Вверх тормашками

      Кабинет Дамблдора был удивительно светлым для места, где люди в основном получали выговоры, переживали экзистенциальные кризисы и мысленно прикидывали — сколько баллов срежут, если сказать правду, и сколько — если соврать. В помещении пахло бумагой, горячим чаем и чем-то сладким — словно кто-то приторно любезный попытался замаскировать скандал карамелькой. Солнце медленно перекатывалось за горизонт, заливая башенные окна янтарным светом, но никто в комнате не выглядел готовым ко сну.       Я сидела в центре этой феерии правосудия, ощутив себя чем-то средним между миротворцем и минным полем. Слева — Поттер. Челюсть напряжена, волосы взъерошены сильнее обычного — как если бы решил, что мордобоя недостаточно, и полагается ещё лбом о стену пару раз приложиться. Справа — Сириус. Он держался расслабленно, до безобразия вальяжно — спина ровная, рука перекинута через спинку стула. Розье с Булстроудом сидели поодаль. Оба — в растрёпанных рубашках, оттянутых галстуках, да с выражениями первобытной ненависти, точно их только что пытались окунуть в чан с кислотой, но они выкарабкались, и теперь готовы выяснять, кто это придумал, чтобы повторить процедуру уже в другую сторону. Макгонагалл сжала губы в ниточку, напоминая орудие правосудия времён инквизиции.       И, наконец, Альбус Дамблдор. Смотрел так, что параноило ощущение — он видит сразу три версии нашего будущего, и во всех них мы страдаем, но по-разному.       — Что ж, — начал Альбус негромко, переплетая пальцы, — Господа… мне бы хотелось понять, что именно произошло сегодня после матча. Профессор Макгонагалл упомянула, что вы устроили потасовку… по крайне любопытному поводу.       Блэк молчал, пальцами рассеянно теребя манжету мантии в застывшей безупречной невозмутимости.       — Может, начнём с вас, мистер Розье? — мягко предложил директор. И окатил ласковым в своей затаённой опаске взглядом Эвана. Последний приосанился, расправил плечи. Улыбка прилипла к бледному личику плесенью.       — Мы шли в замок после матча. Обсуждали вопросы… личного характера. Упомянули в диалоге мисс Джонс, — слизеринец задержал паузу, давая понять, что слова были нейтральными, — Затем мистер Поттер счёл нужным вмешаться. И мистер Блэк, разумеется.       — Вмешались? — уточнил Дамблдор.       — Они… неверно интерпретировали нашу беседу, — натянуто распылялся Эван, кривя разбитый уголок губ в лощёном раскаянии.       Булстроуд фыркнул.       — Твои кулаки — это такой интеллектуальный аргумент, Блэк?       Сириус обернулся к нему, в святой наивности приподняв брови, якобы впервые заметил, что Булстроуд вообще умеет говорить.       — Гаррет, я удивлён, что ты знаешь такие сложные слова, как «аргумент».       Директор кивнул, оборачиваясь вниманием к Джеймсу.       — Давайте оставим остроумие на потом. Мистер Поттер, как вы это увидели? С чего началась перепалка?       Я вскинула брови. Если бы в Хогвартсе выдавали значки «жертва морального унижения месяца», я бы сейчас сияла на доске почёта. Приятно, конечно, что за тебя вступаются, но есть подозрение, что моя честь где-то между карманным трофеем и разменной монетой. В такие моменты я понимаю, почему Сириус всегда улыбается перед дуэлью или же дракой. Есть в этом что-то правильно примитивное — не объяснять, не спорить, не унижаться, а просто врезать. Как будто твоя злость проходит какой-то ускоренный путь к катарсису. Вот только мне такой путь не доступен — слишком долго привыкала полагаться на язык, а не на кулаки.       — С грязи, профессор. Слизеринцы любят копаться в ней, а когда ничего не находят — начинают лепить что-то своё. Мы шли в гостиную. Розье и Булстроуд… сделали несколько замечаний. Лично мне показалось, что они носили оскорбительный характер, — Джим явно старался держать тон ровным. — В их интерпретации мы, вероятно, недооценили тонкость их юмора.       Сириус хмыкнул. Я помассировала переносицу — наш олень прямолинеен как табуретка. Макгонагалл не обделила это пристальным вниманием.       — Какие именно замечания? — голос директора смягчился, но от этого стало только хуже. Тут нельзя было съехать шуткой.       Я сжала пальцы на коленях.       — Юджин назвали… девушкой, чья личная жизнь вызывает споры. В том смысле, что… якобы она… пользуется популярностью у меня и Сириуса Блэка, — я выдохнула, Поттер сжал челюсти, процедив: — И, разумеется, мы с Сириусом не можем её поделить.       Вязкое молчание как никогда сильно давило на перепонки. Завезите уже хотя бы трель сверчков, пожалуйста! Всё внимание комнаты невольно сместилось в мою сторону. Меня будто ткнули мордой в чужой скандал. Хорошо, что я умела держать лицо — как завещала бабка.       — То есть, леди унизили? — прояснил Дамблдор с вопросом под видом очевидной проформы. Он просто фиксировал факт. Блэк кивнул, переферией отмечая показательно-перекошенную физиономию Гаррета. — А теперь скажите мне, мистер Розье, — продолжал Дамблдор так спокойно, что от этого хотелось зарыться под стул, — каким образом личные симпатии становятся поводом для насмешек? Эван молчал. Сириус подался вперёд, его губы медленно растянулись в улыбке, от которой Булстроуд заметно напрягся.       — Профессор, я думаю, мистер Розье в своём желании просветить нас просто забыл, что его словарный запас ограничен только тем, что можно услышать в дешёвых борделях.       Макгонагалл откашлялась, прикрывая рот ладонью. Джеймс вскинул брови с выражением искреннего восхищения.       — Мистер Блэк, — спокойно произнёс Дамблдор, кривя губы в подобии усмешки, — Вернёмся к сути… Мисс Джонс. Какова была ваша реакция?       Меня передёрнуло, когда я услышала свой исконно-Лже-Дмитривский-псевдоним из чужих уст. Будь моя воля — я бы прямо сейчас слилась с креслом.       — Я успела только под конец. За меня отреагировали мистеры Поттер и Блэк. Дамблдор чуть улыбнулся. Лёгкая тень — он и так это знал наверняка.       — И не пытались вмешаться?       — Я не самоубийца, сэр.       