке? — поинтересовался Джухон, вскидывая бровь. Даже в такой темноте ему было заметно бледное лицо друга — а хриплый тихий голос так и вовсе намекал на его плохое самочувствие. — Вряд ли, — прошептал Хёнвон, утыкаясь в подушку. — Когда я пришёл вечером, ты уже спал без задних ног. Хёнвон тяжело вздохнул. В памяти тут же всплыли картины вчерашнего вечера: неудавшееся свидание с Хосоком, его побег по заледенелой улице — и внезапно свернувший автомобиль чуть не сбивает его, только Хосок вовремя ловит под спину. Хёнвон с щемящим сердцем доехал до дома на метро, но весь путь он помнит лишь смазанным, нечетким, залитым пеленой взглядом: ибо перед глазами он держал образ Хосока, в ушах стоял его голос, а талия помнила аккуратное прикосновение сильных рук. Естественно, добравшись домой, Хёнвон начисто потерял аппетит и поддался апатии. Сходил в душ, чтобы стало легче, переоделся в домашнее и тут же завалился в кровать — надеясь, что сон поможет ему облегчить волнение и аффект от пережитого. К тому же прогулка в сильный ветер в расстёгнутом пальто без шапки весь день не могла не дать результата. Уже возле двери в квартиру Хёнвон почувствовал недомогание, першение в горле и холод, колом стоявший в ушах. Гид как мог отгонял от себя эту мысль, но кажется… он подхватил простуду. Поэтому сейчас, истекая потом и замерзая одновременно, он был способен лишь лежать в кровати и тихо постанывать, понимая, что Рождество испорчено окончательно. — Мне очень, очень плохо, Джухон, — пробурчал Хёнвон, справляясь с болью в горле — шею как будто резали на крохотные куски. Кажется, не стоило вчера выпендриваться, разгуливая по холодному городу едва ли раздетым, просто чтобы «выглядеть эффектно». Джухон тяжело вздохнул. — Дурачок ты, — произнёс он, лениво поднимаясь с кровати. — Не думай даже выходить из дома сегодня. Экскурсии есть? — Хёнвон, как мог, покачал головой. — Вот и славно. Весь день будешь лечиться. Хёнвон лишь уткнулся лицом в постель, вновь издав мученический стон. Джухон оглянулся на него в последний раз и, мысленно перебирая все лекарства от простуды, вышел из комнаты, понимая, что на сегодня он превратился в единственную и незаменимую няньку Хёнвона. *** Голоса, доносящиеся из телевизора, служили фоновым шумом — просто чтобы не создавалось впечатление пустой, темной и безлюдной комнаты. Тускло горел свет одинокой лампы, за окном продолжал завывать ветер — утро было идеальным и уютным для того, чтобы сидеть дома и прогуливать геометрию в школе. Хёнвон чувствовал себя заболевшим учеником, который вроде бы должен радоваться остаться дома на весь день, только было чересчур трудно улыбаться, когда глаза резали слёзы, стоило лишь взглянуть на лампу, а горло драло — и от боли, и от жажды. Гид завернулся в тёплое одеяло с головой, ощущая жар — судя по измерениям градусника, температура поднялась до тридцати семи с половиной, заставляя Хёнвона чувствовать себя горящим в адском пламени. Теперь он, наглотавшись всех необходимых таблеток, жадно поглощал горячий чай, прогревая горло, и шмыгал носом: одна ноздря была наглухо забита, а из второй сопли текли водопадом. По звукам он больше напоминал какой-то ломающийся механизм на заводе, из которого вот-вот вылетят все гвозди и гайки. Джухон сидел рядом на кровати, забрав ноги, и с сожалением смотрел на простывшего друга, которому всегда было тяжело переносить первый день болезни. — Эта песня какая-то дурацкая, — произнёс Хёнвон, не моргая уставившись в экран. — Её показывают каждый день. — Недавно дебютировавшая группа, — Джухон пожал плечами. В клипе семь девушек танцевали на фоне летающих пирожных, напевая что-то очевидное про первую любовь. Затем парень перевёл сочувствующий взгляд на друга и осторожно погладил его по плечу, скрывавшемуся в толстом слое одеяла. — Ну что, как прошло вчерашнее свидание? — Отвратительно, — фыркнул Хёнвон, гнусавя носом. В памяти вновь на безумно быстрой скорости пролетали события вечера. А особенно — скрип колёс, ослепительный свет фар и… его прикосновения, его чёртовы мягкие, крепкие, нежные прикосновения. Настолько нежные, что Хёнвон вздрогнул от их интимности — казалось, будто на секунду они оказались в этом мире в одиночестве, унесясь далеко, в поднебесную, и пересечение их сияющих взглядов на долю секунды создало какой-то особый свет — новое измерение, где они могли бы остаться вместе, наслаждаясь друг другом. Возможно ли было настолько сильно проникнуться им, чтобы за мгновение пережить доселе неведомое, непостижимое чувство? Дрожь в коленях, бешеный стук сердца и… непреодолимую тягу вперёд — к его телу. — И каким именно образом он провинился? — поинтересовался Джухон, делая глоток горячего чая. В квартире по утрам было слишком холодно. — Он чрезмерно заносчив, высокомерен, эгоистичен и самонадеян, — выдал Хёнвон. — У тебя точно температура? — хмыкнул Джухон. — Я в обычном-то состоянии не сразу вспомню о существовании слова «заносчив». Хёнвон грустно улыбнулся. — Сначала всё было даже хорошо. Ресторан он выбрал что надо: с такой мягкой праздничной атмосферой — знаешь, я думаю, мы с тобой могли бы отметить там Рождество или Новый год в других обстоятельствах. Кажется, он был готов заплатить за наш совместный ужин. Приоделся, как на свидание, хотя, возможно, он всегда так одевается — тот ещё стиляга, поверь мне. Этакий богач с замашками дэдди-кинка, готовый тратить толстые суммы денег на первого понравившегося ему красавчика. — Знаешь, я бы не отказался от такого парня, — фыркнул Джухон. — Тебе-то он чем не угодил? Хёнвон закатил глаза. — Ты прекрасно знаешь мою позицию. Я не ищу связей на одну ночь и не горю желанием стать его любовником. — Ты говорил мне, что он выглядит, как модель, — напомнил Джухон. — Ты можешь говорить мне то же самое каждый день, но я всё ещё не хочу переспать с самим собой, не так ли? Джухон покачал головой: чуть выделявшиеся на щеках ямочки выдавали его радостную улыбку. — Вернёмся к теме, — Хёнвон кашлянул в кулак. — Он предложил мне работу в гостинице, как мы с тобой предполагали. И я вроде чувствовал, что могу согласиться, только он… он сказал… — Хёнвон, напрягая память, сощурил глаза, пытаясь вызвать в мыслях услышанные прошлым вечером слова. Однако в этот забитый болезнью мозг вряд ли лезло что-то путное помимо яркого взгляда сияющих глаз Хосока. Его голос витал где-то рядом, вырываясь из подсознания, но больше походил на инструментальную музыку, лишённую лирику — Хёнвон помнил его тон, ноты, звучание, но так и не мог заставить себя вспомнить чёткий образ сказанного. — Что-то глупое, из-за чего мы поссорились. Если честно, я не могу сказать тебе. Может, чуть позже… — То есть вы просто пособачились на пустом месте, я правильно тебя понимаю? — усмехнулся Джухон, едва не выплёвывая чай. Хёнвон кивнул. — Знаешь, я не устраиваю истерик на пустом месте, но… Джухон отчаянно закивал головой. — Ты залепил мне в лицо листком кимчи просто потому, что я чуть не сбил тебя с ног. Хёнвон нарочно громко цокнул, показывая своё недовольство. — Тогда я был пьян. — А вчера? — Захлебнул шампанского, просто чтобы руки чем-то занять. А затем вылетел из ресторана, потому что мне стало невыносимо сидеть