Посоветуй что получше

      Ему снится свиная кровь чаще, чем что-либо ещё.       После того случая в туалете, когда он в буквальном смысле искупался в крови, всякий раз укладываясь спать, Федя не надеется увидеть что-то приятное. Если раньше этим «чем-то приятным» был зачастую Дэн, потому что всё было выдумкой и так проще было отключиться, то теперь он стал персоной нон грата в мире его сновидений и воображения.       Федя просто не простил бы себя, если бы вырисовал его образ, за которым обязательно последовало бы взаимодействие, зачастую запретное, бесконтрольное. Он мазохист, но не сумасшедший. Такие шутки, какими бавится Дэн, не прощаются. Во всяком случае, не разобравшись. А Денисенко к себе не подпускает, чтобы можно было оправдать его поступки скрытыми мотивами.       Но такое не оправдывают.       Федя перебирает на ладони серебряные монеты, чтобы, в случае необходимости, знать себе цену.       Чтобы в следующий раз быть на чеку.       К таким снам готовым быть невозможно. Особенное, если начинаются они с приятного. С длинных рук в светлом джемпере из лёгкой нити, двухдневной небритости, заинтересованного взгляда, искреннего голоса, который не уносит ветер, поэтому ты прекрасно его слышишь даже в рассаднике деревьев… А потом всё это исчезает и появляется демон. У него острый подбородок, залитые кровью глаза и яд, капающий с языка; руки — не руки вовсе, а плети с острыми шипами, тогда как тело единственное, что остаётся знакомым. Но к нему прикасаться нельзя и никогда не можно будет, — умрёшь, сгоришь изнутри до мелкого пепла. Даже если считаешь, что получишь от этого самое большое удовольствие жизни, нельзя. Понимаешь, но всё равно хочешь дотронуться…       Просыпаться с гадливым разочарованием в себе — норма. Избавляться от утреннего стояка — совсем мерзко.       Чтобы разочароваться в своём существовании достаточно одного затянувшегося ночного кошмара.

***

      Федя ждёт вечера, целый день не выбираясь на улицу, лишь для того, чтобы отказаться от ужина с глазу на глаз. Он не меняет футболку, желая нагнать наиболее помятый вид, который уж точно отпугнёт любое ухаживание. Всё равно спокойная жизнь не для него; сегодня окончательно съехал отец, чем и продемонстрировал, что отсутствия источника стресса не избавляет вас от его последствий.       Федя и рад был бы закрыть на всё глаза, да это больше не приносит покоя.       Отныне он будет бодрствовать круглосуточно, копить насыщенность синяков под глазами и думать о своём единственном сексе, чтобы больше не хотелось.       Макарову мало нужно для того, чтобы забыть хорошие моменты жизни, как выяснилось. Встреча со Стасом была чуть больше суток назад, а ему уже казалось, будто всё вокруг переменилось, и вместе с боевым настроем Феди сошло на нет и желание Стаса на настоящее свидание. А почему бы и нет? В четырёх стенах создаётся впечатление, будто знаешь всё на свете. А ещё прирастаешь к дивану и порастаешь мхом.       Если не вздёрнуть, не разжечь спичку под задом, чтобы припекло не понарошку, так можно и спустить в унитаз то, чего так не хватает преждевременно отошедшим в мир иной. Жизнь.       Стас и не подозревает, насколько вовремя он появился в жизни Макарова. А, может, как раз-таки что-то знает, отправляя эсэмэс, вместо того, чтобы подняться в квартиру, даже вместо звонка. Скинул пару слов и выпал из онлайна, не реагируя на просьбы Феди встретиться с ним наверху.       Федя напрягся: ему не нравилось, что с первой же минуты всё пошло не по плану. В своей башне на седьмом этаже он ждал принца для педантичного, выдержанного удара по выстроенным надеждам, а там уже, за закрытой дверью, его касаться уже ничего не будет. Ну, погорюет сам немного над своей нерешительностью, но жизнь от этого не изменится.       