Драконья кровь

Нынешний закат над Миэрином был особенно прекрасен. Солнце, почти наполовину севшее за дальнюю кромку Скахазадхана, придало перине кучевых облаков нежный золотистый цвет. Даже из-за реки его лучи всё ещё били так ярко, что Дейнерис поневоле приходилось прикрывать лицо ладонью, защищая глаза. Уже почти целый месяц это её единственное развлечение — стоять по вечерам на балконе и любоваться тем, как город мало-помалу окутывает пелена ночи. С момента её возвращения в Миэрин прошло два месяца, но ещё раньше Дени пришлось отказаться от прогулок за пределами Великой пирамиды. Прогулка от покоев до террасы и обратно — вот и всё, на что её теперь хватает. Дейнерис уже не раз благодарила богов, что в молодости они никогда не одаривали её двумя детьми одновременно. Непомерно раздувшийся живот, который нельзя было скрыть уже никаким токаром, даже самым просторным, вытягивал из неё все силы. Ноги отекли, постоянно ломило спину и поясницу. Дени только и оставалось, что ожидать, когда же подойдёт её время и все эти муки наконец закончатся. В таком состоянии она не чувствовала охоты даже заниматься делами и потому без особых угрызений совести переложила все обязанности на плечи своих советников. Одному только Даарио Нахарису, как деснице, позволено время от времени навещать её, но с недавних пор Дени почти не могла выносить его компании. Говорит-то он о делах, но на уме у него совсем другое. Слишком уж часто его взгляд скользит по её животу, слишком часто Даарио смотрит на неё с сочувствием и желанием быть ближе, и королеву это только отталкивает от него. Если именно он — причина этих её бед, то пусть лучше искупает свою вину толковым исполнением обязанностей, а не сочувствующими взорами. От Верных Щитов, как Дейнерис окрестила троих чемпионов на должность её личных телохранителей, толку ещё меньше, чем от Королевского совета. Она велела портным сшить им одежду на один и тот же лад — хламиды до колен с гискарской гарпией на груди и чёрные плащи с изображением дракона Таргариенов, — но и только. Понимая, что трём вчерашним гладиаторам из бойцовых ям рано или поздно наскучит целыми сутками сидеть вместе с ней в пирамиде, Дейнерис позволила им гулять по городу с утра до ночи. Вот они и проводят дни где душе угодно, а в пирамиду возвращаются лишь под вечер, предоставляя королеву самой себе. Долгое время такое решение даже устраивало Дейнерис. Она боялась, как бы однажды её стражники не перерезали друг друга, но страхи эти оказались напрасными. Прошедшие благодаря ей через обряд побратимства, Верные Щиты уже вскоре умудрились стать лучшими друзьями. Но близости с самой Дени им это не прибавило — она по-прежнему не знала о них ничего, кроме их имён и оружия. Конечно, в этом мало удивительного: она всё-таки женщина и не может разделять с ними их интересы, присущие любому воину из бойцовых ям Миэрина. Но согласно условиям боёв, победители должны служить ей всю оставшуюся жизнь. Неужели ей и в Вестерос придётся плыть с людьми, о которых она знает наверняка только то, что их оружие никогда не пронзит её сердце? Чуткий слух Дейнерис различил позади шаги и громкие голоса, и она слегка вздрогнула от неожиданности. Именно от неожиданности — не от испуга. Легки на помине. Её телохранители, повинуясь приказу, всегда возвращались в пирамиду с заходом солнца. И ужинали они всегда только здесь, в покоях, где Дейнерис ещё пару месяцев тому назад заседала вместе с советниками. Как она могла забыть об этом? Должно быть, великолепие заката выбило всё у неё из головы. Дени тяжело повернулась на затёкших ногах и направилась к выходу с балкона, подпирая спину обеими руками. Огромный живот, колыхавшийся под складками