напротив этого парня, слишком много мнящего о собственной личности. — Он совладелец крупной сети гостиниц и денег у него больше, чем мы в своей жизни вообще заработаем, — напомнил Джухон. — Он может себе позволить вести себя чуть… распущенно. — Он мне омерзителен. Поэтому я выбежал из ресторана. И ушёл от него — в метро, чтобы он даже не успел меня догнать. Джухон вскинул брови в удивлении. — И что, он не побежал за тобой? Хёнвон тяжело вздохнул. Кашлянул, чтобы скрыть своё сомнение, и посильнее закутал голову в одеяло, чтобы не выдать выступившую на щеках краску. Рассказывать ли Джухону о дальнейшем? Или приберечь этот вечер для своего сердца, чтобы даже в холодную ночь вспоминать тепло его рук и вздрагивать от бесконечно долгого приступа мурашек, ощущая возбуждение от тайны, что он держит в сердце нераскрытой, зачарованной и такой приятной? — Побежал, — ответил Хёнвон. — Но не догнал меня. — И ты нисколько не сожалеешь об этом? Тот покачал головой. — Всего лишь неудачное знакомство. Оно могло произойти с кем угодно. Богатый Сон Хосок, официант в кофейне, продавец рыбы на рынке, либо же турист, которых в моей жизни немало. Я не думаю, что судьба подарила мне вечер с богоподобным красавцем, потому что имела серьёзные планы на нас двоих. Я не очень верю в чудеса Рождества. — А зря, — хмыкнул Джухон. — Ни за что не поверю, что ты жалеешь о вчерашнем поступке. Может быть, стоило дать этому парню шанс? Хёнвон резко закачал головой, что отдалось тяжёлой болью в затылке. Тут же спрятав лицо в ладонях, лишь бы справиться с очередным приступом рези в глазах и невыносимо тяжёлого вздоха, он издал короткий стон и откинулся спиной на подушку. — Я не жалею об этом, — прошептал он. — Я поступил правильно, оставив его одного в ресторане. Пусть подумает о своём поведении. Должна же быть причина, по которой я обиделся на него, не так ли? — Возможно, точно так же, как и должна существовать причина, по которой ты сможешь понять и простить его, — прозрачно намекнул Джухон, допивая свои остатки чая. — Тебе ещё заварить? — он указал на пустую кружку Хёнвона. Тот лениво покачал головой. — Я лучше знаю, что мой поступок был полностью обоснован. Даже если не могу его вспомнить. Однако, как только Джухон удалился из комнаты за новой порцией чая, Хёнвон едва сдержался, чтобы не позволить слезам аккуратно стечь по бледным впалым щекам. Он совершенно жалел о своём решении. И не верил, что мог самолично испортить счастливый вечер, проведённый с самым красивым человеком, которого он только встречал. *** — Ты уверен, что мне не стоит остаться с тобой? — заботливо поинтересовался Джухон, обматываясь вязаным шарфом. Хёнвон покачал головой. — Всего лишь простуда. Я же не маленький ребёнок, — он пожал плечами. — Тебе нужно зарабатывать деньги. Не жертвуй рабочей сменой: ты не виноват, что я заболел. Не утруждай себя. Джухон скептически сощурил глаза, нахлобучивая на голову шапку, тем самым показывая, мол, смотри, как нужно укутываться перед тем как выходить на улицу, чтобы не подхватить простуду. — Ну смотри, — проговорил он. — Если станет хуже, звони мне. Хёнвон не стал с ним спорить и всего лишь кивнул. Хуже стать уже не могло: температуру сбить удалось парой выпитых таблеток — остались лишь слабость, боль в горле и насморк под аккомпанемент ежечасного чихания. В любом случае, поспав днём несколько часов, Хёнвон уже смог встать на ноги и даже пообедать — этими знаменитыми Джухоновскими кимчи, что придало ему сил и бодрости. Весь оставшийся день парень просидел напротив телевизора, листая каналы — он не помнил, когда в последний раз они так долго им пользовались. Вероятно, он в квартире нужен лишь для того, чтобы пялиться в него во время болезни и недомогания. Поэтому уже к вечеру Хёнвон мог с гордостью заявить, что, несмотря на оставшиеся симптомы, уже не чувствует себя живым трупом. — Удачного вечера, — произнёс он с натянутой улыбкой, утыкаясь носом в плюшевую игрушечную акулу длиной около метра — подарок Джухона на Рождество. Сам Хёнвон презентовал другу кактусы в горшках, разрисованных в стилистике зимних праздников — снеговиками, пушистым снегом и домом в отдалении, из окон которого на холодную землю тускло падал свет. Удивительно, как они оба выбрали друг другу подарки в Икее, не наткнувшись друг на друга в магазине. — Тебе тоже, — усмехнулся Джухон, кладя ладонь на ручку двери. — Да мне-то что! — махнул рукой Хёнвон. Он планировал и дальше оставаться дома, сидя перед телевизором с огромной чашкой чая в руках, а как только на часах стукнет десять вечера, забраться в постель и продолжить свой сон. Однако Джухон уже начал его в чём-то подозревать. — Кто знает, какие внезапные идеи взбредут тебе в голову, — только подмигнул он, а затем скрылся за дверью, оставляя Хёнвона в полном одиночестве раздумывать, как правильно интерпретировать его слова. Гид выключил свет в прихожей и, шаркая по линолеуму тапками на пару размеров больше, прошёл к спальне. Только в этой темноте сверкнул какой-то белый плоский предмет, заставив Хёнвона удивлённо обернуться — неужели что-то вывалилось из кармана его пальто? А если это принадлежит Джухону? Он осторожно нагнулся — от каждого движения был риск почувствовать колющую боль в голову, — и поднял с пола крохотный лист плотного картона. Визитка. Он так и остался сидеть на линолеуме в полном недоумении. Визитка, что отдал ему вчера Сон Хосок, мерцала, отражая тускло падающий из спальни свет одинокой лампы, и буквы, выведенные иссиня-чёрными чернилами, сияли, насильно приковывая взгляд. Хёнвон нахмурил брови. Временами он позволял себе верить в судьбу. Но сейчас, лишь небрежно засунув визитку в карман штанов, поднялся с пола и побрёл в комнату. Тоже мне — подумаешь, совпадение. Но, сколько бы он ни пытался играть холодного и бесчувственного, изнутри его прямо-таки распирало предательское любопытство. Этот Хосок заполонял его мысли и сомнения в течение целой ночи простым своим существованием? Разве Хёнвон был из тех, кого очаруешь обыкновенным взглядом, улыбкой, комплиментом? Ему почти тридцать лет, и в своей жизни он повидал достаточно, чтобы, подобно подростку, теряя голову, окунаться в очередную влюбленность, вряд ли сулящую благополучное продолжение. За последний год он встречал достаточно красивых людей, и были среди них те, кто отваживался взять его номер телефона или пригласить на совместный ужин. Только, слабо испытывая к этим потенциальным партнёрам хоть какой-то незначительный интерес, он отказывался, оставаясь в одиночестве. Но что же случилось сейчас? Это ли история о том, как неподступного парня, даже не мечтавшего об отношениях, внезапно очаровывает кто-то особенный, заставляя его переосмыслить все свои жизненные принципы и пойти наперекор здравому смыслу, рискнуть, поддавшись красоте и обаянию, не задумываясь, какие из этого вытекут последствия? Однако, опустившись на кровать, Хёнвон по-настоящему задумался. Глаза его были обращены в мерцающий экран телевизора, но взгляд блуждал далеко в мыслях. Хосок мог не бежать за ним. Хёнвон повёл себя совершенно по-свински, так грубо обращаясь с человеком, что предложил ему не только ужин в дорогом ресторане, но и