Он так и не узнает, что могло быть иначе и, скорее всего, в скором будущем так же будет сновать в неведении, потому что отступив раз, он сможет сделать это снова, постепенно закрываясь в своей раковине. Друга, который Лера, а может и не Лера, больше за спиной не было, чтобы толкать на всякие чудачества, а значит, не было больше смысла в их команде-из-каптёрки. В конце концов, о чём не знаешь, по тому не плачешь.       Только Стаса на косе (в данном случае, эсэмэсками) силком не затащишь, поэтому, минуту потоптавшись в гостиной, Федя психанул и вылетел из квартиры. Ладно уж, не развалится; он приехал к нему прямо под самый дом, а Федя ещё хочет, чтобы вдобавок поднялся в квартиру, только ради того, чтобы получить неожиданный отворот-поворот. Совсем ожесточал. Так, поди, пройдёт время, и вообще на людей станет бросаться, как загнанная пинками собака.       Ослепительное будущее.       Стас не глушил мотор. Его старенький шевроле, кажется, был собран под уникальную модель, — не камаро и не нова, но с низкой посадкой и новеньким молдингом. Для улиц украинского города сойдёт. Федя оценивает только потому, что останавливается, выйдя на пару размашистых шагов испод козырька подъезда, поглубже засунув ладони в карманы на молниях. Ждал у моря погоды, так сказать, потому что Стас даже окошка не приоткрывает, чтобы побеспокоиться за причуды своей избранницы. Федя с этими сказочными сравнениями скоро обеспечит себе место у Поплавского заочно, но ничего не может с собой поделать.       С мыслями о Стасе он сам себя не узнает.       Это смешно, но Феде ничего не остается, как открыть дверь и сесть в машину. Хочется злиться на Стаса за то, что так просто вытянул его из бережно охраняемого коробка, но падает на сидение бережно, будто машина на его имя записана. А дверью-то то как мягко хлопает, загляденье просто. Футболка на нём и правда подрастянулась, но к телу вот-вот прилипнет из-за проступивших меж лопаток капелек пота…       Стас, в отличие от него, слегка принарядился: накинул поверх джемпера темный пиджак, оставаясь верным стилю комфорта и удобства, застегнул на запястье оковы металлического браслета часов, возможно, надел кроссовки с девственно-белой подошвой или даже классику, Феде не видно. Ещё ему не видно масляных разводов на шее, но манящий запах заполняет весь салон и Макаров даёт голову на отсечение, — так Стас раньше не благоухал. Для него купил, небось?       Не осознаёт, что разглядывает его в царившей тишине; как ведёт взглядом от кисти левой руки, лениво покоившейся на руле, по рукаву пиджака к раскрытым краям и подсобравшейся кофте на талии; утыкается в разведённые коленки и ловит блеск хронометра, моргая.       — Думал, мы отправимся на пробежку? — камень в огород спортсмена, не прогадать.       Федя сглатывает, бросая косой взгляд на жалкие тряпки, в которых выбрался из дома для крышесносно-отпугивающего эффекта, будто уже забыл в чём шатался и бил баклуши весь этот день. Теперь идея распрощаться с потенциальным партнёром (как-как, но другом Макаров по различным причинам уж точно не собирался его нарекать) в домашних обносках не показалась юноше такой уж и привлекательной. Рядом с вырядившимся парнем хотелось соответствовать, может, даже, получить пару-тройку хвалебных откликов о его наряде и не меньше одобряюще-разглядывающих взглядов, а потом, если бы всё сложилось лучшим образом, даже услышать просьбу уделить ему ещё минуту своего времени…       Да-а, Федя, запросы у тебя, что надо. А появляются-то как оправданно-вовремя, просто чудо. Ещё скажи, что во всём вина Стаса, и цены тебе не будет.       Тихо бесится, на себя же причём. А выгребает его больное дерьмо кто? Правильно, Стас.       — Я никуда не поеду.       Забавно, потому что он уже почти сросся с креслом. Его голос прозвучал уверенно, даже резковато, но тело оно слушало свои рецепторы. А рецепторы говорят: нравится. Нравится запах — никакой приторности, одна лесная свежесть, и, если разбираться, то цитрус, орех, — нравится машина. Нравится поза Стаса, — казалось бы, ничего такого, водитель сидит себе за рулем, даже не едет никуда, а у Феди мелкое перегорание и поршни с ума сходить начинают. Нравятся его глаза, направленные отныне не куда-то через лобовое, а прямиком на Федю, в Федю и сквозь него, если такое возможно.       