Профессор трансфигурации разгладила подол собственной мантии, нависая надо мной по принципу надзирателя — не одобряла лексикон. Однако взгляд директора потеплел. На секунду мне показалось, что он с трудом сдерживает улыбку.       — Мудрое решение, мисс Джонс. А как вы относитесь к подобным методам разрешения конфликтов?       Я выдержала паузу.       — Не одобряю.       — Но?       — Но иногда… — я сделала вид, что тщательно подбираю слова, — некоторые слова требуют немедленной коррекции. Хотя, конечно, это не оправдание. Сириус чуть склонил голову набок — точно щенок, услышавший интересный звук. Джеймс же не поскупился на утвердительный кивок.       — Весьма дипломатично, — кивнул Дамблдор. — Полагаю, мистер Блэк мог бы многому у вас научиться.       — Я не против, — отозвался Сириус с елейной готовностью, участливо скользя по мне взглядом прищуренных свинцовых глаз. Тепло заверил: — Только боюсь, у неё словарный запас получше моего.       Розье, готова поклясться, заскрипел зубами. Булстроуд едва-едва оставался на месте, содрогаясь подобием миксера — точно у него вот-вот сгорит последняя нейронная связь.       — Мистер Поттер? — обратился он теперь к Джеймсу.       Тот поёрзал:       — Как и сказал Сириус, это было мерзко. Не скрою, поступил безрассудно — но, уж извините мне мои принципы, не могу спустить с рук кому-либо такое унижение девушки.       Джеймс замялся. Сириус напрягся. Розье склонил голову подобно хищнику. Эта змея перед прыжком рано или поздно отправиться восвояси канализации.       Блэк вмешался:       — Воспитание не позволяет цитировать услышанное.       Я чувствовала, как лицо горит. Поттер крепко сжал кулаки. Макгонагалл чуть наклонилась вперёд, её глаза сверкнули гневом.       Дамблдор остался спокоен.       — Понимаю. Это всё?       Сириус пожал плечами, но голос его звучал твёрдо:       — Они выбрали неудачный способ проявить остроумие. Я решил, что некоторые вещи требуют немедленного ответа. Возможно, я… несколько перестарался.       — Несколько, — сухо повторила Макгонагалл.       Дамблдор кивнул.       — Мистер Булстроуд?       Тот буркнул что-то невнятное, суть свелась к «я рядом стоял». Дамблдор выслушал, не перебивая. И посмотрел на каждого. Долго. Проникновенно до противных мурашек.       — Я рад, что в Хогвартсе есть юноши, которые не проходят мимо, когда унижают их подруг. Но я разочарован, что вы до сих пор не научились вести эти бои иначе. Он выдержал паузу.       — Я хочу, чтобы каждый из вас понял: слова — тоже оружие. Иногда куда более опасное, чем кулаки.       Он снова посмотрел на меня.       — Мисс Джонс, я сожалею, что вы столкнулись с этим. Вы не обязаны прощать. Но я надеюсь, что сможете оставить это позади.       Я кивнула. Оставить позади — это не значит «всё в порядке». Это значит — идти дальше, но помнить.       — Что до наказания, — Дамблдор слегка улыбнулся, — Вижу, что все участники конфликта ещё не остыли. Я считаю, что уборка школьной оранжереи в течение пяти дней позволит вам всем освоить навыки терпимости и совместного труда, господа.       — Вместе? — поморщился Булстроуд.       — Именно, — ласково подтвердил Дамблдор.       Мы вышли из кабинета под шумным, нарочито беззаботным гомоном — как будто только что не провели час в обществе одного из самых проницательных людей на этой стороне Альбиона.       Сириус первым расстегнул верхние пуговицы рубашки, будто в кабинете было тесно не от воздуха, а от самого присутствия Дамблдора. Эван что-то вполголоса бурчал о глупости внеклассных занятий, Гаррет молчал — глаза в пол, руки в карманах. Джеймс, расслабленный, как после допроса, на котором удалось не проколоться, деловито крутил в пальцах кольцо.       И я уже шагнула за порог, когда услышала за спиной протяжное:       — Мисс Джонс, позвольте вас на минуту.       Ноги вросли в каменный пол, а сердце сжалось, гулко ударившись о грудную клетку.       Ну конечно! Какого чёрта я вообще решила, что смогу отсюда уйти просто так? Сириус обернулся на полшага вперёд, непонимающе вскинув бровь — мол, что ты там натворила? Ага, как будто он бы не хотел знать! Неужто это какая-то классика жанра — оставить меня на тет-а-тет, но сообщить об этом с принципиальной иронией, когда я уже в полшага на свободе?       — Иди, — буркнула я ему сквозь зубы. — Пока ты ещё в списке на условно-досрочное.       Я осталась стоять у стола, скрестив руки за спиной. Дамблдор не торопился. Он сидел в своём кресле, выровняв спину, с закинутыми на стол тонкими пальцами — слегка растрёпанный, не спавший ночь или только что вернувшийся из какой-то далёкой своей мысли. Свет из окон падал ему на плечо, подчеркивая седину, тонкими нитями вплетённую в длинные волосы.       Я знала, что он что-то выжидает. Старики любят такие паузы — проверяют, кто первым не выдержит.       Я не выдержала.       — Сэр? О чём вы хотели поговорить?       Он чуть улыбнулся уголками бледных губ, будто я попалась в ловушку, но совсем незначительно, без злорадства. Лёгкий, еле заметный жест — рукой в сторону кресла.       — Присядьте, мисс Джонс.       Я медленно опустилась, скользнув ладонями по тёплым подлокотникам. Плечи оставались напряжёнными, точно меня держали под дулом. Не то чтобы я ожидала каких-то обвинений — нет, Дамблдор вообще редко кого-то обвинял напрямую, предпочитая заворачивать свои мысли в мягкие шерстяные фразы. Хотя на самом деле опаснее всего было именно это — спокойствие Дамблдора. Он не смотрел на меня — не сразу. Долго изучал свои руки, будто в них была спрятана разгадка, и заговорил только тогда, когда тишина снова потянулась слишком длинной нитью.       — Вас хорошо приняли в Хогвартсе?       Я чуть приподняла бровь. Собралась с мыслями. Дипломатично. Спокойно. Без истерик.       — Тёплая постель, крыша над головой, еда без добавления хлорки. В целом, можно жить.       Губы Дамблдора чуть дёрнулись вверх. Оценил шутку?       — Признаться, вы довольно быстро влились в школьную жизнь. По вам и не скажешь, что присоединились к обучению лишь на последнем году.       