довольно завидную должность для такого обыкновенного гида, которому повезло стать замеченным в толпе. По крайней мере Хёнвон должен быть ему благодарен. Хосок мог не пытаться угодить ему: например, назначить собеседование и на равных со всеми условиях решить, принять на работу или нет; только он, видимо, с жаром сердца боролся за согласие Хёнвона, предлагая любые уступки, лишь бы тот согласился — и согласился на что? Быть с ним рядом. Просто потому, что в какой-то момент времени по воле случая они встретились возле пустующего дворца и слова Хёнвона очаровали его своим правдоподобием и красноречием… Хёнвон и не подозревал, что способен так влиять на людей — туристы всегда были заинтересованы его рассказами, но чтобы случайный прохожий, вдобавок оказавшийся до невозможного красивым, богатым и испытывающими симпатию к гиду? Хосок мог не спасать его — тогда, у дороги. Мог бы перестать окрикивать его имя, сдаться, махнуть рукой да подыскать себе спутника на вечер поинтереснее. Только он со скоростью света помчался по заледенелой дороге, рискуя замёрзнуть, упасть, сломать кости, преследуя горделивого самонадеянного Хёнвона, бесшумно исчезающего в ночной дымке. Мог не бежать за ним по дороге и не предупреждать об автомобиле… удивительно, что за одну встречу из незнакомцев они превратились в людей, испытывающих друг к другу какие-то неизвестные, но определённо крепкие чувства. И слишком, слишком фантастически: это было взаимно. Хёнвон вновь вспомнил то прикосновение и издал тяжёлый вздох, чувствуя, как подступает к низу живота мучительно тянущее вниз чувство, которое без приукрашивания можно окрестить обыкновенным возбуждением. Тот момент грани жизни и смерти заставил его переосмыслить достаточно многое, и этой ночью он не мог сомкнуть глаз, не представив в мыслях весь вечер в самых ярких — тёмных — красках. Как тогда сказал Хосок? «Я — ваш ангел-хранитель. Прошу, хотя бы выпейте чай. Мне больно смотреть на то, как вы мёрзнете здесь.» С такой заботой, нежными нотками в низком певучем голосе, завораживающем с первого услышанного звука… Ангел-хранитель. Он согревал его в пронизывающий ветер, он подхватил его на волоске от верной гибели. Всего лишь два поступка — но кто знает, что произошло, проведи они вместе на пару часов дольше? В спальне мерцала гирлянда наряженной ёлки, а белоснежные банты и стеклянные шары на ветвях отражали свет лампы под потолком. На полу остались раскрытые коробки из-под подарков, окружённые развязанными лентами и кусками пергаментной бумаги. По телевизору играла милая рождественская песня, напоминая Хёнвону о возможности исполнения чудес — особенно зимой, когда снежинки мягко ложатся на землю, мягко укутывая серый асфальт, а в воздухе стоит аромат свежести, чистоты и непорочности. Ведь сегодня было Рождество… может быть, там, на улице, он, найдя его подсказку, поймает своё счастье или хотя бы притронется к нему, даже если спустя мгновение судьба заберёт свой подарок обратно?.. Рядом с Хосоком он чувствовал себя в опасности; но, как забавно — он никогда ещё не ощущал себя столь защищённым. Поэтому, вглядевшись в выведенные переливающимися чернилами цифры на визитке, он потянулся к прикроватной тумбочке. За телефоном. И набрал нужный номер. *** Улица была переполнена жужжащим гулом людских голосов. Рождественская суматоха, не желая покидать город, вселялась в каждый уголок, призраком просачиваясь сквозь порожек под дверью и щели в окнах. С проводов, натянутых между зданиями, свисали гирлянды, переливающиеся всеми оттенками цветового спектра, что даже в холодную зимнюю ночь согревало прохожих, заставляя их поверить, что они очутились в сказке. Вечерние огни ярко освещали торговый квартал, оставаясь на сетчатке глаза смешанными созвездиями из идеально круглых сияющих пятен, создавая образ космоса, на несколько ночей поселившегося на земле. Хёнвон отошёл от всеобщей толпы, приютившей детей, взрослых, животных, парочек и одиночек. Какофония торговой улицы, смешавшая радостный смех, вырванные из контекста части диалогов, возгласы, тихие щелчки камеры на телефоне, звуки поцелуев, плотным туманом нависала под высокими окнами, превращая выложенные булыжником дороги в зачарованную сцену, по которой будто пустили серый полупрозрачный дым, а Хёнвон… стал её ведущим актёром. Только сложно чувствовать себя главным героем, когда со всех сторон его окутывала толпа, не давая проходу даже на широком проходе. Группа подростков (возможно, немного нетрезвых) проходила по выложенной булыжником улице, распевая популярные песни, и сталкивали прохожих со своего пути, словно ураган, несущий хоть и радостную, но суету. Хёнвон, дёргаясь и вздрагивая от их приближения — и, упаси боже, прикосновений — решил поскорее сбежать на крайнюю сторону улицы, едва не прижимаясь к витринам. Всё ещё чувствуя себя не на высоте — вылечиться за один день оказалось невозможной задачей, — Хёнвон лишь укутывался в шарф поплотнее, натягивая шапку на уши, и уходил с многолюдных открытых пространств, внутри которых бушевал проклятый надоедливый ветер. Однако Хёнвон не поддавался чарующим образам — в любых других обстоятельствах он бы с радостью насладился праздничной атмосферой, проходя по улочке с горячими сладостями, купленными в первом попавшемся фургончике, — но сегодня у него была цель, пусть и не конкретная, размытая, едва ли осуществимая, так что зачем занимать мысли мечтаниями, когда через несколько минут он столкнётся лицом к лицу с реальностью. Хёнвон оглядел себя в стекле витрины ближайшего магазина и горько усмехнулся. Никакого сравнения со вчерашним днём. Полностью закутанный в пальто, под которым прятался тёплый шерстяной свитер, он едва ли видел собственное лицо: покрасневший нос и рот укрыты вязаным шарфом, уши и затылок греются под шапкой, чуть выдавая выбившиеся локоны, а ведь сегодня не самая низкая температура — так, всего лишь ветер разгулялся. Разочарованно хмыкнув, Хёнвон сжал губы в тонкую полоску. Он впервые в жизни по собственной воле выбрался на свидание, но при этом больше походя не на модель, походкой от бедра прогуливающуюся по подиуму и окидывая зрителей презренным взглядом, а на нахохлившегося воробья, с опаской озиравшего по сторонам. Изнутри его всё ещё бил озноб — слабая температура не унималась, борясь с недомоганием; боль в горле вызывала едва слышимый кашель, и сегодняшнее состояние угрожало обзавестись осложнениями. Джухон явно не одобрил бы подобной вылазки, даже если всячески намекал Хёнвону быть чуть более благосклонным к Хосоку и дать второй шанс, согласившись на свидание. Однако Джухона Хёнвон и не спрашивал. Надеялся, что тот слишком поздно вернётся с экскурсии — а там уже парень решит проблемы по мере их поступления. Слегка кашлянув, Хёнвон оторвался от собственного отражения, что было как минимум не в его вкусе этим вечером, и, выдавив улыбку, чтобы придать себе сил, направился к назначенному месту. К дворцу Унхёнгун, с которого всё и началось. *** Голубая подсветка экрана мобильного телефона была, помимо тускло горящих фонарей, единственным источником света у пустынного дворика, сокрытого голыми ветвями старого дерева, упрямо стоящего под натиском пронизывающего