одежды, казалось, опережал её собственные шаги. Кинорт, Менаро и Артоксар уже готовы были усесться за стол, где стояли три блюда с едой и кувшин вина, но при виде королевы замолчали и дружно ей поклонились. — Кровь моей крови, — произнёс Менаро. Артоксар и Кинорт просто кивнули в такт его приветствию. Дейнерис ответила таким же кивком, безмолвно позволяя им занять табуреты за столом и приступить к ужину. Сама она ещё никогда не разделяла трапезу со своими телохранителями, понимая, что не сможет стать такой же частью их маленького общества, как они сами друг для друга. Ей были чужды разговоры о боях, убийствах, вине и любовных утехах — обо всём, до чего эти трое были большие охотники. Порой за эти недели она даже удивлялась, как ей вообще могла прийти в голову эта идея с боями в яме Дазнака. Живот внезапно пронзила мгновенная боль от удара изнутри. Дени чувствовала такие толчки неоднократно на протяжении этого дня, но ни один толчок не был настолько сильным. Вскрикнув, она пошатнулась. Чтобы не упасть, ей пришлось присесть на табурет во главе стола. — Что с тобой, кровь моей крови? — Кинорт неожиданно приподнялся со своего табурета. Дени даже удивило такое беспокойство. — Ничего страшного, — отозвалась она, осторожно проведя рукой по животу. — Ребёнок толкнулся, только и всего. Её слова почему-то заинтересовали Менаро, который только что закончил жевать большой кусок вяленой конины — своего любимого лакомства — и запил его парой глотков вина. — А ведь тебе скоро рожать, — заметил он бесцеремонно. Вот уж точно дотракиец: те даже к своим кхалам обращаются как к равным себе. — Может, всё-таки скажешь, от кого ты беременна, кровь моей крови? В Миэрине-то судачат что-то насчёт тайного любовника или самого Красного Бога, чья жрица тебя воскресила. Так кто из них говорит правду? Дейнерис сомкнула брови. Никто в пирамиде не осмеливался обращаться к ней подобным образом. Любого человека, который позволил бы себе такую дерзость, она велела бы тут же обезглавить, и глазом не моргнув. Но Менаро — её кровный всадник, да к тому же дотракиец по происхождению. Гневаться на него бессмысленно. — Никто. Но им простительно, ибо они не знают правды. Я беременна от моего законного супруга, короля Закатных королевств. — Дени постаралась сказать это как можно твёрже. — Мы с ним разделили ложе накануне того дня, как я улетела в Миэрин. — Она нарочно закусила губу, давая Менаро понять, что больше не намерена откровенничать. Какое-то время за столом царила почти полная тишина. Дейнерис перестали беспокоить толчки в утробе; она могла бы встать и уйти наконец, но сидеть на удобном табурете и дышать свежим воздухом с террасы было так приятно, что она решила с этим повременить. Всё равно ей потребуется добрых несколько минут, чтобы доковылять до своих покоев. Артоксар уплетал за обе щеки второй кусок ягодного пирога — он, как уже знала Дейнерис, вообще был любитель сладкого. За два табурета от него Кинорт неторопливо ел жареную ягнятину, которую закусывал хлебом и запивал вином. Их лица хранили спокойствие, в отличие от лица Менаро. После отповеди Дейнерис он приобрёл до странности хмурый вид, даже ел без прежнего аппетита. Осушив свою чашу с вином до конца, он устремил на королеву тяжёлый и задумчивый взор. — Твоим детям повезло, кровь моей крови. Если они и впрямь рождены не от недостойной связи, их ждёт великолепное будущее. Можешь мне поверить, кровь моей крови: я-то знаю, каково быть сыном не того родителя. В его грубом, гудящем голосе слышались нотки застарелой досады и грусти. Это удивило Дени не на шутку. Сама не зная зачем, она протянула руку и коснулась его грубой, мускулистой руки, которую от локтя до запястья пересекал застарелый