Город тысячи слов

Арнуил. Северная долина, окрестности Марр. К.01.012.05.17.

Когда на твоём веку голод, эпидемия, две войны, две революции, что и послужили причинами тех самых войн, начинаешь иначе смотреть на окружающий тебя мир. Привычные вещицы приобретают совсем другую ценность. Казалось бы, обычная неаккуратно слепленная свечка никак не способна заставить сердце рыдать, но, оказывается, может. Смотришь на эту кривую уродину и вспоминаешь товарища, что освещал такой же кривой свечкой путь гротах Исаильфа. А что насчёт белоснежного платочка с желтыми пятнами? Глядя на него, больно становится. Эта никчёмная тряпица, которой только пыль можно выпирать, когда-то спасла одному магу жизнь. Но тот всё равно покинул этот мир. И даже тот счастливый белый платочек не помог ему. У каждого предмета в этой старой лачужке была своя история. Выкинуть хоть что-то, означало предать память. Фарвэ остался один, только он нёс эту память через года. И каждый день ноша становилась всё тяжелее, она начинала давить на его старческие плечи. Внешне эльфы не старели, но это не означало, что они вечные. По эльфийским меркам Фарвэ уже давно старик, причем очень древний. Ходил он с трудом, опираясь на резную трость. Кожа на руках стало тонкой, почти прозрачной. Единственный целый глаз потускнел от тяжести увиденного за столько лет. Второй глаз Фарвэ потерял на последней войне. Точнее, его украли. Взяли да вырвали. Настолько кто-то хотел обладать его силой, настолько кто-то хотел заполучить в свои руки дар богини грома и молнии. Сейчас Фарвэ было больно смотреть на все эти вещи в его хибарке и вспоминать былое, тяжело было дышать этой пылью, что бережно укрывала весь антураж серым ковриком. Эльф уже давно не брал метлу в руки. Да и зачем? Годы-то уже вот-вот возьмут своё. Не было сил здесь находиться, устал. Взяв трость, Фарвэ не спеша вышел во двор, залитый солнечным светом. Зелёная некошеная мурава тихо шелестела под его босыми ногами, роняя на больную кожу капельки холодной росы. Горластые пташки, что так любили этот дворик, всё никак не умолкали и пели наперебой. Эльфа они любили. Он никогда не жалел для них зерна или хлебных крошек. Споёшь ему красивую песенку — он водицы ключевой в глиняную тарелочку нальёт и на крылечко поставит. Животина его не боялась в отличие от людей и прочих рас. Шёл Фарвэ медленно, как позволяла старость. Рядом с ними бежали два кролика, и пыхтел старый ёж, нахватавший себе на иголки целую охапку листьев. Рядом с лачужкой в тени могучего дуба стоял небольшой сарайчик с вечно открытой дверью. Почему открытой? А потому что ничего ценного там не было. Кому нужны мешки с овсом, да ещё и такого низкого качества? Ни один конюх таким свою клячу кормить не станет, да и та просто есть не будет. Но у Фарвэ был другой конь, не такой как все лошади. Колдовской конь — подарок богини Скии. Животина громадная: в холке два метра ровно. На голове белая широкая полоска, на ногах белые чулочки, скрывающие мощные копыта. Грива у коня богатая, да и хвост тоже. Эльф не ленился и находил в себе силы каждый день расчесывать их. А какие у этого красавца глаза! Коня того звали Гром. Фарвэ, будучи ещё юнцом, окрестил его так потому, что, когда конь нёсся галопом, топот от его могучих копыт превращался в гром. Эльф любил этого коня. Больше жизни любил. И не потому, что привязался к нему, а потому, что Гром понимал всё, что тот ему твердил. Речь его понимал. Едва Фарвэ подошёл к сарайчику, как вороной жеребец сам вышел к нему. Гром нежно ткнулся эльфу в плечо и терпеливо ждал, когда тот с трудом поднимет руку и проведёт сморщенными пальцами по его густой гриве. — Доброе утро, братец, — тихо сказал Фарвэ, перебирая длинными пальцами чёрные пряди конской гривы. — Настал мой день, дружок. Гром замотал головой. — Знаю-знаю, что не хочешь. Давай, не будем. — Фарвэ нежно провел ладонью по белой полоске на морде лошади, и тот успокоился. — У меня к тебе просьба будет. Исполнишь? — Гром с минуту подумал и, фыркнув, дав своё согласие. — Я тебя отпущу. Вернись к хозяйке. Служи ей верно, как служил мне. Пройдет время, и ты услышишь мой зов. Явись на него, где бы ты ни был. Меня ты там не найдешь, но встретишь того, у кого будет мой глаз. Помоги, кем бы он ни был. Могу я на тебя рассчитывать? Гром ничего не ответил, лишь голову опустил и вновь уткнулся Фарвэ в плечо. — Ну, вот и хорошо, — прошептал эльф. – Пора. Не могу уже, больно. Проводи-ка меня до крыльца, а там я сам дойду. Фарвэ одной рукой держался за сильную конскую шею, а другой опирался на тросточку. Гром шёл медленно, держа голову низко, чтобы эльфу было удобнее. По дороге пожилой охотник спотыкнулся, но конь не дал ему упасть. — Эх, спасибо, братец. Не держат меня уже ноги, — горько усмехнулся Фарвэ. Гром привёл его к крыльцу. Он бы вошёл вместе с ним в лачужку, да в дверь не проходил. — Дальше я сам, — сказал эльф. Опираясь на трость и стену, Фарвэ с горем пополам добрёл да продавленной кровати и лёг, убрав трость за изголовье. В доме было темно: маленькие оконца скрывали плотные пыльные шторки. Свет достигал эльфа только через щели в древесной крыше. Но и он вскоре померк. Всё померкло. Свет исчез, несмотря на то, что глаза были открыты. Его душа не канет во Тьму, не отправится в Костяной дворец — нет. Фарвэ был слишком дорог Ские, чтобы она так просто отпустила его. Над лачугой сверкнула молния, и раздался оглушительный гром. Небо заволокли свинцовые тучи. День обратился в ночь. Богиня грома и молнии сама явилась к нему в последний час. Дева с черными крыльями и серебряным луком, из которого метает молнии, возникла на крыльце старой хибары. Гром, топтавшийся во дворе, громко заржал и встал на дыбы, приветствуя свою хозяйку. — Ступай, — сказала богиня грома и молнии. Конь поклонился ей и помчался прочь, но остановился у частокола. Не мог он так просто оставить друга. Дева вошла в хибару. Молний над крышей принялись водить хоровод под удары грома. Даже колдовской конь такого не видел, хоть и служил богине Ские сколько себя помнил. Так она прощалась с верным другом, так она прощалась с Фарвэ. Если бы Гром мог, то непременно бы проронил слезу скорби. Конь опять встал на дыбы и заржал. Его крик, а иначе не назовёшь, был переполнен тоской и болью от потери. Душу его объяла печаль, а в сердце вкралась пустота. Весь мир разом померк, потерял всю прелесть и красоту. И только та просьба, о которой Фарвэ попросил перед смертью, была единственной отрадой для ноющего сердца. Он еще мог услышать зов близкого друга.