неосторожно выдыхая

Есенин вообще-то был очень лёгким человеком с первого взгляда. Таким приятным, тёплым, незамысловатым и бесхитростным, но всё это лишь казалось. Напоите блондина портвейном из ближайшего супермаркета или налейте рюмочку самогона — вмиг расскажет вам свои самые грустные стихи. Именно расскажет, не прочтет заученные строки, не продекламирует. Расскажет, как грустно ему становится, слушая «Отчего так в России...», как грустно смотреть на сорванные и разбросанные одуванчики, на новости об изнасиловании женщин в ленте, на уличных грязных котят. Тоскливо слушать правителя, тоскливо, тоскливо, тоскливо… Но вся тоскливость прикрывается, а в некоторых моментах и вообще куда-то исчезает, как рисунки паром на холодном стекле. Как он сам говорит: «При тяжелых утратах И когда тебе грустно, Казаться улыбчивым и простым — Самое высшее в мире искусство.» Володя просыпается ровно по будильнику, выключая гимн любимой страны (он не совсем любим ею, видимо, с женщинами вообще не вяжется), комкает листки со стихами в портфель, носки тоже натягивает — смешные и длинные, любимые. В квартире по-утреннему прохладно, отчего у Маяковского мурашки по коже идут. Внезапно к нему стучатся. Напористо, словно не боясь что костяшки можно расшибить. Вова хмурится (он это постоянно вообще-то делает, но сейчас ещё сильнее), открывает, стоя в домашних штанах, майке и смешных носках. — А у тебя облако в штанах сегодня по-особенному выделяется. Серёженька улыбается, хмуря по-хитрому нос. В школьной рубашке и с наушниками в кармане. Владимир хлопает глазами. Ещё раз. Ещё. Не пропал. Живой, стоит рядом. — Тебе чего? — Пошли. — Не понял. — А ты пойми, оглобля! Вова фыркает. — От кого слышу, пастушок. — Ой-ой-ой, тьфу! — Не плюйся мне тут своими коровьими плевками, заразу разнесешь. — Не плюйся, не плюйся… Ты тогда вообще замолчи, а то всю улицу коммунистическим настроем и революционной силой заразишь. — Главное чтобы ты всю страну деревенщиной не заплевал. Так чего хотел? — Пошли в школу. — С тобой? — Ты ещё кого-то видишь? — Не хочу я. Подумают ещё, что я с тобой вожусь. — Слышишь, футурист, стремитель к новому и будущему, фуражку в руки и пошли в школу. Подумают - не подумают, с тобой и так никто толком не общается, твоей Лиличке похер, а с моими странностями уже свыклись. Маяковский хлопает перед ним дверью. Выходит через пятнадцать минут с конфеткой «Ромашка» для Серёжи. Только из-за приличия. — Алгебра. — Английский, едрить вашу в дышло… - ну не любит он иностранные языки, не любит. — Даже ругаешься по-селянски. Есенин демонстративно разворачивается и цокая небольшими каблучками, открывает дверь в школу. Золотые кудри, кажется, улыбаются вместе с губами обладателя. — Володя, только не перестарайся на следующей неделе. Маяковский вздыхает. — Ты тоже. Только сено в школу не при, пожалуйста. Каблучки цокают ещё раз и кудри скрываются за дверью. Волнуются.