рубец. Кожа у Менаро от природы медная, но оттенок имеет смуглый, почти как у Стального Кулака, а сама рука вдвое толще, чем у королевы. — А чьим сыном был ты, Менаро? — спросила Дени тоном неподдельного участия. Ей вдруг захотелось услышать историю жизни этого хмурого гиганта с наполовину синими волосами. Менаро вытянул ноги под столом и запустил пальцы в крашеную часть своих кудрей, спутав их ещё больше обычного. Тем временем Артоксар запил пирог второй чашей вина и, сыто икнув, приготовился слушать. Его примеру последовал и Стальной Кулак. Часто ли между ними происходят подобные разговоры? — мимолётно подумала Дейнерис. — Я мало кому об этом рассказывал, но я по рождению — кхалакка, сын кхала Мархо, — прогудел он. Кхалакка? Неужели он не врёт? Даже забавно: сын кхала стал кровным всадником заморской королевы. — И как же ты очутился в бойцовых ямах Миэрина? — не удержалась Дени от вопроса. Менаро пропустил этот вопрос мимо ушей. — Кхал Мархо был так огромен и могуч, что о нём говорили, будто он может голыми руками остановить своего жеребца на скаку. Лет тридцать тому назад он со своими людьми грабил некую лхазарянскую деревню. Ему приглянулась там одна девица — да так приглянулась, что он отбил её у своих кровных всадников, хотя те до этого успели её покрыть не меньше одного раза каждый. Знакомая ситуация. У дотракийцев подобные истории в порядке вещей. — Она была так красива? — Хотя это маловероятно. Представители ягнячьего народа красотой обычно не отличаются. Взять хотя бы самого Менаро: привлекательным его отнюдь не назовёшь, в отличие от Артоксара Нута. — Не особенно. — Шапка спутанных волос Менаро колыхнулась, как на ветру. — Он решил не убивать её после утех, а оставить при себе в качестве рабыни. Звали её Ллиуэла. Через пару лет она умерла, дав жизнь сыну кхала Мархо. Этим сыном был я. Говорили, будто я своей головой и плечами разодрал её чрево, когда выходил на свет. Должно быть, это не так уж далеко от истины. Иногда Менаро напоминал Дейнерис давно умершего Дрого, только ещё выше ростом. Среди дотракийцев такие гиганты встречаются не так уж часто. — Кровные советовали моему отцу убить и меня: растоптать конём или оставить в степи во время очередного перехода. От овцы не может родиться конь, говорили они — и не только они. Но кхал Мархо был тогда ещё молод, а я — так уж вышло — был его первенцем. Он запретил кровным всадникам трогать меня и даже дал мне титул кхалакки, хотя все ему советовали взять себе жену из дотракийского народа и зачать другого сына, чистокровного жеребца. Когда мне было два года, он внял этим советам, женившись на дотракийской женщине. Она и родила ему сына — Браго, которого тут же признали новым кхалаккой. Это противоречило обычаям, но отцу пришлось согласиться. — А ты, кровь моей крови? — Дейнерис поймала себя на мысли, что очень внимательно слушает этот рассказ. Даже странно: Менаро Свирепый никогда не внушал ей сочувствия. — Что тогда стало с тобой? Менаро задумчиво провёл пальцем по своему длиннейшему шраму на руке. — Я рос изгоем для всего кхаласара. Сыновья воинов моего отца не хотели дружить со мной, потому что моя мать была женщина из ягнячьего народа. Пастух, ягнёнок, сын овцы — вот лишь некоторые из прозвищ, которыми награждали меня. Даже мой брат смотрел на меня свысока, но никогда не лез первым, иначе я его жестоко бил. Мне повезло: я уродился таким же силачом, как отец, и мог избить любого, кто задирал меня в одиночку. Когда мне исполнилось десять, он подарил мне аракх, и с тех пор меня стало опасно дразнить даже нескольким мальчишкам сразу. — И как же ты попал в Миэрин? — Дени особенно интриговал именно этот вопрос, хотя история детства Менаро была не