ветра. И что только случилось с погодой в это Рождество? Хосок слегка поёжился, пряча нос в высокий воротник: даже с его вечно горящим сердцем сегодняшний вечер казался чересчур холодным. Он сидел на отдалённой лавочке напротив дворца, потягивая чай со вкусом молочного улуна, а на далёком небе уже выступали первые звёзды. Темнело зимой рано, но от предвкушения близившегося свидания его улыбка горела ярче самого горячего солнца. Он вернулся в родной город из Китая, чтобы проведать семью, но до сих пор не известил их, решив появиться сюрпризом под самый Новый год, и пока он прохлаждался, гуляя по улицам города, ставшего незнакомым, успел найти себе человека, который, возможно, имел все шансы уговорить Хосока остаться в Сеуле — теперь уже навсегда. И если вчера выдался их не самый лучший день, с сегодняшним звонком Хосок пообещал себе приложить все усилия, чтобы завоевать доверие Хёнвона. Худощавая, высокая тень появилась перед ним в точно назначенное время — наручные часы едва слышным писком пробили очередные шестьдесят минут, когда послышался легкий хруст — знакомый шаг надломил заледеневшую лужу, сообщив о своём долгожданном визите. Медленно, с какой-то священной опаской пройдясь заинтригованным взглядом снизу вверх, Хосок узнал его — Хёнвона, проявившего благосклонность этим вечером порадовать его своей доселе сокрытой улыбкой и тихим, мягким, но доводящим до мурашек голосом. — Добрый вечер, — прошептал Хёнвон, стараясь не подавать виду, что заболел: гордо посмотрев вперёд, он неосознанно вновь начал играть недотрогу, чересчур горделивого и самовлюблённого, общение с которым ещё надо было заслужить. Он просто не выносил эту черту своего характера, однако та без спроса снова и снова словно лавой сбегала из него, распространяя весь свой нещадный огонь на окружающих. На самом деле, он имел на это право: после вчерашней ссоры он не готов был сразу довериться Хосоку и простить все его слова. Так что оставаться на расстоянии вытянутой руки было бы лучшим вариантом для них обоих, пока они не поймут, чего хотят. — Рад, что ты пришёл, — ярко улыбнулся Хосок, вставая со скамьи. Однако на этом приветствие и кончилось. Он мог поклониться, пожать руку, а будь они на пару шагов ближе друг к другу — возможно, обнять, вот только между ними сейчас нет ничего, кроме холодной ледяной стены, и оба отважились сделать шаг, чтобы её пробить. Хёнвон в ответ лишь слабо улыбнулся, скромно опуская взгляд. Вот и всё — всего лишь пара банальных фраз при встрече, а что осталось на потом? Они пережили ровно двадцать четыре часа друг без друга, явно имея, что высказать в лицо, только при встрече тушевались и зарывались в землю, словно дети малые. А сколько было планов! Прогулка, долгие разговоры, вечер за чашкой кофе под аккомпанемент мерцающих гирлянд… Миллион — и ничего одновременно. Они оба составляли идеальную пару: умели угрожать и давать отпор — мысленно, а как дело доходило до спора в реальной жизни, так молчали, полагая, что, наверное, в этот раз конфликт можно избежать. Дерзость, присущая им с детства, отступала: словно две одинаково сильные волны двух одинаково сильных течений сталкивались в необозримо огромном океане, теряясь перед мощью своего же масштаба. — Твой голос был таким тихим, когда ты мне позвонил, — с лёгкой вопросительной интонацией произнёс Хосок. Он чуть раскрыл воротник, обнажая ветру крепкую широкую шею. Хёнвон нервно сглотнул слюну, залюбовавшись бледной кожей, мерцающей в тусклом свете фонаря. По-новому открытая, словно драгоценный подарок, только ему, Хёнвону, она и вовсе казалась непреодолимо прекрасной. Он старался не сдаваться, не сближаться с ним, но сегодняшний вечер заставлял его пересмотреть все приоритеты. Человек с богоподобной внешностью… ангел и дьявол в одном лице, смотрящий на Хёнвона с коварной улыбкой, и последствия его взгляда могут быть непредсказуемы. Однако как же он чертовски привлекателен в этом тусклом свете одинокого фонаря. — Может, тебе показалось? — пытаясь оторвать взгляд от его шеи, проговорил гид. Тот, как назло, будто бы случайно зацепившись взглядом за какой-то объект сбоку, чуть повернул голову, позволяя Хёнвону заметить выступавшие вены. Резко зажмурив глаза, тот прочистил горло и выдохнул, приходя в себя. Может, это температура так влияет? Почему в этот вечер от одной только мысли о Хосоке возникает возбуждение, а нахождение рядом с ним так и вовсе сбивает с ног, щекоча всё тело холодными мурашками?.. — Как ты провёл этот день? — вроде бы невзначай поинтересовался тот. — Может, хочешь чай? — Хосок указал на стоящий в отдалении фургон с закусками и напитками. Хёнвон покачал головой. Горячий чай не нужен, когда перед тобой стоит сам Сон Хосок. — Не сказать, что это был один из лучших дней, — с горькой усмешкой проговорил Хёнвон, заставив себя хотя бы пару секунд не прерывать зрительного контакта: прятать глаза значит выдать себя с потрохами — можно таким же образом признаться, как сильно, вопреки собственным запретам, его тянет к Хосоку. Сегодня Хёнвон в такой же степени заинтригован Хосоком, в какой ещё вчера его ненавидел. — Почему ты решил позвонить? — тот вскинул брови, делая очередной глоток горячего чая. — Хотел поговорить, — Хёнвон пожал плечами. Серьёзные разговоры всегда представлялись ему мучением. Они вызывали у него дрожь в руках и коленях, а на глаза неосознанно наворачивались слёзы, даже если он прав, не виноват, имеет серьёзные причины обидеться или предьявить претензии — споры и дебаты были для него всего лишь очередным стрессом. Если это было возможно, он их избегал; если же приходилось сталкиваться — сводил к минимуму, но каждый раз кололо сердце, когда признание так и угрожало упасть с бледных и пухлых губ. — Думаю, вчерашний вечер выдался не слишком благоприятным для начала каких-либо… отношений. Хосок усмехнулся и с широкой улыбкой отвёл взгляд — к далёким и недостижимым звёздам. И по этим светящимся карим глазам было так ярко заметно, как вмиг осуществляются все глубоко затаённые в его душе надежды и мечты. Он не удержался от короткого весёлого смешка. Ведь Хёнвон только что намекнул, что у них двоих ещё что-то может выйти. Однако не успел Хосок что-то ответить, как гид тяжело кашлянул, пряча лицо в плотном шарфе. Горло нещадно драло — и с каждым новым приступом кашля оно будто возгорало ярким синим пламенем. Хосок взволнованно протянул свободную руку к плечу Хёнвона, едва не сложившегося пополам от кашля. — Ты в порядке? — Всё нормально, — сквозь выступившие на глаза от боли слёзы прохрипел Хёнвон. — Это всего лишь лёгкая простуда. Не обращай внимания, пожалуйста. Хосок плотно сжал губы. — Когда ты успел её подхватить? — он вскинул брови в сожалении. Будто сам виноват в болезни Хёнвона. — Вчера, наверное, — вздохнул Хёнвон. Ещё и эти предательские сопли, что катятся Ниагарским водопадом каждую секунду его жизни, и бумажных платков едва хватало, чтобы вытирать лицо. — Ходил незастёгнутым по улице? — понимающе улыбнулся Хосок: он и сам когда-то грешил подобным. — Думается мне, — Хёнвон наконец позволил себе ярко улыбнуться, посмотрев Хосоку в глаза, — я заболел потому, что не позволил своему ангелу-хранителю меня