Может у Стаса тоже день не задался, а может у него не задался Федька и вся эта мутотень ему тоже не упёрлась. Но он не срывается, мониторит дыхание; медленно скручивает корпус, чтобы уделить всё внимание Макарову.       Чтобы эти губы ещё вечность молчали, сука, потому что Федя не контролирует своё дыхание так же хорошо, как это делает Стас. И взгляд он тоже, с-сука, не контролирует.       — Ты хорошо подумал?       — А было над чем?       Стас на секунду дёргает бровью.       Удивил? Феде некомфортно. На нём нет понтовского джемпера и штанов из дышащей ткани, чтобы ему было комфортно-и-уютно. На нём чёртовы спортивные «бананы» с зимней полки и всё больше липнущая к телу футболка оверсайз. Феди нет в его квартире, в конце концов, и ему не ком-форт-но, поэтому любая эмоция на лице Стаса лишь больше нервирует. То, что он его выводит на эти эмоции, это он бессознательно, но остановиться — никак. Вот вы хоть раз пробовали остановить лавину? Вот и у Феди приблизительно те же шансы.       Стас узнаваем даже за всем наведённым лоском и в новой локации, и сталь в голосе, которая уже была замечена Федей, не пугает, а интригует, пуще прежнего, к слову сказать, но было что-то ещё. Это что-то высматривало в нём зияющую дыру, и Макаров не смог бы избежать этого взгляда, даже если услужливо открыть для него дверцу авто.       Его мысли недосягаемы, Федя точно знает. Он в раннем подростковом возрасте уже проверял себя на слабость сознания к чужеродному чтению мысль, думая какую-то редкую пошлятину за семейным ужином, но никто из родителей так и не посмотрел на него с шоком перекошенным лицом и не пожурил пальцем за извращения, вертящиеся на уме. Перепроверять не стал, стрёмно было, знаете. В четырнадцать лишиться своего добра пострашнее потери папиного портмоне. А Стас будто в воду глядел, распознавая обиду за оборванный вчерашний поцелуй раньше, чем Федя сам в ней себе признался.       Однако, Макарову и правда не над чем было думать усердно. Но это он сейчас готов об этом твёрдо заявлять, а ещё пару минут назад не стал бы так резво рубить концы.       — Значит, ты для себя уже всё решил?       — Решил.       — И не передумаешь?       — Не передумаю.       Стас понимающе поджимает губы, кивает. Слова выстреливали из Феди, как из пулемёта, а глаза боялись, будто впервые увидели этот самый пулемёт, наставленный на него.       Вольно, Федька, Стас стрелять не будет.       Стас?       — Тогда позволь мне сделать одну вещь, после чего мы распрощаемся. Раз ты так серьёзно настроен не уступать себе в своём же выборе, я просто удостоверюсь, для себя, что этот выбор правильный. А дальше каждый своей дорогой. Идёт?       Ну вот опять: Стас и его вопросы, не требующие от Феди участия. Он даже, Макаров спорить готов, не нуждался в его ответах и на предыдущие вопросы, ведь что бы он не сказал, Стас всё равно предложил бы ему сделать ту самую «одну вещь», это по его взгляду было видно. Был ли Федя полностью причиной этих горящих отчасти недобрым глаз или, всё же, что-то подлило масла в огонь до их встречи, как он и предполагал, наверняка знать не мог, но и оторваться от них сложная задача. С ними Стас становился ещё более взрослым и зрелым, по сравнению с каким-то там старшеклассником.       Взрослый и зрелый...       Федя едва не ответил молчанием.       — Что ещё за…       — Я тебя поцелую.       Федя заалел, как тепличный помидор, моментально. От внезапной волны возбуждения (это было сказано с таким властным подтекстом, блять) и весомой доли возмущения, он фыркнул на манер характерного жеребца, ломанно усмехнувшись.       