менее интересна. — Очень просто, кровь моей крови. Когда мне было тринадцать, на кхаласар моего отца напал другой кхал — Харро. Отца ранили в битве стрелой, а меня захватили в плен и позже, как и многих других, продали в Залив Работорговцев. Меня приобрёл хозяин ямы Грацца. Там-то я и научился махать аракхом ещё получше, чем прежде. Ведь в ямах мне довелось прожить на два года больше, чем в кхаласаре. Замолчав, Менаро плеснул себе ещё вина и осушил чашу буквально одним глотком, но Дени сомневалась, что им овладеет хмель. После таких воспоминаний опьянеть помог бы только целый кувшин, не меньше. — У тебя была тяжёлая жизнь, Менаро Свирепый, — озвучила она свои впечатления вслух. — И я испытала в детстве и отрочестве немало злоключений, потому понимаю тебя, как никто другой. Я не стану презирать тебя только потому, что ты родился не чистокровным дотракийцем. Только сейчас Дени заметила, что её ладонь до сих пор лежит на руке Менаро. Он осторожно поднял эту ладонь своей, огромной и мозолистой, и его смоченные вином губы дотронулись до бледной кожи, оставив на ней влажную красноватую печать. — Я буду предан тебе до конца своих дней, кровь моей крови. — На миг его голос стал почти таким же приятным, как у Артоксара. — И твоим детям тоже. Кто-то опять толкнул Дени изнутри, словно отзываясь на это обещание. Она привычно приложила свободную руку к животу. — Боюсь, моя королева, я не могу похвастаться такой же красочной историей, как наш брат. — Кинорт Стальной Кулак был единственным, кто до сих пор не гнушался называть Дейнерис по титулу, а не на манер кровных всадников. — Я-то родился простым рабом дома Кваццаров, а в бойцовые ямы меня и моего приятеля продал господин, увидев, как мы боремся друг с другом. Нам тогда было по двенадцать лет, и он посчитал, что в качестве гладиаторов мы принесём ему немалый барыш. Что ж, он не просчитался… по крайней мере, в отношении меня. Что сподвигло его на эти откровения — желание выслужиться передо мной или нечто другое? — А что стало с тем твоим приятелем? — Его убили на арене год спустя. — Кинорт со злостью мазнул зубами по нижней губе. Тоже ничего особенного. Если только этого приятеля не пришлось убить ему самому. Ради того, чтобы выжить, гладиаторы могут прикончить в бою кого угодно. Но именно поэтому Кинорт, получивший прозвище Стальной Кулак, жив и сидит сейчас перед нею здесь, в Великой пирамиде. Дени помедлила с ответом, и этим воспользовался доселе молчавший Артоксар Нут. Похоже, сегодня на откровения потянуло всех её кровных всадников, по очереди. — Раз уж такое дело, можешь выслушать и мою историю, кровь моей крови. Она не более затейлива, чем у нашего гискарского друга. — Бархатный, с напевным акцентом голос летнийца завораживал, не в пример грубому голосу Менаро. — Я увидел свет на острове Голова Ящера — самом восточном из Летних Островов. Отец мой был купцом, как и многие другие наши сородичи, а мать вела хозяйство во время его отлучек. Я не был старшим в семье — до меня родились две мои сестры, — но был первым сыном. После меня мать родила ещё четверых детей. Подросши, именно я стал ходить с отцом на его корабле и помогать ему. Возможно, сейчас я бы сам торговал пряностями и янтарным вином, а моим оружием был бы лук из златосерда, а не трезубец, если бы однажды, когда наш корабль шёл близко от Наата, на нас не напали пираты с островов Василиска. Слово «Наат» живо напомнило Дейнерис о Миссандее. Родной край её подруги и советницы не раз подвергался набегам пиратов — всё с тех же злополучных островов Василиска. Во время одного из них в плен попала и сама Миссандея, которую позже продали в Астапоре Кразнису мо Наклозу. Уж не постигла ли Артоксара подобная