Я почувствовала, как вспотел затылок. А вот и разведка боем.       — Я подумываю брать с людей деньги за удовольствие слышать мой голос. Но пока это на стадии разработки.       Дамблдор снова улыбнулся, на этот раз чуть теплее — как если бы ему нравилось, что я держусь на равных, а не сижу, поджав хвост.       — Поразительное качество — уметь смеяться над собственным положением. Иногда именно оно спасает нас там, где не справляется магия. Пожалуй, поэтому вам так подошла роль комментатора.       Его взгляд наконец скользнул ко мне поверх очков — прямо, внимательно, как хирург перед первым надрезом. И от этого взгляда захотелось немедленно выпрямиться, спрятать мысли подальше, под самые ржавые замки.       Он действительно что-то искал.       — Профессор Эртон говорил, что вы весьма способная ученица. Особенно в защите от тёмных искусств.       — Думаю, профессор Эртон склонен к преувеличениям.       Я вздохнула, косясь на портреты бывших директоров за спиной Дамблдора. Один из них вяло прикрывал глаза, делая вид, что дремлет, но я была уверена, что подслушивает.       — Бывают моменты, когда выходит что-то приличное. Но я бы не сказала, что это моя истинная страсть.       — А что вы считаете своей истинной страстью? — мягко поинтересовался он, сплетая пальцы замком.       Я замешкалась, почувствовав, как неловкий ком подкатил к горлу.       — Пока не решила, — честно призналась я. — Что-то с прикладной пользой. Желательно, чтобы не умереть при этом лет до сорока. Остальное приложится.       Дамблдор улыбнулся одними глазами.       — Благородная цель. Немногие выбирают её сознательно.       Он одобрительно хмыкнул, словно такой ответ вполне его устраивал. Ещё одна пауза. Директор точно набирал воду в ладони, выжидая, когда я сама её выплесну. — Как там старик Геральд?       И вот тут я почувствовала, как невидимая петля чуть сжалась на шее.       Геральд.       Дамблдор ведь не мог знать правды, да? Не должен был знать. Всё, что он мог слышать — это официальная версия, что пансион в Геральда Уэйна был просто… пансионом. Для особенных детей. Таких, которые не вписывались в стандартную картину магического мира.       — Цветёт и пахнет, — осторожно ответила я. — Насколько это возможно для человека с полным пансионом малолетних нахлебников под опекой.       Губы Дамблдора дёрнулись, но улыбки он не выдал.       — Геральд всегда имел склонность к… нестандартным методам. Хотя, полагаю, вы уже успели это заметить.       Я сжала пальцы на подлокотниках, чтобы не выдать себя.       Вот оно. Конечно, Хогвартс — живой организм с тысячей глаз, ушами в каждой стене и информационной сетью, которая могла бы заткнуть за пояс любое ведомство в мире.       — Вы дружите, сэр?       Дамблдор перевёл взгляд куда-то поверх меня — на полки с книгами, на что-то, что видел только он.       — Да, если можно так выразиться. Тогда мы оба были моложе. Я — ненамного разумнее, чем сейчас. Он — ненамного терпимее.       Я почти видела этот образ в голове — молодой Дамблдор, с чуть более рыжими волосами, но уже с этим пронзительным взглядом, и Геральд… хмурый, ворчливый, с вечно непогашенной сигаретой в уголке рта. Геральд, по рассказам Нормы, был из тех, кто на запах неприятностей шёл быстрее, чем кошки на запах валерьянки.       — Я думала, он всегда был старым, — осторожно бросила я свои претенциозно-карикатурные пять копеек.       — Есть такие люди, — чуть улыбнулся Дамблдор. — Кажется, они рождаются с грузом времени на плечах.       Мы замолчали.       И только спустя несколько долгих секунд он произнёс почти случайно, скользяще:       — К слову, недавно заметил, как вы за завтраком и ужином заняты личным дневником.       Лёгкий нажим. Пальцами по тонкому льду.       Я сделала вид, что задумалась.       — Да. Обычная практика. Чтобы… фиксировать мысли. Самоанализ и всё такое.       — Полезная привычка. Некоторые дневники могут хранить куда больше, чем просто мысли.       Вот теперь он посмотрел прямо в глаза — долго, пристально, без улыбки.       Я почувствовала, как что-то холодное прошлось по коже. Он ждал.       А потом это пришло — это легчайшее прикосновение к сознанию. Как комар, жужжащий у виска. Ощущение, что кто-то водит пальцем по внутренней стороне черепа, ища, где тонко.       Ноль.       Вакуум.       Привычный щелчок в голове — как будто заперлась дверь.       Я выдержала взгляд.       — Думаю, у меня дневник попроще. Разве что в нём можно прочесть, как я затаила личную обиду на свою соседку по спальне за то, что она храпит.       Дамблдор медленно откинулся в кресле, сплетая пальцы в замок. Он недоумевал.       — Тогда вам повезло, мисс Джонс. Далеко не все мысли стоит доверять бумаге. Знаете, — продолжил он, — много лет назад у меня был студент, который тоже любил вести записи в похожем дневнике. Он оставил за собой след, который многие сочли бы интересным. Меня всегда завораживают такие вещи, ведь иногда прошлое и настоящее неожиданно переплетаются.       Я чуть приподняла бровь, едва ли размышляя над его словами. Что-то подсказывало, что директор пытается узнать больше, чем просто детали о дневнике.       — Как интересно, — отвесила я, не давая старому лису ни малейшего шанса зацепиться за эмоции. — Но, боюсь, я не знаю никого, кто мог бы быть связан с этим дневником, помимо меня.       Мы смотрели друг на друга ещё пару секунд — я чувствовала, как пот липкими каплями сползает по спине под мантией.       Наконец он кивнул, будто соглашаясь сам с собой.       — Возможно, когда-нибудь вам захочется поделиться тем, что вы узнали. И я всегда готов вас выслушать. Благодарю за беседу. Думаю, мы ещё вернёмся к этому разговору. Со временем.       — Конечно, сэр. Доброго вечера.       Я поднялась, стараясь двигаться медленно, как под прицелом.       Когда я закрыла за собой дверь, сердце всё ещё колотилось где-то под рёбрами.       Он знал.       Не всё.       Но достаточно, чтобы ждать момента, когда я сама оступлюсь. А я почему-то была уверена, что он мог ждать очень, очень долго.