Поцелуешь, ага, как же. Раньше нужно было думать, когда шанс на блюдечке преподносили. Теперь всё, благотворительность ушла в коммерцию, ищите новую комиссионку. Здесь кое-кто решил набить себе цену…       Стас врывается в личное пространство, обрывая бессмысленный поток мыслей. Зря Федя отвёл взгляд, думая, что может этим позлить близ сидящего человека; рука, скользнувшая над коленом во внутреннюю сторону бедра, красноречиво свидетельствовала о том, что позволение было прошенно лишь для отвода глаз. Стас намеревался осуществить задуманное в любом случае.       Бесило ли Федю такое поведение? Да. Возбуждало ли? Тоже да.       Это ненормально. Это по-новому.       Ему думалось, что вчера просто показалось. То, что разыгралось в душé от разговоров, касающихся лично его, а потом вспыхнуло на мгновение то, что заставило поцеловать, — Федя уже разбирал на причины и следствия следующим утром, после дурного сна и на расстроенные новостью об отце чувства, разнеся всё в пух и прах, без шанса на апелляцию.       Сейчас случилось снова: что-то в нём отозвалось на действия Стаса. И это не только сексуальное влечение, хотя оно начинало переполнять края.       И так тоже впервые.       Федя замер, как сурок, в ожидании того, что случится дальше. Рука Стаса сначала невесомо, потом с лёгким нажимом ласкает его ногу через штаны большим пальцем, не двигаясь ни на миллиметр выше: как легла чуть ниже середины бедра, так и осталась там. Дразнила неопределённостью, Федя отметил это про себя. Намотал на ус. А потом заметил наклоняющегося к нему корпус и вновь усмехнулся скептично.       Не осмелится.       Его ещё не целовали парни. Парни в принципе не смотрели на него, как на объект вожделения, так что тут можно говорить об отсутствии всякого контакта, основанного на взаимности. Даже сейчас…       Федя не проявлял инициативы. Всё, хватит, напробовались: с Дэном не вышло, а с Полиной так вообще переусердствовал. Так и с самим Стасом не срослось поначалу. На горьком опыте выживает, такие дела. Ещё и откусить чего может, вы уж подумайте лишний раз, прежде чем подходить к нему, когда он не в духе.       А Федя не в духе, если вы не заметили. Сегодня вообще не его день, и, вместо того, чтобы исправляться к вечеру, всё только усугублялось. Он терял и без того неуверенный контроль ситуации, не понимая, что не владел ею ещё со вчерашнего дня. Ещё до встречи со Стасом, как таковой. А теперь к нему, в пространство между шеей и подголовником, пробирается чужая рука и укладывается на позвонки, секунду массирует. А потом опаляет жаром всей ладони разом.       Между лицами нет больше расстояния, кислорода, здравомыслия.       Стас целует не сразу, касаясь разомкнутыми губами губ неподвижного Фёдора. Он будто испытывает себя, а не бедного мальчика-гея, давая себе навскидку куда больше времени, на которое был способен в реальности. Поэтому льнёт к жарко выдохнувшему пловцу, как в холодную воду с головой, чувствуя, как переламываются их носы. Фигурально. Чтобы Стас его обидел... Федя готов ещё немного посопротивляться, буквально на остаточных силах.       Вспоминает, что они у него во дворе, и сейчас даже восьми вечера ещё нет. Люди ходят! Люди смотрят в окна и мусорят на лавочках.       — Увидят… — выжимает он, едва-едва умудряясь высвободить губы от нарастающего напора чужого рта.       Но глаза даже на секунду удержать открытыми не может, потому что пусть его хоть сам отец сейчас увидит, его целует паре-ень и ему это нра-авится. Пиздец как нравится, если совсем честно.       Стас — это не Лера, не Полина, не воображаемый Дэн и не случайный парень из клуба. Стас напористый, сильный, знающий свои желания, занимающийся любимым делом. Федя не уверен, но подозревает, что если у Стаса есть любимое дело, то он к нему подходит ответственно, выполняет на высшем уровне. А поцелуи — это он умеет. Макарову хоть и сравнивать особо не с кем, чтобы вот так наравне, но тут шибко опытным быть не надо. Всё само собой чувствуется. Губы пылают и умудряются сохранять на себе все прикосновения.       