участь? Этот вопрос Дени задала вслух, и чернокожий воин не замедлил ответить на него утвердительно. — Мне на то время было семнадцать, кровь моей крови, и я неплохо стрелял из лука, но лучников на корабле тогда было меньше обычного. Пираты тоже понесли потери, но всё же умудрились перебить половину нашего экипажа, а другую половину, в том числе и меня, захватили в плен. Я был закалён морской жизнью, да и силой боги меня не обделили, потому меня продали хозяину бойцовой ямы Дукора. Это Астапор, где была рабыней и твоя Миссандея. Когда мне велели избрать новое оружие, мой выбор пал на трезубец. Этим-то молодцом, — Артоксар метнул любовный взгляд на своё оружие, прислонённое к стене, — я и прорубил себе дорогу из Астапора в Миэрин, где последние годы выступал в Великой яме Дазнака. Дени едва заметила, что он прекратил свой рассказ. Почти убаюканная его чарующим голосом, она прикрыла глаза и только чудом ещё не задремала прямо за столом. — Что с тобой, кровь моей крови? — Менаро, сидевший ближе всех к Дейнерис, нарушил её блаженное оцепенение. — Всё… всё хорошо. — Вздрогнув, Дени приоткрыла сонные глаза. — Я просто… — Она не договорила, не желая выказывать свою слабость перед кровными всадниками. Пусть они и приоткрыли ей завесу собственного прошлого, но она всё же их королева, а королева должна быть сильной при любых обстоятельствах. Дейнерис упёрлась каблуками в пол, намереваясь подняться и отправиться к себе в комнату, но не сумела даже выйти из-за стола. Живот, внутри которого стало подозрительно тихо, камнем тянул её вниз, и преодолеть его тяжесть Дени в нынешнем состоянии было не под силу. Всё тело её словно превратилось в желе. Она даже не успела ничего произнести, когда Менаро неожиданно встал на ноги и очутился с ней рядом. Две огромные мощные руки, некстати напомнившие ей о кхале Дрого, подняли её в воздух не без труда, но бережно, будто сокровище. Осознавая, как неподобающе выглядит со стороны, Дени хотела приказать Менаро поставить её на ноги, но язык отказывался ей повиноваться. Впрочем, Менаро с такой тяжестью справлялся неплохо — во всяком случае, он ни разу не пошатнулся, хоть и шёл не спеша. Что делают Кинорт и Артоксар, Дейнерис уже не видела. Лишь краем сознания она ощутила, как её спина коснулась собственной постели, перед тем как провалиться в окончательный сон. Во сне этом она сидела на загривке Дрогона, привычно хватаясь за гребни, и чувствовала во всём теле непривычную лёгкость. Живот её вновь был плоским, как ещё год назад, а облачена она была в серое походное платье с серебряной брошью в виде дракона — точь-в-точь так же, как нарядилась для битвы на Ступенях. И точно так же, как много лет назад, во время отвоевания Вестероса. Но те земли, над которыми, радостно скрежеща, сейчас парил Дрогон, Вестеросом определённо не были. Под драконьими крыльями один за другим проносились Вольные Города. Лисс, Тирош, Мир, Пентос, Браавос — Дени видела их так же отчётливо, как если бы смотрела на географическую карту. Ей хватало одного лишь взгляда, чтобы разглядеть с небес любой город, как бы далеко он ни находился. Она видела красные черепичные крыши Пентоса и паланкины, в которых передвигались богатые вельможи. Видела Браавосского Титана и старый дом с красной дверью, по которому до сих пор тосковало её сердце. Мирийские базары, бордели в Лиссе и Тироше, великий красный храм Волантиса, где Кинвара вернула её к жизни два месяца тому назад. «Морская синева будет залита алой кровью, — вспомнила Дени слова жрицы. — Дракон будет изрыгать огонь! И этот город запылает серебряным пламенем!» Дрогон заскрежетал так, словно кого-то приветствовал, и Дейнерис с изумлением увидела в небе красно-чёрного дракона. Это