согреть. И оба не сдержались от негромкого, тёплого, уютного смеха, не переставая смотреть друг другу в глаза. В их взглядах мелькали искры, отражая звёздный свет, прорезающий тьму необъятного неба. Эти улыбки, вызванные обычной шуткой, обычным воспоминанием, связали их гораздо крепче, чем они только могли себе представить. Сейчас, стоя друг напротив друга и наслаждаясь ароматом горячего чая, они не знали, что звёзды над их головами делали всё возможное, чтобы крепко связать две одинокие судьбы. *** Кто-то с завистью скажет, что это чудо. Познакомиться с человеком случайно, в толпе, будучи всего лишь очарованным его голосом, и тут же пригласить его на свидание — на такое способны только храбрецы. Однако Хосок никогда не причислял себя к робким. Кто-то скептически отметит, что такое бывает лишь в фильмах. За двадцать четыре часа Хёнвон научился его ненавидеть, проклинать, на чём свет стоит, поставив в один ряд с самыми отпетыми преступниками, извращенцами и развратниками, едва ли согласившись услышать и понять его. Они сделали это, чтобы спустя сутки идти бок о бок по холодной улице, взаимно желая стать друг другу ближе. Рискуя коснуться руками, в тайне мечтая о прикосновении, даже если в душе оставались подозрения и сомнения. Этот взгляд искоса, исподлобья, застенчивый, смущённый — они не больше, чем два подростка, счастливо улыбающиеся от возможности провести друг с другом вечер, чем бы это ни обернулось. Кто-то скажет, что это банальная история любви, сто раз прописанная в дешёвых бульварных романах и поставленная на сценах театров — от мала до велика, уже вряд ли способная кого-то удивить. Но разве всегда зрители готовы посмотреть на происходящее глазами героя, хоть на минуту представив, что он реален? И разве они сами откажутся от подобной волшебной истории, когда каждый день одолевает желание отречься от этих надоедливых проблем и наивно поверить, что за окном привычного сухого офиса разворачивается сказка, а среди бесчисленных окружающих их душ в глазах одного незнакомца, что случайно повернулся в их сторону, встретится родной радостный блеск, способный согреть в мороз и стужу… Хёнвон и сам не верил, что в один зимний день поддастся очарованию человека, которого считал если не совершенно чужим, то как минимум не заслуживающим доверия. И, не в силах распознать собственные ощущения, из чистого интереса последует за ним в вечернюю тьму, желая узнать, что же из этого выйдет. — Ты любишь Рождество? — поинтересовался Хосок, когда они в ногу шагали по краю улицы, проходя мимо подсвеченных огнями гирлянды витрин. Из уютных бутиков на них с интересом взирали крохотные ангелы, а из колонок у дверей, украшенных венками, слышались переливающиеся ноты тихих мелодий. — Да, люблю, — ответил Хёнвон, на мгновение залюбовавшись украшениями, напоминавшими ему о собственном доме. Они с Джухоном могли провести день, два, наряжая высокую ёлку, подбирая игрушки под общий интерьер, декорируя место над рабочим столом, кроватью, телевизором, чтобы создать уют в пустой одинокой квартире. Даже холодный ветер, стучащий по стёклам, больше не казался таким беспощадным и пронизывающим — тот крохотный уголок на краю вселенной, собственноручно и с искренней любовью созданный двумя людьми, всегда был наполнен теплотой и ароматом имбирного печенья и барбарисового чая. — Я люблю зимние праздники. Они — одни из тех немногочисленных вещей, спасающие меня из этого круговорота обыденной жизни. — Строишь иллюзии, чтобы вырваться из серых будней? — хмыкнул Хосок, искоса поглядывая на Хёнвона. В руках он всё ещё держал пластиковый стаканчик с горячим напитком, и сладкий запах заставлял окружающих потягивать носом в его сторону, чтобы вдохнуть нотки улуна. — Не вижу в этом ничего плохого, — тот пожал плечами, носом кутаясь в свой шарф. — Знаешь, никто из нас ведь не хочет взрослеть, но почему-то все окружающие смирились с этой участью, а теперь жалуются, что в их жизни нет ничего, кроме бытовых проблем, вереницы дел и надоедливых людей, капающих на мозги. — Всем приходится с этим сталкиваться, — тяжко вздохнул Хосок. — Нам выделены определенные периоды в жизни: вырасти, обучиться, устроиться на работу… И если в течение первых двух позволительно развлекаться и мечтать, то на третьем уже задумываешься о стабильности, чтобы прокормить и себя, и свою семью. Ты погружаешься в заботы, рабочие будни, быт. Вот и остаётся выделять себе время, чтобы почувствовать себя беззаботным ребёнком, радующимся каждой снежинке. Хёнвон посмотрел на мужчину, в жалости закусив губу. Ведь они были ровесниками, так? Почему же гид позволял себе простые радости, ежедневно стараясь искать магию в обыденных вещах, а Хосок поддавался стереотипному представлению о скучной взрослой жизни, считая радость излишней? — Зачем выдавать себе приятные чувства дозировано, считая, что на них не существует права? — прошептал Хёнвон, чувствуя непреодолимую грусть к этому человеку. А вдобавок ещё и носом шмыгнул, утирая свои сопли. Наверное, подумалось Хёнвону, он не слишком привлекательно выглядит сегодня, когда озноб до сих пор покрывает тело мурашками, горло дерёт сухой кашель, а нос течёт, подобно этому ручью в центре города. — Почему люди ограничивают себя в радостных эмоциях? Хосок с горькой улыбкой взглянул на него, но в этом неоне, ярко прорезающем вечернюю тьму, его взгляд казался по-волшебному мерцающим: большие глаза, окружённые крохотными морщинками, были счастливо сощурены, а карие радужки мерцали, отражая сияние улицы. Даже усмешка, играющая на его пухлых губах, казалась такой понимающей, такой родной… Хёнвон поспешил отвести взгляд. Ещё пара минут — и он рискует влюбиться. — Взрослая жизнь предполагает ограничение свободы, — на выдохе произнёс Хосок. — Стоя в пробке утром по пути на работу, не всегда найдёшь поводы веселиться. Добираясь домой час, два, три — вряд ли человек наберётся сил на новые свершения, тем более в тёмные вечера. Ты ведь тоже работаешь, разве профессия не утомляет тебя? Не хочется после тяжёлого дня просто хорошо поесть и лечь спать? — Спорим, что ты всего лишь выстроил в своей голове границы? — скептически прищурившись, выдал Хёнвон. Удивительно, как при этом ознобе и жаре, окутывавшем тело с головы до ног, он всё ещё был способен на сарказм. Хосок засмеялся — может быть, слегка высокомерно, считая, что Хёнвон ещё не вырос из наивных подростковых представлений, однако же во взгляде мужчины читалась искренняя радость. — Хорошо, я соглашаюсь на спор, — ответил он, будучи заранее уверенным, что победит. — Ты утверждаешь, что магию можно найти в каждой вещи? Так полагают только безумцы. Улыбка Хосока в глазах Хёнвона вмиг превратилась из доброй и понимающей в насмешливую и оскорбительную. Да он даже не хотел слышать слова своего собеседника! Обиженно фыркнув, Хёнвон развернулся, наплевав на эту обворожительную внешность: ещё секунду назад она казалась ему красивой, а теперь — не более чем вульгарной. И желание любоваться ею растаяло, как выпавший снег при температуре выше нуля, оставив только грязные лужи, сырую землю и кружащую в воздухе пыль. — Одна неделя, — выпалил гид. Хосок в удивлении вскинул брови. — Одна