***

      Альбус Дамблдор сидел за своим столом в кабинете, задумчиво склонив голову над пергаментами, но его мысли были далеко. Перед его внутренним взором вновь и вновь всплывало имя, которое он долго старался забыть, но теперь, с появлением Юджин Джонс и её таинственного дневника, все чувства и воспоминания всплыли на поверхность. Эстер Вествуд.       Она считалась мёртвой уже много лет. Её исчезновение так и осталось загадкой для многих, но Альбус Дамблдор был почти уверен — её убил Том Реддл. Он помнил Эстер, когда она только поступила в Хогвартс — свалившаяся буквально из ниоткуда на седьмом году обучения, протеже его брата Аберфорта, молодая, талантливая, полная жизни, с горящими глазами, у которых всегда была тень невыразимой тайны. Она была яркой, но осторожной, скрытной. Её происхождение, как она говорила, — из Франции, но никто не мог найти ни одного следа её прошлого. Мираж. И всё же, несмотря на эту тайну, она сумела завоевать признание не только среди учеников, но и преподавателей.       Эстер Вествуд и Том Реддл. Их отношения были особенными, и Дамблдор это знал. В те годы юный Том, став преподавателем Защиты от Тёмных Искусств, уже начал показывать свои амбиции, свою жажду власти и контроля. Он не искал дружбы — только последователей и тех, кто мог бы служить его целям. Но Эстер была другой. Она не боялась его. Более того, иногда казалось, что она понимала его лучше, чем кто-либо другой. Как будто у неё были свои причины, свои тайные мотивы для того, чтобы быть рядом с ним.       Дамблдор вспоминал, как Том и Эстер часто сидели вместе, обсуждали что-то, что остальные не могли понять. Они оба были необычайно умны, но, в отличие от Тома, Эстер казалась более уравновешенной, менее подверженной тёмным страстям. В её глазах всегда была та загадочная печаль, которая сейчас ему так напоминала ту, что была у Арианы, его младшей сестры. Именно это печальное, скрытое выражение в лице Эстер Вествуд всегда связывало её с его прошлым, с воспоминаниями о тех днях, когда он был ослеплён своими юношескими мечтами о власти и изменении мира вместе с Геллертом Гриндевальдом.       Иногда ему казалось, что Том видел в Эстер что-то большее, чем просто талантливую ведьму. Возможно, она была той редкой личностью, кто мог бы его остановить, кто мог бы понять и удержать его от того, что в конечном итоге привело на путь Лорда Волдеморта. Но Альбус был уверен, что Том не выдержал того, что кто-то мог так близко к нему подобраться. Реддл не терпел слабостей, не терпел привязанностей, и если Эстер действительно была важна для него, её смерть была неизбежна.       Дамблдор глубоко вздохнул, вспоминая тот день, когда она исчезла. Никто не знал, что с ней произошло. Ни одного следа, ни одного намёка. Считалось, что она погибла в одном из сражений, в которые оказалась втянутой, но Дамблдор всегда чувствовал — Том Реддл был замешан в её исчезновении. Он просто не мог вынести того, что кто-то знал его слишком хорошо. Это было его слабостью — Том не мог позволить себе ни малейшего проблеска человечности.       Она была одной из тех редких людей, чьё присутствие могло изменить всё вокруг. Её любовь к магическим существам напоминала ему Ньюта Скамандера. Та же нежность в каждом движении, та же забота о каждом живом существе, которое попадалось ей на пути. Как будто она была воплощением самой жизни. С её появлением вокруг оживало всё: животные, растения, даже люди. Там, где она была, всё расцветало. Эстер, как и Ньют, видела в каждом существе что-то уникальное. Она обожала исследовать магических тварей, всегда находя в них что-то необычное и достойное восхищения. Её глаза горели каждый раз, когда она говорила о каком-нибудь существе, и в её глазах это было не просто магическое существо, а нечто большее, часть мира, который она понимала и к которому стремилась. Дамблдор помнил, как она могла часами гулять по лесу, следить за самыми маленькими существами, словно она и сама была одной из них.       Но Том… Том Реддл был полнейшей противоположностью Эстер. Всё, к чему он прикасался, он уничтожал. Его магия была мощной, разрушительной, холодной. Там, где Эстер была воплощением жизни, Том был воплощением разрушения. Как будто они были созиданием и разрушением, нашедшими друг друга.       Эстер могла стать для него той фигурой, что стал для Альбуса Гриндевальд. Они оба строили свои мечты и амбиции на великих идеях, но в конце концов всё разрушилось. Гриндевальд предал его, и Альбус был вынужден остановить его. Возможно, Эстер тоже пыталась спасти Тома, но не смогла.       Эти мысли не покидали его, как и сожаление. Он не сумел спасти Эстер, как не сумел спасти свою сестру Ариану. Слишком много упущенных возможностей, слишком много ошибок, которые нельзя было исправить.       И теперь Юджин Джонс с дневником, похожим на тот, что вела Эстер. Как могла молодая студентка оказаться в обладании столь древней и опасной реликвии? Дамблдор не мог игнорировать эту связь, хотя и не хотел верить, что это более чем совпадение. Но если это не так, если история каким-то образом снова повторяется, он должен быть начеку.       Альбус Дамблдор тихо поднялся из-за стола и подошёл к окну, откуда был виден тёмный лес, раскинувшийся вдали. Если бы только Том когда-нибудь позволил себе признать существование и силу любви, он, без сомнения, осознал бы, что был влюблён в Эстер Вествуд. Эстер могла стать тем, кто научил бы его чему-то большему, чем просто магия. Её душа была наполнена светом, который мог бы пробудить что-то в его холодном сердце, если бы только он не отверг это в себе. И именно потому, что она была способна на такую глубокую любовь и привязанность ко всему живому, Том не мог позволить ей остаться в своей жизни. Он не терпел слабостей, и для него любовь была слабостью. Слишком опасной и непредсказуемой. Ему было легче уничтожить её, чем признать, что она могла повлиять на него. Дамблдор тяжело вздохнул, закрыв глаза. Возможно, в Эстер Том видел не только потенциальную угрозу своему тёмному пути, но и своё возможное спасение. Но, как и многие перед ним, он сделал выбор в пользу силы и тьмы.       Но теперь её нет. И ответов на эти вопросы тоже нет. Только догадки, воспоминания и чувство утраты, которое, казалось, ощущали все, кто знал её. «Юджин Джонс… Юджин Джонс…» — пробормотал Дамблдор себе под нос, крутя в руках перо и задумчиво глядя на отброшенные пергаменты. Воспоминания о молодой ведьме, которая привлекала к себе внимание в Хогвартсе своим необычным поведением, настойчиво возвращались к нему.       «Старик Геральд подбросил мне ещё пару загадок своей ученицей,» — Альбус позволил себе усмехнуться, вспоминая старого друга. Геральд был не просто учителем, а своего рода наставником Юджин. Мудрый, хитрый старик с многослойной личностью, который был так же загадочен, как и сама Юджин. Он чувствовал, что за её легкомысленным, смелым фасадом скрывалось нечто большее, нечто глубоко личное, чего она не желала делить ни с кем.       И вот, теперь перед ним вновь встала загадка. Дневник, почти такой же, как тот, который когда-то принадлежал другой ведьме — Эстер Вествуд. Совпадение? Слишком много совпадений в магическом мире часто превращались в нечто куда более значительное. Он нахмурился, погружаясь в воспоминания. Юджин, как и Эстер, была невосприимчива к легилименции. Это редкое и странное явление всегда настораживало его. Обе хранили свои тайны так тщательно, словно сама их жизнь зависела от этого. «Интересно,» — подумал он, — «какие ответы таит в себе Юджин Джонс? И какое отношение она имеет к тем теням прошлого, которые, казалось, уходили вместе с исчезновением Эстер?»       Он знал одно: эти загадки не могли оставаться неразрешёнными.