был Аногар, дракон Джиора, на котором её сыну ещё ни разу не довелось полететь. Только теперь Аногар стал ещё больше, чем был на Ступенях, и имел вид воистину свирепый и устрашающий. Пронёсшись мимо Дрогона, он расправил крылья во всю ширину и грозно, утробно заревел. Дейнерис никогда не боялась драконьего рёва и скрежета, но любого другого человека на её месте Аногар напугал бы чуть ли не до потери сознания. Уж не его ли пламенем запылает Волантис? Но огонь, который выдохнул Аногар, имел оттенок не серебряный, а красный, напоминавший кровь. Цвет его чешуи, благодаря которому он и получил своё имя. Дрогон между тем летел всё дальше и дальше. В считанные минуты миновав гигантский Квохорский лес, на что пешему человеку или всаднику понадобилось бы около двух недель, он наконец заскрежетал и начал снижаться. Место, которое он избрал для приземления, Дени не видела никогда в жизни, но слышала о нём из давних рассказов Ирри и Чхику. Это была Эссария — древний валирийский город, уже много веков лежавший в руинах. На дотракийском языке он именовался Ваэс Хадох, то есть «Город трупов». Дени никак не могла понять, почему Дрогон решил приземлиться именно здесь. — Зачем ты принёс меня сюда? — обратилась она к нему, не слезая с загривка. Дрогон, как и следовало ожидать, лишь скрежетнул. И всё же вопрос её не остался без ответа. Земля под драконьим брюхом опасно зашевелилась, вокруг поползли трещины. Они разрастались с фантастической быстротой. Дени крепче вжалась в Дрогона, дёргая его за гребни на затылке и понуждая взлететь. Лишь когда из-под земли раздался толчок, подкинувший его в воздух, он раскинул крылья и взмыл вверх. Но от этого толчка руки Дени непроизвольно разжались, и она с криком соскользнула вниз по крылу Дрогона, раздирая платье и царапая руки в кровь от его шипастой чешуи. С расцарапанными ладонями, в надорванной одежде она лежала на земле. «Дрогон, Дрогон!» — взывала она в небеса, но дракон как будто не слышал её. Он улетал, а земля под Дейнерис продолжала дрожать и трескаться. Толчок, ещё толчок, ещё и ещё — каждый из них отзывался болью во всём её теле. Больно… как же больно… Очередной толчок был так силён, что Дени вновь закричала и проснулась от собственного крика. В комнате царил мягкий полумрак, который рассеивали слабые солнечные лучи, — значит, она проспала до восхода солнца. Но вместо привычной тяжести в животе слышалась резкая, тянущая боль, а между ног ощущалось что-то липкое и неприятное. Уже зная, что это предвещает, Дени подумала, что сон её каким-то образом сбылся. Она в ужасе поглядела на свой вздрагивающий живот и затрепетала от невольного предчувствия. — Ар… Артоксар!! — по наитию позвала она срывающимся голосом. И уже громче: — Менаро!! Кинорт!! К их чести, звать дольше ей не пришлось. Все трое ввалились в её покои почти одновременно, чуть не толкая друг друга. — Что случилось, кровь моей крови? — перебивая всех, врезался в её уши грубый голос дотракийца. — Зовите лекаря… и повитуху… Быстрее! — Вывернув к ним голову, Дени царапала пальцами по шёлковым простыням. Первым исполнять её приказ метнулся Менаро, вслед за ним — Кинорт. Летнийца же, подошедшего к её ложу ближе остальных, королева не отпустила, вцепившись в его руку так, что, будь она белой, непременно побелела бы ещё пуще. — Артоксар… — шептала Дейнерис. — Артоксар… не уходи… — Сама не зная зачем, она повторяла его имя, будто это могло уменьшить боль внизу её живота. — Всё хорошо, кровь моей крови. Всё будет хорошо. — Голос Чёрного Трезубца сладчайшим мёдом пролился ей в уши, в самом деле заставив боль ненадолго отступить. — Я никуда не уйду, не бойся. Я тебя не покину. Все последующие часы, что Дейнерис мучилась от