Семейные ценности

      Родной дом встретил Тсуну тишиной. Дверь не скрипнула, половицы не издали ни звука. На плите стояла кастрюля, кипящая на медленном огне, на кухне горел свет, но сам воздух казался каким-то неправильным. Липкий, почти забытый, оставленный в прошлом страх медленно оплетал все нервные окончания мужчины. На негнущихся ногах он стал подниматься по лестницы.       Почему Киоко его не встретила? Где Сайко?       Мозг судорожно перебирал самые страшные из возможных вариантов.       Их нашли? Обнаружили враги семьи? Похитили или уже убили? По мере приближения ко второму этажу переставлять ноги было все сложнее. Что он будет делать, если наверху увидит залитый кровью пол и два тела?       Тихий всхлип заставил Тсуну почти взлететь по лестнице.       Неужели не опоздал?!       Дверь комнаты Киоко была приоткрыта, свет полной луны был виден даже в коридоре. Всхлипы доносились оттуда же. Тсуна бесшумно поднялся, надев в пути перчатки, и заглянул в комнату.       Его дорогая дочурка, трогательная улыбчивая Сайко задыхалась от слез, сидя в дальнем углу, а в центре комнаты мерно покачивалась его не менее дорогая и любимая жена. Лицо Киоко было искажено в посмертии. Теперь отчетливо чувствовался неприятный запах… В Тсуне словно отключили эмоции. У него была важная цель: защитить дочь, вывести ее из этого места. Подойдя к Сайко, он присел рядом и притянул к себе девочку, пряча ее лицо в своем плече. Он прижался щекой к ее макушке и стал ласково перебирать мягкие волосы.       — Обезьянка, забирайся ко мне. И не смотри никуда, хорошо?       Наверное, Сайко действовала на рефлексах. Она протянула руки к шее Тсуны, прижимаясь всем телом. Тсуна подхватил ее и быстро покинул комнату, прикрыв дверь за собой. Сайко была сейчас важнее. Этот день должен был стать одним из редких счастливых дней, но обратился в настоящий кошмар для его дочери. И для него.       В комнате дочери Тсуна включил свет, уложив Сайко на кровати. Ее заплаканное лицо заставляло любящее сердце Тсуны болезненно сжиматься. Он целовал чужие ладошки, гладил Сайко по волосам и что-то тихо рассказывал, отвлекая и убаюкивая.       — Мама, — шептала Сайко. — Папа, почему мамочка… Почему мама…       Тсуна задавался такими же вопросами.       — Спи, обезьянка. Спи.       Добавлять пламя гармонии для того, чтобы Сайко уснула, было нечестно, но правильно. Свет в спальне дочери Тсуна не стал гасить. Он спустился вниз, выключая плиту, а после пошарил руками по карманам, найдя начатую пачку сигарет.       Тсуна крайне редко курил.       А сейчас ему было необходимо хоть что-то, чтобы руки перестали дрожать. С трудом сумев совладать с зажигалкой, он глубоко затянулся и медленно выдохнул дым обратно. Закололо сердце, которое вдруг, словно взбесившись, погнало кровь очень быстро. В глазах темнело. Тсуна, пошатнувшись, сделал несколько шагов к холодильнику и оперся о него спиной, а после медленно сполз по нему на пол.       Сигарета не приносила удовлетворения, не приносила облегчения — вообще ничего не приносила! Только въедливый запах никотина оседал на языке. Сайко спала, убаюканная пламенем, а вот Савада не мог спать. Перед глазами его было мертвое лицо его милой и чудесной Киоко, которое в свете луны приобрело еще более пугающий вид. Возвращаясь в Японию, Тсуна надеялся провести несколько замечательных дней с семьей. Вдохнуть запах мягких рыжих волос его любимой женщины, насладиться ее теплом и заботой, устроить романтическое свидание или просто посидеть дома — он скучал все это время и жаждал встретиться с Киоко.       Живой Киоко.       Время шло, запах, устаканившийся в комнате, медленно стал добираться и до первого этажа. Нужно было что-то делать с трупом, проветрить комнату и найти прощальную записку. Видимо, Киоко было что сказать, раз она решилась на такой поступок. Сил подняться у Тсуны не было. Он нашарил слепо телефон в брюках и разблокировал его экран. Перед глазами все плыло, а картинка была нечеткой и неясной.       Тсуна сморгнул и неверяще коснулся щеки.       Он плакал. Безмолвно плакал, даже не чувствуя этого. И, словно в наказание за столь позднюю реакцию, Тсуна ощутил, как его пронзает невыносимая боль, перерастающая в пустоту.       Сколько раз он видел смерть? Вот так лицом к лицу, близко?       О, множество раз!       Но именно сейчас он ощущал, что все виденное ранее было ничем по сравнению с одной единственной смертью, смертью человека, которого он так глубоко и сильно любил много лет. Киоко была частью его личности, его второй половинкой, необходимой для жизни. А теперь…       Пальцы не слушались, пока Савада старательно набирал короткое сообщение. Старший брат, Рёхей, должен был знать о случившемся. Для него это будет удар не меньше.       «Киоко повесилась».       Грудь стала сотрясаться от нервных смешков, быстро переходящих в истеричный смех, который Тсуна заглушал ладонью. Старший брат имел все основания хорошенько ударить своего зятя. Или даже избить. Неожиданно телефон в руке завибрировал. Номер был незнакомым.       Тсуна взял трубку, проявив всю силу воли, чтобы голос звучал уверенно, как обычно:       — Да, слушаю.       — Я буду через несколько часов. Жди меня. Я помогу тебе со всем. Не занимайся этим в одиночку, — раздал указания знакомый голос. Этот голос множество раз указывал Тсуне, что делать или не делать, заставлял его проходить через все круги ада, а сейчас был тем, кто почти мгновенно, словно только и следя за своим учеником, предложил свою помощь.       — Реборн… — голос у Тсуны звучал жалко. Вся его собранность пропала, стоило ему услышать голос Реборна.       — Просто жди.       И отключился. Савада не чувствовал в себе сил подняться. И все же их пришлось найти. Тсуна очень не хотел, чтобы записку, если та была, нашел Реборн. Он вернулся в комнату, где все еще висела некогда живая и улыбчивая Киоко, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не вверх. Быстро обыскав комнату, на подоконнике Тсуна увидел аккуратно написанное письмо.       В этом была вся Киоко: прилежная, аккуратная.       Захватив предсмертную записку, Тсуна покинул комнату, снова закрыв ее. Каким бы сильным он ни был, Савада не был всесильным.       Тсуна сел за кухонный стол и развернул письмо.       «Дорогой Тсуна, я очень устала. Я знаю, что ты стараешься изо всех сил ради нас с дочерью, но этого мало. Я живу в постоянном страхе и напряжении. И чувствую себя одинокой даже рядом с дочерью. Она похожа на тебя, мне сложно так жить и дальше. Психотерапевт, эти постоянные цветы, деньги — ты заботишься и обеспечиваешь нас всем, но тебя нет. Я вышла замуж за тебя, а не твою семью. Я ненавижу ее, хотя и знаю, что не имею на это права.       Ты бросил меня с ребенком в Японии, занимаясь своей работой. У тебя не было выбора в работе, но у тебя был выбор в отношении меня. Вы с братом поступили очень эгоистично, решив, что все будет правильно, если… Неважно. Я знаю о всех ваших делах, но остаюсь в стороне. Это очень тяжело, Тсуна. За усталостью я растеряла чувства. Нана-сан была последней, кто меня поддерживал. Емитсу, как и ты, эгоистично сбежал. Твоя мама была великой женщиной.       Я — не она.       Сегодня день рождения Сайко, мне очень жаль, что приходится так поступать именно сегодня, но в другой день ты приедешь нескоро, если приедешь до Рождества. Я так долго не проживу.       Извинись за меня перед Сайко. Я ее очень люблю.       Хотела бы я сказать, что не обвиняю тебя, но тогда я бы соврала. Не бросай Сайко ради той семьи. Ей нужен отец, а не глава семьи.       Я ухожу потому, что сделала неправильный выбор, когда вышла за тебя замуж.       Я ухожу потому, что ты не смог меня спасти.       Это твоя вина. И тебе придется с ней жить.       Савада Сасагава Киоко».       Когда Реборн влетел в дом, Тсуна перечитывал эти строчки не в первый раз, словно желал выучить наизусть, запомнить на подкорке. Савада даже не дернулся, не вздрогнул, когда киллер оказался рядом.       — Где она?       — Комната справа наверху, — бесцветно отозвался Тсуна.       Реборну больно было видеть своего несгибаемого ученика таким. Произошедшее казалось чем-то из фантастики. Семья Савады была всегда такой целостной и счастливой. Тсуна бережно хранил каждую фотографию жены и дочери у себя, всегда заливисто смеялся, когда говорил о них, и смотрел с глубокой неисчерпаемой нежностью на девушку, которую так старательно завоевывал много лет. Когда Киоко была беременной, Савада вел себя как помешанный. Он окружил ее такой заботой, что иногда Киоко злилась на него и пыталась приструнить. Тсуна ласково касался ее сначала плоского, а после заметного выпуклого живота, поглаживая горячими руками, и целовал мягкую кожу. Он ждал рождения дочери так, словно это был единственный смысл его жизни. А теперь Савада Тсунаеши сидел блеклой копией себя самого на кухне.       Когда Реборн получил мгновенную пересылку от Рёхея, он не думал ни секунды. Все миссии не стоили ничего, когда ставший ему другом и близким человеком ученик переживал сильнейшую в жизни трагедию.       Реборн хорошо постарался, прибрав комнату. На улице уже стояла похоронная машина Вонголы, куда он погрузил тело. С этим они разберутся завтра, а сейчас Тсуне требовался отдых. И поддержка. Присев рядом, Реборн коснулся невесомо чужого плеча.       — Расскажешь?       Тсуна помотал головой.       Реборн достал откуда-то флягу, тут же открывая ее, и впихнул в руки Савады. Пахло чем-то крепким. Тсуна сделал первый большой глоток, тут же поморщившись и шумно выдохнув. Алкоголь пробирал и обжигал горло. Побултыхав флягу, он стал мерно напиваться.       Это был единственный раз, когда Савада Тсунаеши напился без памяти в абсолютной тишине, а Реборн ему это позволил. Утром Тсуна натянул насквозь лживую улыбку, скрыв всю свою боль за ней, и спрятал письмо, надеясь, что Сайко его не найдет.       Так у Тсуны и Сайко началась новая жизнь, в которой уже не было ни Киоко, ни счастливой семьи, а были лишь безжалостные обвинения Сайко в сторону Тсуны и бесконечные напоминания о произошедшем в день, когда ей исполнилось десять лет, и Тсуна, который принимал каждое слово и погребал себя под чувством вины. Постепенно с плеч Савады этот груз смог снять Реборн, ставший самым близким, после Киоко и Сайко, человеком для него.       Но все это было далеко после того дня, когда Савада Киоко наложила на себя руки.