Стас — мужчина, и он руководит. Не даёт увернуться Феде, сцеловывает новые слова. Убрав руку с бедра, он направляет его лицо обратно к себе за подбородок, а того будто подменили: Федя ведёт коленом в сторону, на коробку передач, отнимая ступню от резинового коврика, и чувствует, как прогибается поясница.       Губы снова в плену чужого, прекрасного рта, хотя сказать, так нужно сказать, попросить, чтобы рука вернулась. Стас углубляет поцелуй языком, наклоняя голову на бок, но не прекращает втягивать в себя чужие губы, как если бы хотел завладеть ими здесь и сейчас, безвозвратно.       Стас высасывал из него все соки. Федю вело от его напора, мужской силы так, что он готов хоть сейчас отдать ему все вожжи. Мол, дерзай, дальше сам, я пас.       Как мило, что ты вообще считаешь, что был у руля, Феденька.       Стас отрывается от губ так же неожиданно, как бросился на них.       Федя даже больше ощутил себя мелким сопляком рядом с ним, разгорячённым, широкоплечим и, возможно, уже чуть менее злым, чем до этого, возмущённым и перечущим; то, что вцепилось в черноволосого невидимой лапой, отпустило. Стас растянул губы в улыбке, оседая обратно на своё кресло, выдыхая через нос так, будто выпускал сигаретный дым.       Или запах Феди, который вдохнул и держал в себе всё это время.       Думал, что ошибся. Что Федя сам не знает, гей он или нет, не потому, что выбора мало было и поэкспериментировать не нашлось с кем, а потому что жить скучно стало. Решил родителей побесить, блеснуть нестандартностью в школе или, что вероятнее всего, в интернете. А, нет.       Целовался он с ним ещё робко, но с чувством. Так не поддаются при поцелуе с парнем, если есть сомнения в том, что тебе может понравится. На самом деле, Стас не был провидцем и мыслей не читал; он просто варился в этом котле дольше фединого. Сегодня геи не особо скрываются: они дерзкие, как феминистки, хотя трусы на голову им натягивают чаще, чем их самих, а так мало чем отличаются от остальных. Мы идём в Европу каким-то невъебически ухабистым путём, который не закончится для сознания людей даже через годы после подписания соглашения.       Федя для Стаса — редкая птица. Даже сейчас он смотрел на него взъерошенным птенцом, которого внезапно столкнули с гнезда, а он уцелел. Стас может и ошибаться, но просыпающийся в Феде ребёнок не был единственным его сокровищем; добираться до чертей будет увлекательно.       — Ну что же ж… Пока.       Федю нужно было привести в чувство, это уж точно, а то расплылся бы лужицей от теплоты в груди. Приголубили на мгновение, а он уже благодарен, что ужас. Ужас быть таким, Федька, где прежняя решимость себя всего этого лишить? А, спрашиваю?       Стас не спрашивает, а Федя ничто без его вопросов. Он ещё витает в облаках из поцелуев, позабыв о всех своих намерениях, за которые, похоже, не так и горой. Щелчок автоматического замка слабо приводит его в чувство, — оказывается, ранее были предприняты меры предосторожности. Чтобы не сбежал.       Федя не настроен больше спорить. И даже уйти готов, если так надо. Конечно, совсем скоро его накроет с новой силой, и тогда уже дело обретёт серьёзные обороты, но сейчас об этом не думалось. Он цепляет пальцами рычаг на двери.       — И оденься поприличнее перед тем, как вернуться. У нас столик не в пивнушке забронирован.       Как жаль, что полумрак автомобиля не позволял увидеть чётко ничего дальше линии ремня. Федя старается разглядеть, но вынужден довольствоваться лишь закусанной изнутри губой и лёгким прищуром глаз, которым на него взглянули, то ли поторапливая, то ли упрашивая остаться для продолжения начатых приятностей. Федя улыбается, как дурачок, щёлкая рычагом для открытия двери.       Его тянуло к губам Стаса сильнейшим магнитом, но он принимал правила игры. Вот только что это была за игра? Всех секретов Макаров знать сейчас не хотел.