неделя? — Угу, — Хёнвон плотно сжал губы. — За одну неделю я полностью поменяю твоё представление. Усмешка на лице Хосока не таяла. Наоборот, он ещё больше удивлялся самоуверенности этого гида, с каждым новым диалогом дарившем ему новые сюрпризы. И в этот раз не обошлось без поворота. Хёнвон обиженно шагал по обледенелой улице, спрятав руки в карманы, и не замечал, как сбоку, зачарованный его словами, его красивое лицо внимательно изучает Хосок. Может, в голосе мужчины звучат насмешка, недоверие и намёк на оскорбление… Может, он ведёт себя чересчур нагло и самонадеянно, снова рискуя повторить ошибку и вновь спугнуть Хёнвона или задеть его чувства, даже когда ему дали второй шанс, но в глубине души он испытывает к этому парню больше, чем обыкновенный интерес. И потому позволяет себе лишь незаконно поглядывать на него, пока тот не замечает. Рассматривать его внешность, слушать его голос, неосознанно считать каждый шаг по холодной земле. И играть в холодного неприступного гордеца, которому не особо-то нужно внимание от обычного прохожего — ведь ему по силам соблазнить любого в этом мире. Однако там, в душе, он осознавал, что встретил необычного человека, загадку которого до сих пор не раскусил: и, о господи, он приложит все силы, чтобы влюбить в себя Хёнвона. Чтобы сблизиться с ним. Лишь бы оставить парня рядом с собой. *** Алые, лиловые, белоснежные неоновые вывески над многолюдным проспектом врезались в темноту, кидая полупрозрачные тени на выложенную булыжником дорогу. Народ смешивался, шагая в разных направлениях, и едва ли не сбивал друг друга с ног: с приближением ночи люди покидали свои жилища, решив прогуляться по центральным улицам, взглянуть на фестиваль, празднества, пения и уличные танцы. Хёнвон любил подобные развлечения. Только сегодня, когда горло разрывалось от сухого кашля, а озноб продолжал бить его без остановки, он нисколько не наслаждался яркими нарядами, разноцветными огнями, режущими глаза, и громкой музыкой — с заложенными ушами слушать её было сомнительным удовольствием. Так что, пока они проходили мимо очередной кофейни, Хёнвон на секунду уловил нотки аромата горячего латте, представив, как, наверное, уютно сидеть внутри, вдали от этого шума, и наслаждаться десертом. Сладости всегда заставляли чувствовать его хоть немного, но лучше. Потому он лишь схватил Хосока за рукав и насильно затащил ко входу. — Может быть, по чашке чая? — прохрипел он, вскидывая брови. Тот с радостью согласился. Кафе было обставлено в простеньком и уютном минималистичном стиле: всего лишь одна комнатка с несколькими столами, барная стойка, невысокая ёлка около метра в высоту, украшенная огромными шишками и красными лентами, и всякие мелочи вроде корзинок с конфетами и леденцаим, что привлекали взгляд посетителей. Осмотревшись, Хёнвон понял, что это место идеально для ужина — чуть приглушённый свет заставлял его поверить, будто они с Хосоком сбежали на край света ото всех друзей и знакомых, которые, даже если хватятся, никогда не найдут их. Не найдут парочку, поддавшуюся зову вечерних огней в центре города, чтобы улететь в неизвестность — вдвоём, позабыв про весь остальной мир. Они опустились на свободный столик в глубине помещения, за перегородкой, откуда их не смог бы увидеть даже бармен. Тихая музыка едва долетала до их чувствительного слуха. По телу Хёнвона от смены температуры тут же пробежала волна мурашек, но он до сих пор не был уверен: так ли сильно трясло его от озноба или от того, что Хосок рядом?.. — С кем ты праздновал Рождество? — поинтересовался Хосок, вальяжно облокачиваясь о спинку стула. Похоже, он не переставал играть заносчивого позёра, подумал Хёнвон. Хотя, возможно, он никогда его не играл, а всего лишь им был. Даже сегодняшним вечером уровень доверия к Хосоку был невелик. Этот парень полагал, что образом плохого богатого парня сможет зацепить любого, но Хёнвона от подобного воротило. — С термометром подмышкой, — фыркнул гид, тяжело вздыхая. Хосок улыбнулся и издал пару смешков. — Очень жаль, что ты заболел в такой праздник. Ведь впереди ещё Новый год. Даже два, — задумавшись, выдал он. — Вылечусь ещё, — произнёс Хёнвон. Их разговор, как и вчера, прервала подошедшая официантка, справившись о заказе. Оба заказали себе горячего чая с парой кусков орехового пирога, и как только девушка удалилась, они смогли продолжить беседу. Из-за ароматов травяных заварок и сахарных сладостей в кафе было тепло, но теперь, когда Хёнвон позволил нескольким волнам мурашек окутать его тело от резкого перепада температур, становилось и вовсе горячо. — Джухон вылечит, — равнодушно выдал гид, принявшись рассматривать украшения на столе. Салфетки с рождественским орнаментом, деревянные статуэтки оленей и пара крошечных ёлочек на краю были всего лишь деталями, но в эту зимнюю пору заставляли его улыбаться. — Джухон? — с очевидно скрытым испугом в голосе спросил Хосок. — Мой друг, — Хёнвон улыбнулся, но взгляд его был всё ещё направлен вниз — он просто не был способен набраться сил установить зрительный контакт с Хосоком. Возможно, понимая где-то в глубине души, что начинает привязываться к мужчине, он не мог позволить себе очередную слабость, а потому на все его слова реагировал резко, дерзко, нагло. Хосок, возможно, был птичкой высокого полёта, но и Хёнвон не собирался принижать себя в его глазах, казавшись скромным и уступчивым подростком. Однако, даже не смотря на мужчину, гид чувствовал, как тот словно пытается заглянуть ему в душу: он буквально едва ли не раздевал его глазами, что доставляло огромный дискомфорт. — Мы живём вместе. Воцарилось молчание. Хосок лишь хмыкнул, отводя свой пристальный взгляд — неловко, чуть ли не испуганно. Хёнвон едва слышно расслабленно вздохнул. Пора намекнуть Хосоку, что разглядывать собеседника, словно животное в клетке, как минимум неприлично. — Мы хотели отпраздновать Рождество вдвоём, — тем временем продолжил гид, — но из-за вчерашнего… ужина всё отменилось, — грустно улыбнувшись, произнёс он. На самом деле, это стало одной из причин, по которой сегодня он согласился на вторую встречу. Он испортил себе возможность отметить праздник с другом — их ежегодную традицию, ради шанса сомнительного свидания, которое кончилось так же неудачно. Хёнвон, привыкший доводить дело до конца или хотя бы получать пользу из своих поступков, терпеть подобное безобразие не мог: а потому решил выяснить, кем же всё-таки является этот Сон Хосок, разрушивший его привычное представление о празднике Рождества. — Прости, — покачал головой мужчина, отворачиваясь. Взгляд его упал на украшенную ёлку, что стояла у входной двери. — Этот ужин… Люди порой способны совершать разные виды ошибок. И если вчерашняя — из разряда тех, что можно исправить, я бы с удовольствием воспользоваться случаем. И скромно поднял уголки губ. Хёнвон старался отвести взгляд. Только смущённая мужская улыбка всегда ранила его в самое сердце. И заставляла трепетать от умиления — даже если он понимал, что это всего лишь трюк, чтобы заставить его уступить. А в данном случае — сдаться. — Ну попробуй, — хмыкнул гид, так же расслабленно облокачиваясь о спинку стула. Пытаясь притвориться крутым, он не заметил, как