***

      Впервые за всё время мне хотелось как можно быстрее выбраться из башни директора — при том, что я всё ещё не могла поверить, что выскользнула из его кабинета без клейма промытых мозгов. На удивление, благословенно бескровная. Живучая, как водится.       Когда дверь за мной захлопнулась, в ушах всё ещё звенел голос Дамблдора. Вежливый, тёплый, чуть рассеянный — как будто он просто вел старую светскую беседу с кем-то, кто случайно оказался в его кабинете. Но мне было нечем дышать. Пока я спускалась по лестнице, протискиваясь между шумных компаний, каждое слово обжигало изнутри — по очереди, с холодной методичностью.       «Некоторые дневники могут хранить куда больше, чем просто мысли.»       Я не могла понять, было ли это просто фразой или… чем-то большим. Но этот взгляд — слишком долгий, слишком понимающий — всё портил. Дамблдор не давил. Не угрожал. Не загонял в угол. Он просто ждал. Я ненавидела таких людей. От них не спрячешься. Их доброжелательность липла к коже — тёплая, почти ласковая — как рука, лежащая слишком долго на твоём плече.       Я остановилась у окна, опираясь ладонью о холодный камень. Над озером уже сгущался туман, рябь на воде блестела в свете заходящего солнца. Этот чёртов дневник, который я таскаю за собой, как снайперскую винтовку под плащом — не показывать, не упоминать, не дышать в его сторону. И что ещё хуже — я не могла понять, что он теперь обо мне думает. Может, решил, что я какая-то бедная поломанная девочка с травмами и записями на полях. Может, просто скрытная. А может — что-то заподозрил. Я прижалась лбом к холодному стеклу.       — Твою ж мать…       Шёпотом. Чтоб никто не услышал.       Я старалась не дрожать, но внутри всё скручивалось узлами. Лето в общаге приучило меня держаться: сколько бы ни копали — молчи, сколько бы ни спрашивали — улыбайся.       Но тогда я знала, против кого играю.       А Дамблдор… это был не противник. Это был шахматист. Он мог сидеть годами, делая вид, что даже не помнит о партии — пока однажды не накроет тебя матом, и ты даже не вспомнишь, в какой момент проиграла. Я стиснула зубы. Не хватало ещё начать бояться. Он просто старый волшебник. Смешной, в пёстрой мантии, с глазами как лужи после дождя. Он не знает, кто я. Не может знать. А даже если знает — ему не за что меня поймать.       Но внутри уже шевелился гадкий голос:       «Он ведь сказал, что был другом Геральда.»       «А что, если они когда-то играли в одну и ту же партию?»       Я выдохнула сквозь зубы и оторвалась от окна. Надо было что-то придумать. Найти способ быть незаметной. Найти способ… быть обычной. Хотя бы до конца года. Хотя бы до тех пор, пока кто-нибудь не раскроет мои карты вместо меня.       — Джонс?       Я вздрогнула. Не потому что не услышала шагов — наоборот, услышала слишком хорошо. Просто в какой-то момент перестала их замечать, как фоновые помехи в голове. Сириус стоял у подножия лестницы, одной рукой небрежно придерживая резной поручень. В вечерних сумерках его лицо казалось резче — узкие скулы, тень на щетинистой челюсти. Глаза блестели на полтона светлее, чем вечер за окном.       — Ты что, вросла?       Я моргнула, спихивая на лицо первую попавшуюся маску.       — Любуюсь. Обстановкой.       — Очаровательная обстановка, — он скользнул взглядом по облупленным стенам. — Даже не знаю, что впечатляет больше — пятна плесени или аура безысходности.       — Я всё-таки за плесень.       — Всегда знал, что у тебя есть вкус.       Он говорил своим обычным тоном — ленивым, насмешливым — но я уже научилась различать, когда за этим пряталось что-то другое. Сегодня это другое было у него в глазах: в самой глубине, там, где обычно искрился огонь.       — Пошли, — коротко бросил он.       — Куда?       — Проветриться.       — Я проветрилась.       — Вряд ли. Ты выглядишь так, будто тебя час гоняли по кругу в голове профессора Бинса.       Я скривилась.       — Звучит, как что-то незаконное.       — Юджин, если ты сейчас не пошевелишься, я тебя вынесу. И без всякого уважения к твоей нежной, хрупкой гордости.       Он даже не ждал ответа — просто развернулся и пошёл вверх по лестнице. Я бы, наверное, осталась — если бы не одно «но». Сириус был тем типом людей, которые, если надо, действительно выносили тебя на руках. Причём не из романтических побуждений, а потому что так быстрее и удобнее.       Я пошла следом.       Астрономическая башня была пустой. Окна раскрыты настежь, звёзды просыпались над лесом. Ветер дул такой пронизывающий, будто Хогвартс возвышался не в Шотландии, а где-то на границе с Сибирью.       Сириус уселся на подоконник, засунув одну ногу под себя. Мантия сползла с плеча, вид на открывая белую рубашку — слишком тонкую для такой погоды, зато подчёркивающую всё, что у него стоило подчёркивать.       Он достал сигареты из внутреннего кармана.       — Закуришь?       — Только если подождёшь лет пять, пока я морально разложусь.       — Брось. Ты уже давно морально разложилась.       Он прикурил. Пламя на мгновение высветило лицо — тонкие губы, чуть дрогнувшие на углах.       Я подошла ближе, уселась на край подоконника. Размяла предплечье, стараясь привести себя в чувства.       — Не закладываешь меня префектам? Ремусу там.       — Сегодня у меня выходной по части воспитательной работы.       Я молчала, глядя на его руки — длинные, нервные.       Сириус курил красиво, как будто эта привычка передавалась у Блэков по наследству вместе с фамильными портретами и неврозами.       — Что случилось?       — Ничего.       Он вскинул бровь — даже не глядя на меня, просто чувствуя ложь кожей.       — С тобой нельзя поговорить, как с нормальным человеком?       — Можно. Но я не нормальный человек.       — Спасибо, что с такой грацией вытираешь ноги о мою заботу.       Мы замолчали. Ветер стучал в ставни, сигаретный дым резал воздух.       — Максим что-то писал?       Я резко вскинула голову.       Сириус смотрел в окно — как будто спрашивал невзначай, но слишком точно попал в цель.       — С чего бы?       — Ты всегда так сжимаешь челюсти, когда дело касается вашего этого пансиона.       — У тебя что, диплом психолога?       — Нет, просто много свободного времени и не самая здоровая тяга к разглядыванию людей. Тебя.       Я стиснула пальцы в кулак под мантией.       Сириус был горячей заботой — той, которая прожигала тебя до костей, даже если ты не просила. Он не был добрым. Но был своим. И я знала, что он будет сидеть здесь хоть до утра, пока я не выдам хоть что-то — хоть ломанную фразу, хоть брошенный взгляд.       — Слушай… — он вдруг наклонился ближе. — Тебя Дамблдор чем-то прижал?       Сердце пропустило удар.       — Нет.       — Не ври мне, Юджин. У меня нюх на дерьмо, я вырос в семье Блэков.       Я стиснула зубы.       — Он просто расспрашивал. Как дела. Как успехи.       — Как дела у Геральда?       Я дёрнулась.       Сириус медленно выпустил дым в сторону окна.       — Да пошёл он к чёрту, — выдохнула я наконец.       — Геральд?       — Дамблдор.       Он коротко усмехнулся — так, будто именно этого ответа и ждал. Потом вытащил сигарету изо рта и молча протянул мне.       Я заколебалась.       Сириус качнул головой:       — Расслабься. Дамблдор не умеет подглядывать через астрономические трубы.       — Жаль, — пробормотала я, беря сигарету двумя пальцами. — Хотелось бы плюнуть ему в глаз.       Он улыбнулся — горячо, искоса — и прикурил мне кончиком своей.       Мы сидели в темноте, молча выдыхая дым в пустоту.       Я знала, что Сириус не будет больше задавать вопросов.       Он просто ждал.       А я — как дура — почти захотела ему рассказать.