родовых болей, он и впрямь не нарушил своего обещания. Едва чувствуя манипуляции лекаря и повитухи, Дени цеплялась за сильную чёрную руку Артоксара, как утопающий хватается за хлипкую дощечку. Помутневшими от натуги глазами она различала напряжённые силуэты его друзей, сидевших здесь же, за её обеденным столом. Мои кровные всадники… Они спокойно могли уйти гулять по Миэрину, как обычно, но вместо этого предпочли остаться тут, наблюдая за её родами. Неужели на них так повлияла вчерашняя беседа по душам? Над Миэрином уже давно взошло солнце, когда Дейнерис наконец услыхала первый младенческий плач. Она знала, что это ещё не всё, но это не помешало ей выдохнуть: — Кессара… кто это? — Мальчик, ваша милость, — ответила повитуха, передавая ребёнка лекарю. — Красавец. Интересно, похож ли он на моего брата? Я ведь обещала назвать его Визерисом… Додумать эту мысль до конца Дени помешала следующая вспышка боли, словно разрывающая её тело пополам. Она мучительно выгнулась и закричала так, что едва не охрипла. Всё закончилось в одночасье. Второй ребёнок, по словам Кессары, оказался девочкой. Сквозь пелену слёз Дени следила, как лекарь проделал с её дочерью те же необходимые манипуляции, что и с сыном, и в конце концов на кровать по бокам от неё легли два крохотных шёлковых свёртка. Лишь тогда Дени отпустила руку Артоксара, чтобы обнять своих детей и прижать к себе. Лекарь помог ей устроиться повыше на подушках вместе с копошащимися у набухшей груди младенцами и только тогда был ею отпущен. Повитуха последовала за ним. — У тебя родились и сын, и дочь, кровь моей крови? — Стальной Кулак поднялся из-за стола. — Да, Кинорт. — Небывалое облегчение разлилось по всему телу Дейнерис, от ушей до кончиков пальцев. За целый год она не чувствовала себя более счастливой, нежели сейчас. — И как же ты их назовёшь? — Это спрашивал уже Менаро. — Сына — Визерисом, в честь одного из моих братьев, — тут же ответила она. — А дочка в честь кого будет названа? — Сидящий рядом Артоксар почти невесомо провёл своим чёрным пальцем по спинке новорождённой принцессы. Дени прикрыла глаза, слушая чмоканье детей у своей груди. Если бы не давние уговоры Джона, пожелавшего назвать их старшую дочь в честь своей матери, Лианна носила бы имя Рейла. И если бы сейчас появилась на свет только девочка, Дени уже не раздумывая дала бы ей это имя, и никакое другое. Но она родила и дочь и сына одновременно, родила разнополых близнецов. В роду Таргариенов такое случалось только дважды, и оба раза брат и сестра носили одно и то же имя, поделённое на двоих… — Её будут звать Визерра, — выпалила Дени неожиданно даже для себя. — То же имя, только на женский лад? — хмыкнул Менаро. А ведь действительно. Получается, я назвала в честь Визериса не одного своего ребёнка, а сразу обоих. Но нарушать традицию Дени не видела смысла. Ведь Рейлой могут наречь и её будущую внучку. Например, дочь Эймона, если таковая появится на свет… — Да, — подтвердила Дейнерис. — Визерра и Визерис Пламярождённые, поскольку их ещё в утробе воскресило драконье пламя. Они вышли в этот мир из огня, как истинные драконы. Верные Щиты склонили головы в знак покорности. Сама же Дейнерис внимательно пригляделась к детям, которые всё ещё тянули молоко из её сосков. Макушки у обоих покрывал пушок серебряных волос, красноречиво говоря об их драконьем происхождении. Но глаза их были закрыты, да и красные сморщенные личики не выдавали своими чертами ничего особенного. Брови королевы сдвинулись, а фиалковые глаза вдруг потемнели от страшной мысли. Повернув голову к кровным всадникам, она сказала тихо: — Выйдите все. Менаро, ты пойдёшь и позовёшь ко мне Даарио Нахариса, моего десницу. Пусть он придёт один.