шмыгнул красным носом, позволив парочке соплей упасть на подбородок. «Ну давай, давай, — сказал он самому себе с ноткой укора, — ещё испачкайся, свались со стула, упади в обморок.» И тут же потянулся за салфеткой. — На сегодняшний вечер у тебя есть планы? — спросил Хосок. — Спрашиваю, чтобы не испортить ещё один день твоей жизни. — Нет, — Хёнвон сжал губы. — Главное, чтобы Джухон не узнал о моей вылазке. Он так старался вылечить меня весь день, а я подставил его, выбравшись, а улицу в такой мороз. — Вы с ним довольно близки, — отметил Хосок. — Ну конечно, — Хёнвон пожал плечами. — Разве я могу быть не близок с человеком, с которым провёл свои студенческие годы, которому помог справиться с депрессией? — он издал тяжёлый вздох. — Мы просто два одиночки, спасающие друг друга от этих жизненных проблем. — Иметь близкого человека — чудо, не многим знакомое. Мы не ценим их, пока они рядом с нами, пока они, жертвуя собой, дарят нам заботу и любовь. Как только они уходят, мы уже… чувствуем себя неполноценными. И всегда — виноватыми в том, что своим мерзким поведением спугнули или разочаровали их. Наше стремление к ним бесконечно, не так ли? Прикладывая все усилия, мы стараемся удержать или вернуть их, лишь бы вновь почувствовать тепло, которым они окутывали нас, когда нам было холодно, плохо и невыносимо. Только самая большая боль начинается, когда они уходят, — он вздохнул и нервно сглотнул слюну. Его пустой взгляд был направлен в неопределённую точку на столе, будто, даже находясь в кафе, он витал где-то далеко — и к сожалению, даже не в облаках. А собственных мрачных и тяжёлых мыслях. — Но что же… что же нам делать, — его ладонь была плотно сомкнута в кулак, а блеск в глазах постепенно тускнел, даже если улыбка не сходила с уст мужчины. — Что же нам делать, если этого близкого человека никогда и не было? Нам не за кем бежать. И мы никогда не находимся в поисках. У нас нет оплота, о котором мы думаем в сложные времена. И некому открыть свои слёзы, если приходится до смерти больно. Хёнвон почувствовал непреодолимую жалость к этому человеку. Может быть, на публику он играл надменного заносчивого богача, для которого глубокая связь с чужим, едва знакомым человеком была сродни унижению, пустому времяпрепровождению — ведь дел у него было хоть отбавляй, чтобы мучиться с очередными отношениями и пытаться угодить каждому, — но в душе… в душе он был самым обыкновенным мужчиной, нуждавшимся в человеческой заботе. Особенно — этими холодными зимними вечерами, когда ворвавшаяся в город стужа проникла ему в самое сердце. Хёнвон смотрел на его померкшую улыбку. На большие карие глаза, едва сдерживающие печальные эмоции — фальшивая ухмылка, которую он пытался вымучить, приносила очередную физическую боль — едва ли более сильную, чем моральная. Хосок был одинок. Совершенно одинок. Кто знает, может быть, этим вечером он встретился с Хёнвоном, потому что надеялся найти у него понимание? Поддержку? Правдивые слова, способные слегка взбодрить его и дать надежду? Как Хосок постоянно говорил? «В тридцать лет уже задумываешься о семье и стабильной жизни…» Только это, видимо, и не давало ему покоя. Хёнвон не знал его судьбу досконально, однако чувствовал это: отучившись, повидав свет, найдя приличную работу и добиваясь, в принципе, всего, чего когда-то желал… Хосок всего лишь мечтал встретить человека, с которым ему было бы уютно. Вместе с которым они могли бы построить уютное гнёздышко, чтобы в зимнюю пору прижиматься друг к другу и видеть, чувствовать счастье — в сияющих глазах напротив. — У тебя… — Хёнвон нервно сглотнул слюну, пряча взгляд. Разговор принимал неловкий оборот. Ещё секунду позёрствующие друг перед другом, сейчас они затронули куда более глубокую, серьёзную тему, чтобы усмехаться, отпускать шутки, издеваясь. А потому пелена недосказанности повисла в воздухе, заставив их сжаться — неосознанно, невольно, — погрузившись в собственные мысли. — У тебя нет человека, который поддержал бы тебя в трудную минуту? Который бы принял тебя, раскрыл объятия, когда слёзы так и катятся из глаз? Нет ли родственной души, к которой ты будешь стремиться даже через километры? В конце концов… — Хёнвон понимающе вздохнул, в сожалении вскидывая брови, будто и сам разделял с Хосоком ту же самую боль, — с которым ты проведёшь Рождество? Хосок горько усмехнулся. Хёнвон понимал, что его вопрос, возможно, был чересчур интимным, и если мужчина не ответит на него, он всё поймёт без лишних объяснений. Только и сам Хёнвон мало чем мог похвастаться. Он дорожил Джухоном, но разве их чувства были не более, чем обыкновенной дружбой, платонической любовью — словно любовью двух братьев? С Джухоном они были близкими друзьями, но Хосок, очевидно, намекал на нечто большее. Он искал себе возлюбленного. Словно прочитав их мысли, к столику подошла официантка с подносом, хоть немного, но снимая воцарившееся между ними напряжение. Пожелав приятного аппетита, девушка оставила на столе две высокие чашки чёрного листового чая и тарелки со свежими кусками пирога. Хёнвон чувствовал, как аппетит медленно уходит, но больше инстинктивно потянулся за десертом, решая порадовать себя хоть чем-то сладким. — К сожалению, нет, — хмыкнул Хосок. — Это та самая ситуация, когда знакомых — целый океан, поклонников — море, а родного человека не найти ни на одном берегу. Этот вечер был по-настоящему особенным. Может быть, ветер завывал так же сильно, как и вчера, и может быть, совсем скоро из тучных облаков, прибегущих с юга, посыпят пушистые хлопья снега, а рождественские песни всё такой же ненавязчивой мелодией будут витать над ухом. Может быть, свет гирлянд будет так же весело мигать над окнами и дверями, а люди, собираясь группами, будут радостно петь на улицах, возможно, калядовать, а затем приходить домой и разделять с семьёй вкусный ужин. Город продолжит существовать, принимая новых гостей и прощаясь на каникулы с местными жителями. Привычный хаос никогда не кончится, вот только… Только этот вечер станет по-настоящему… другим. Потому что в сердце Хёнвона закипит новое, доселе незнакомое чувство. Забурлит, словно кастрюля на огне, и пустит обжигающей лавой наружу воду. только в воде этой — и слёзы, и смех, и не исчезающая с лица улыбка. Если бы он только знал, как близок к ощущениям, которых никогда не искал — и как далёк от понимания собственной судьбы. — Мне жаль слышать это, — только и прошептал он, смахивая слёзы ресницами. — Всё нормально, — грустно усмехнулся Хосок. — Ты же не виноват в этом. Порой я сам отгораживаюсь от людей, не давая им шанс. А если понимаю, что влюблён в кого-то… отбрасываю эту мысль, понимая, что у нас вряд ли выйдет что-то путное. Моя работа с плотным графиком, не дающим времени на нормальную, обычную жизнь. Мои загоны, требования, капризы… Всё это только испортит жизнь человека, которого я, к несчастью, полюблю. Хёнвон не любил, когда люди начинали жаловаться ему на жизнь. Он старался избегать подобных разговоров от незнакомцев — кому будет приятно, когда чужой человек выльет свои страдания, если у него самого проблем по горло? Только сегодняшний ужин отнюдь не казался ему похожим на приём у психолога. Хёнвон, наоборот, и