***

      В башне было холодно. Камень отсырел после вечернего дождя, и в воздухе ещё витал запах мокрой меди и зелёного мха. Окно было распахнуто настежь — так, чтобы сквозняк выдувал сигаретный дым наружу, но не достаточно, чтобы гасить слабое пламя зажигалки.       Юджин сидела на подоконнике, обхватив руками колени, и курила тонко и размеренно, как будто вымеряла время по затяжкам. Сириус устроился напротив, вразвалку, с расставленными коленями, так что её ноги оказались зажаты между его. Не специально. Так вышло. И по авторитетному мнению Блэка хорошо, что вышло именно так.       Он курил медленно, вымеряя каждую затяжку, позволяя дыму подолгу задерживаться в лёгких. Кончики его пальцев сжали сигарету — сильные, сухие — чуть мозолистые из-за постоянных тренировок квиддича. На ногтях тонкой плёнкой блестела копоть, как будто он недавно чинил что-то и забыл привести руки в порядок.       — Тебя вечно заносит в компании сомнительных личностей, — лениво протянул он, выдыхая дым в сторону окна. — Мэттью Миллер, Михаил Долохов, Эстер Вествуд… я начинаю чувствовать себя в этом списке оскорбительно нормальным.       Юджин скосила на него глаза, одной рукой по привычке теребя расстёгнутый манжет рубашки.       — Ты себя явно переоцениваешь. Я бы сказала, что в этом списке ты на четвёртом месте по степени морального разложения.       Сириус усмехнулся уголками губ. Он всегда так улыбался, когда Юджин Джонс пыталась его поддеть, якобы знал что-то, чего не знала она сама.       — Четвёртое место? Значит, ты меня всё-таки уважаешь.       Юджин фыркнула и слишком резко выхватила сигарету. Блэк не стал сопротивляться.       — Может быть, — протянула Джонс, затягиваясь.       Сириус смотрел, как она курит, как скользят её пальцы по фильтру, как дым выходит тонкой струйкой из соблазнительно приоткрытых губ. И в свинцовых глазах гриффиндорца ртутью перекатывалось напряжение. Как у волка, который вроде бы и лежит в траве, но всегда готов рвануться с места, если запахнет кровью.       — Долохов, конечно, козёл, — сказал он вдруг в никуда.       Юджин прищурилась, на секунду задерживая дым во рту, чтобы скрыть улыбку.       — Ты же даже с ним не разговариваешь.       — Мне хватает того, как он на тебя смотрит.       Она выдохнула дым в сторону окна и медленно вернула сигарету обратно в его пальцы, чуть касаясь кожи. Сириус не шелохнулся.       — А ты как на меня смотришь?       Он с нарочито медлительной расстановкой поднял глаза, изучал её лицо по сантиметру.       — Как на бедствие.       — Стихийное?       — Вполне.       Юджин усмехнулась, отвела взгляд, но в залегших тенях мелькнуло что-то неуловимо самодовольное. Ответ её явно позабавил.       — Значит, всё-таки четвёртое место.       — Может, я переоцениваю Михаила.       На мгновение в башне воцарилась густая тишина. В такие моменты звёзды в далёкой синеве небес горели особенно ярко. Где-то далеко внизу шумела ночь, вода капала с черепичных крыш, совы переговаривались в кронах деревьев. Юджин облокотилась на стену и прикрыла глаза, чувствуя, как табачный дым мешается с сыростью в воздухе. Сириус глядел упоенно, явно пытался разгадать какое-то упрямое уравнение, которое давно не давало ему покоя. И в этом взгляде уже тлела та самая затаённая искра, которая всегда предшествует пожару. Окно было открыто, и ветер трепал прядь её волос, налипшую на щёку. Где-то вдалеке по коридорам прошелестел звук чьих-то шагов, но здесь, в башне, время замедлялось, словно весь мир оставался внизу, на этажах, а здесь оставались только двое.       — Ты вежливо не вспоминаешь о том, как видела меня полуголым?       Юджин хмыкнула да уколола сухим как лист бумаги взглядом.       — Я вежливо не вспоминаю, что видела твои шрамы.       Сириус замер. На секунду показалось, что Юджин попала в самую сердцевину чего-то зашторенного, запертого и темного внутри него — в нерв, который лучше было не трогать.       Но Блэк лишь ухмыльнулся с едва заметной кислинкой.       — Великодушно с твоей стороны.       — Я вообще ангел.       — Падший.       — По недоразумению.       Он затянулся и передал сигарету обратно, нарочно убирая дистанцию между пальцами. Юджин взяла её и склонила голову к плечу, прикрывая глаза — у неё была эта манера закуривать, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Подобно привычке, когда дым вытягивал из неё мысли, которые нельзя было выпустить вслух. Сириус смотрел на неё до того долго, что это едва ли можно было списать на привычную наглость. Он смотрел, как девичьи пальцы касаются фильтра: тонкие, чуть покрасневшие на подушечках от холода. Как дым вырывается из её губ, тонкой белой змейкой ускользая в ночь.       Он помнил, как она смотрела на него тогда — в комнатушке Макдональд в ночи дня рождения, когда он, пьяный и злой, растянулся у кровати с не застёгнутой рубашкой. Как её глаза скользнули по спине, задержались на неровных линиях, точно процарапанных когтями.       — Если ты ангел, то я святой.       Джонс по птичьи склонила голову к плечу, хмуро примеряясь к ответу. Блэк с гордостью отмечал, что эту привычку она по неосторожности переняла у него самого.       — Ты святой только по сравнению с Долоховым.       — Значит, ты всё-таки о нём думаешь.       — Я думаю о том, что ты ревнуешь к нему как шестиклассница.       Блэк наклонился вперёд на пару сантиметров, так, что её ноги чуть сильнее упёрлись в его колени.       — Ты просто привыкла, что тебя никто не ревнует.       — Может, мне просто нечем хвастаться?       Блэк, качнув головой, выдохнул через нос. Откинулся назад.       — Ты плохо знаешь мужчин, котёнок.       — Я слишком хорошо их знаю.       