сам старался вылушать Хосока, давая ему понять, что полностью понимает и принимает его мысли. — Ужасно, что люди, которые отчаянно хотят найти свою любовь, почему-то страдают от её недостатка. Для некоторых партнёр — это всего лишь обязанность, ответ общественным требованиям. Работа, машина, свой дом и семья… Звучит так стереотипно. Но иногда нам всем требуется обыкновенная искренняя любовь, вопреки чужим запросам. Особенно та, что придёт неожиданно — появится из-за угла и настигнет ураганом, сметая с логичного и беспристрастного пути все наши мысли. Хосок удивлённо посмотрел на Хёнвона. Он было потянулся к чашке чая, но рука так и застыла в воздухе, ощущая лишь тонкий след пара. — Но ведь я не говорил про любовь, — в недоумении проговорил он. Хёнвон понимающе улыбнулся. зажмурив глаза. — Может быть, мы не так давно знакомы. Может быть, я сейчас изо всех сил борюсь с гриппом. Вот только мыслить я не разучился. И вижу в твоих глазах, чего ты на самом деле ждёшь от этого мира в подарок на Рождество. Хосок смущённо опустил голову, давая Хёнвону понять, что тот прочёл его мысли — каждую букву, каждое слово — точь-в-точь, будто те были написаны у него на лице. Только никто не исписывал его кожу чернилами — Хёнвон смог отгадать все эти мысли лишь по одному его взгляду. Протянув руку, он коснулся ладони Хосока, аккуратно сжимавшей чашку с чаем, и пристально посмотрел ему в глаза, искренне улыбаясь. — Разве этот вечер не чудесен? — произнёс гид, облизывая пересохшие губы. Даже сейчас, с сильнейшим недомоганием, трясясь от озноба и утирая нос каждые пару минут, он чувствовал себя на высоте. И в такой же степени красивым, потому что настоящая красота прячется только в радостном блеске в глазах и широкой улыбке. — Возможно, ты прав, — шёпотом ответил Хосок, убирая ладонь с чашки, чтобы крепко схватить руку Хёнвона и переплести их пальцы. Они оба прожили на этой земле около тридцати лет, но ещё икогда не ощущали прикосновения более искреннего и страстного. — Спасибо, что вчера не ответил мне отказом, — произнёс Хосок, облегчённо выдыхая. — Спасибо, что обратил на меня внимание, — томно прикрыв глаза, кивнул Хёнвон, закусывая губы. Сидя в этом кафе, они даже не заметили, как за окном всё темнело и темнело, превращая огромный город в сказочную страну, освещённую разноцветными огнями. Хотя о каком городе может идти речь, когда в их прикосновении рождался целый новый — и такой прекрасный — мир?

***

Как и предугадывал Хёнвон, этим вечером разыграется настоящая снежная буря. Создавалось ощущение, будто погода на праздники решила порадовать городских жителей ранее невиданным чудом — засыпав каждый проспект, мостовую, переход и продрогшую холодную землю белоснежными хлопьями, заставляя людей прятаться под крышами, убегать с открытых пространств, покорно ожидая, пока очередная волна снегопада не пройдёт, позволяя им дойти до нужного здания. Только оставались ещё в мире души, что с радостью бежали навстречу ветру, принимая неуёмную стихию, радостно кружившую по улицам. Зажмуривали глаза, но подставляли лицо падающему снегу, и кружились, раскрыв руки, танцуя, словно вокруг играла музыка, даже если они всего лишь оставались в темноте, даже если вокруг не было счастливых душ, готовых разделить с ними этот волшебный момент. И Хёнвон был одним из таких людей. Понимая, что рискует собственным здоровьем, он-таки вытащил Хосока из тёплого и уютного кафе на улицу, как только заметил на окнах узор, что вырисовывали едва выпавшие снежинки. — Ты уверен, что это стоит того? — с сомнением в голосе полюбопытствовал Хосок, когда Хёнвон, натянув своё пальто и кое-как нахлобучив на голову шапку, взял его за руку, чтобы стащить со стула. Хёнвон только усердно кивал головой, не говоря ни слова. И они оказались на улице. В настоящем заснеженном царстве, где в сумерках виднелись только горящие огни. Словно в Нарнии, подумалось Хёнвону, с её бесконечно простирающимся лесом и одиноким фонарём. Кто знает: может быть, сегодня он и вправду попал в сказку. — Если ты подхватишь осложнения, я буду считать себя виноватым в этом, — напомнил Хосок, вылетая из порога кафе — только перезвон колокольчиков оповестил остальных о его уходе. — Я не могу заболеть, если чувствую счастье, — с улыбкой ответил Хёнвон. Взявшись за руки, они бежали по улице, смотря наверх. Хёнвон не боялся поскользнуться и упасть, он не боялся застудиться, не завязав шарф поплотнее, и уж тем более не боялся пропасть, окунувшись в выдуманную сказку — ведь рядом с ним был Хосок, и они сбежали от всего мира, чтобы встретить эту ночь вместе. Теперь, одинаково разделяя чувства друг друга, они стали хоть на шаг, но ближе — разве часто такое случается с двумя обыкновенными людьми, совершенно не ожидавших подобного от Рождества? Эта ночь стала их особенной. Глаза Хосока, смотревшие на Хёнвона так зачарованно, пока тот кружил по улице, пытаясь поймать снежинки перчатками, когда те мгновенно таяли, пока тот подпевал песням из колонок, едва заметно танцуя, и пока тот держал мужчину за руку, словно они были двумя родственными душами, которым не позволялось расставаться ни на секунду… Эти глаза ещё ни разу в жизни не были так радостно прищурены. Никогда в жизни ещё не было так больно и приятно от собственных ощущений. Эти карие глаза буквально заглядывали в душу Хёнвона, что, поя и танцуя, вырывалась наружу из хрупкого тела. Его руки, крепко сжимавшие ладони Хёнвона, держали, возможно, самый ценный груз в жизни. Худощавое высокое тело за пару вечеров стало на миллионы километров ближе, и если ещё вчера они, боясь друг друга, стесняясь, не решались сказать хотя бы одного приятного слова, то сегодня они были готовы улететь вместе на край света, лишь бы продлить это мгновение. Хосок улыбался. Смеялся, пусть и без причины, шутил, даже не по делу, пел, щурил глаза. Он никогда бы и не подумал, что его улыбка может быть прекрасной, но Хёнвон открыл ему глаза на многое. Теперь, когда они бежали мимо многочисленных витрин, Хосок, случайно обернувшись, застал себя в интимном, откровенном моменте: рот широко раскрыт, белые зубы беззащитно обнажены, нос слегка сморщен, а ямочки на щеках так и раздирают кожу — только больно совсем не было. Его глаза прищурены так, что зрачки едва проглядывались, но вместе с тем глаза ярко горели в настоящем ликовании. Из серьёзного взрослого человека на один вечер он превратился в мальчишку, радостно играющего в снежки во дворе со старым другом. И от Хёнвона не мог ускользнуть этот счастливый вид. Естественно, от проницательного взгляда молодого мужчины, умевшего заметить магию в каждом моменте, разве мог убежать взгляд человека, почувствовавшего восторг от обычного снегопада?.. Держа его за обе руки, Хёнвон заглядывал в глаза Хосока, сегодняшним вечером показавшихся ему самыми красивыми в мире. Этот парень, искавший в мире лишь заботы и поддержки, ещё вчера вызывавший в нём только презрение и ненависть, сегодня показался ему самым волшебным, наивным и беззащитным существом в мире. И если был на свете единственный человек, готовый принять его и крепко обнять, чтобы тот больше никогда не чувствовал холод, то им и был сам Че Хёнвон.