Сириус снова посмотрел на её пальцы — как они сжимают сигарету, как чуть дрожат на ветру. Он размышлял, как было бы легко коснуться их — взять её ладонь в свою, сделать вид, что просто передаёшь сигарету…       Но он не сделал этого.       Вместо этого Блэк затянулся и выплюнул дым в темноту помещения, не сводя глаз с блондинистого очарования.       — Может, ты слишком хорошо знаешь козлов вроде Миллера.       — И одного падшего ангела.       — Сама сказала — по недоразумению.       Юджин усмехнулась и прикрыла глаза, прижимаясь затылком к холодной стене.       — Значит, всё-таки третье место.       Сириус ничего не ответил.       Только долго смотрел на неё сквозь сигаретный дым — как на то самое бедствие, которое уже случилось, но которое почему-то хотелось пережить снова.       Юджин закрывала глаза и слушала, как гулко перекатывается в груди сердце. Холод подоконника пронизывал затылок, сигаретный дым обволакивал изнутри, и в этом странном, зыбком моменте находилось что-то успокаивающее. Она привыкла держать дистанцию — с людьми, с вещами, с собственными желаниями. Острие её иронии всегда было наготове, но сейчас казалось, что наточенная сталь притупилась. С Блэком отмечалось это не впервые. Сириус просто смотрел на неё и это было хуже любых слов. Он смотрел долго, не мигая, с той бесцеремонной внимательностью, которую обычно прятал за наглостью и смехом. От этого взгляда хотелось скинуть с себя кожу, сбежать или сделать что-то, что сломало бы напряжение. Но Юджин сидела спокойно. Она сама не знала, чего больше боится — его прикосновения или того, что он так и не дотронется. Сириус думал о том, как странно она умела держаться на грани: всегда где-то между насмешкой и чем-то другим, более хрупким, что мелькало в ней, как солнечный зайчик на воде, очаровательно робкое. Он знал, что она не позволит приблизиться слишком близко, но именно это, черт возьми, и врезалось ему под ребра.       Она была вся из полунамёков — скользящих взглядов, недосказанных фраз, тонкой линии напряжения под кожей. Таких девушек в их мире не полагалось замечать всерьёз — ни чистокровным наследникам, ни героям в мантиях. Но Сириус замечал — давно и раздражающе отчётливо. Его тянуло к ней с тем же азартом, с каким он вызывал кого-то на дуэль или лез в драку в маггловской подворотне. Только сейчас не было врага, не было правил, зато были её тёплые колени между его ногами и это медленное, мучительное ожидание, от которого хотелось выкурить всю пачку до фильтра.       Он стиснул зубы, отводя взгляд.       Юджин это почувствовала. Конечно, почувствовала.       — Ты знаешь, иногда ты смотришь так, будто хочешь меня убить.       — А ты иногда молчишь так, будто хочешь, чтобы я попробовал.       Она чуть усмехнулась, прикрывая улыбку затяжкой.       — Ну, давай. Попробуй.       Он снова мазнул по ней взором с какой-то злой сосредоточенностью. Задерживаясь на коленках.       — Я ещё пожалею об этом, да?       — Несомненно.       Тишина повторно натянулась сплошь электрическим разрядом. Сириус подумал, что если сейчас наклониться хотя бы на сантиметр — если пальцы случайно коснутся её бедра или скулы, — всё изменится. И с ужасом понял, что хочет этого больше, чем мог бы признаться самому себе. Скрип двери ворвался в тишину, как щелчок спички в темноте.       — Ну конечно, — раздался голос, полный торжествующей наглости. — Конечно, вы тут, вдвоём, и без меня!       Юджин не успела даже сымитировать спокойствие — она молча сдёрнула сигарету с губ и зажала её между пальцами, как если бы это была улика, которую можно спрятать. Сириус лениво откинулся назад, точно так и сидел весь вечер — с абсолютно безразличным лицом, хотя на виске у него всё ещё пульсировала жилка. Джеймс Поттер ввалился в башню с картой Мародёров в одной руке и, судя по всему, с грандиозным планом в голове. Волосы на макушке торчали во все стороны. Теплилось подозрение, что он лично дрался с гравитацией.       — Мы курим, Джеймс, — как можно медленнее проговорила Юджин, стряхивая пепел за подоконник. — Сигареты. Шок-контент, конечно, но на этом твой сеанс репортажа можно закончить.       — Ага, — Джеймс сузил глаза, словно всерьёз подумывал начать допрос с пристрастием. — Курите. Чуть ли не восседая друг на друге. Очень убедительно.       — О да, мы сдерживаем звериную страсть из последних сил, — лениво вставил Сириус, вновь затягиваясь.       — Я так и знал! — Джеймс ткнул картой в пространство между ними. — Вот почему ты испарился после ужина! — он резко перевёл взгляд на Юджин. — А ты, предательница, не сказала ни слова.       — Полагаешь, я должна была написать тебе письмо совой с приглашением на это свидание?       — Ну, например.       — На случай, если ты не заметил, это не свидание.       — Конечно. Просто два человека, которые загадочным образом каждый раз исчезают из поля зрения!       Сириус тихо фыркнул.       — Сохатый, ты сейчас ревнуешь меня к Юджин или Юджин ко мне?       — А вот это уже не твоё дело, Бродяга!       Юджин прикрыла рот тыльной стороной ладони, пряча улыбку. Наблюдать, как Джеймс Поттер размахивает картой, пытаясь ухватить что-то, чего сам ещё толком не понимал, было практически терапией.       — Расслабься, о лорд надзиратель, — пропела Джонс, складывая ладони в молитвенном жесте. — Сириус просто травит меня своими экзистенциальными откровениями. В следующий раз позовём тебя, чтобы ты записывал.       — Да что ты говоришь? — Джеймс вскинул брови. — Блэк — и откровения? Сириус лениво посмотрел на него из-под полуопущенных ресниц, потом снова перевёл взгляд на Юджин.       — А что, если я только с ней разговариваю о высоком?       И в этой фразе что-то едва заметно шевельнулось под кожей — тонкая, пронзительная нота, которую тут же пришлось скрывать за новой затяжкой. Юджин почувствовала, как у неё вдруг пересохло во рту. Джеймс хмыкнул, но с какой-то лёгкой растерянностью — словно вдруг понял, что в этой игре он немного опоздал.       — Ну всё, с меня хватит этого богемного цирка. В следующий раз просто напишите мне, когда соберётесь в вашем тайном обществе выгорающих циников.       — Обязательно, — сказала Юджин. — Устроим ритуальное жертвоприношение твоему эго.       — Серьёзно? — Джеймс вскинул руки. — Меня — в жертву?       — Всё ради искусства.       Сириус сдавленно прыснул и прикрыл глаза, позволяя дыму медленно раствориться в воздухе.       Юджин снова откинулась назад, прислушиваясь, как гулко перекатывается сердце — теперь уже другое, незримое напряжение. Она знала, что они оба будут вести себя так, будто ничего не произошло. Но взгляд Сириуса всё ещё жёг висок, даже когда он смотрел уже в другую сторону.       А Джеймс Поттер лупил картой по ладони с нарочитым видом оскорблённой добродетели, но внутри у него скреблось что-то острое и злое. Он сам не до конца понимал, что его так царапает — то ли сам факт, что его внезапно вычеркнули из чужого вечера, то ли эта странная неуловимая химия, которая уже несколько недель плавно разрасталась между Сириусом и Юджин, как сухая трава под огнём. Всё было бы проще, если бы она вела себя как кто-то из тех девиц, что всегда вились вокруг Сириуса — разумеется, с неизбежной трагической перспективой. Но Юджин… Юджин не лезла в петлю. Она знала, когда Сириусу хочется тишины и когда его можно задеть в самую подбрюшную мысль.       И это выбешивало Джеймса.       Он мог бы списать это на ревность — на фиг знает что, общее или личное — если бы не одно но: Юджин не принадлежала ему. Никогда не принадлежала. Просто у них с Блэком с самого начала было какое-то невидимое соглашение — молчаливое понимание, что они с Сохатым — одна стая. И впервые Джеймс начинал ощетиниваться, как пёс, даже не осознавая этого.

***

      Сон тянет меня вниз — липкий, томный, как мед в горячем чае. Сначала — только обрывки. Медные спирали подсвечников. Тусклый свет факелов, скользящий по каменным стенам. Глухая тишина библиотеки, где воздух стоит неподвижно, как в музее. Эстер Вествуд сидит за дальним столом, где оконный свет скользит по рыжим волосам.       И пишет в дневнике — ровным, чётким почерком, без капель сентиментальности. Её строки — не исповедь, а архив.       «Он заметил меня задолго до того, как я решилась заметить его.»       Видение плывёт. Эстер сидит в дальнем углу, перебирая страницы, делая пометки на полях. Лёгкий запах розмарина в её волосах. Она чувствует его взгляд задолго до того, как поднимает голову.       Том Реддл стоит между стеллажами, держа в руках старую книгу в кожаном переплёте — будто просто так, между делом. Но я знаю — он пришёл сюда не за книгами.       — Вы ведёте записи, — мягко шепчет он, на терцию одобрительно. — Мисс Вествуд.       Голос у Реддла — точно натянутый шёлк. Слишком аккуратный, чтобы быть естественным.       Эстер не улыбается. Только аккуратно прикрывает дневник ладонью.       — Я люблю порядок.       Тонкие пальцы пролистывают страницы — не её, свои. Он не торопится. Никогда не торопится. Он обходит стол, скользя пальцами по его краю. Не садится, не склоняется — просто стоит, как человек, который знает, что этого достаточно.       — А я думаю, вы любите контроль.       Я вижу, как Эстер прикусывает кончик пера. Глаза у неё — зелёные, внимательные, холодные. Она знает, что не должна улыбаться — но улыбается всё равно.       Она кажется слишком умной, чтобы не понимать, во что втягивается.       «В нём что-то есть. Он никогда не отворачивается первым.»       Воспоминание дрожит, меняется отголосками. Эхо замирает. Теперь — коридор под арками. Эстер прижимает дневник к груди, а Том в строгом чёрном костюме идёт рядом, чуть впереди, будто они уже договорились, кто из них ведёт.       — Ты читаешь запрещённые книги, — цедит он вполголоса.       — И ты тоже.       — Но я не оставляю о них заметки.       Он улыбается так, что улыбка не касается глаз.       Я чувствую, как у Эстер пересыхает в горле. Но она не отворачивается.       «Он даёт мне понять, что может сломать меня в любую минуту. Но зачем-то не делает этого.»       В этом месте строчка обрывается, будто кто-то провёл ногтем по бумаге.       — Почему ты пишешь обо мне?       Она поднимает взгляд, замирает на секунду — а потом медленно распрямляется.       — Потому что ты интересный.       — Интересный, — повторяет он, пробуя слово на вкус. — Это слишком вежливо для правды.       Он делает шаг ближе. Между ними остаётся меньше ладони.       Эстер смотрит прямо на него.       Он молчит. На одну долгую секунду я думаю, что он действительно это сделает — что схватит её за горло или влезет в голову, как нож в мягкую ткань.       Но он только улыбается.       — Не находишь, stella mea?       Сон шевелится, как живой. Теперь — маленькая комната под крышей, пропахшая подсушенными травами. Эстер пишет в дневнике, а я чувствую, как у неё горят пальцы.       «Я знаю, что он за мной следит. Он знает, что я это знаю.»       Она пишет это с холодным, почти клиническим интересом — словно это не её собственная кожа дрожит от предчувствия.       «Он делает шаг — и ждёт, когда я сделаю второй.»       И я понимаю — Эстер не жертва. Она игрок.       У неё нет иллюзий насчёт того, кто стоит перед ней.       «Мне не страшно. Пока он хочет, чтобы я оставалась полезной.»       И это правда.       Мне хочется ей крикнуть: уходи, пока он не передумает!       Но я ничего не могу сказать.       Я — только тень в чужом сне.       Видение затухает, оставляя после себя только одну последнюю строчку:       «Некоторые хищники не нападают, если ты идёшь рядом.»       Сон сменился патокой. Внутри всё было приглушённое — цвета, звуки, даже мысли. Вествуд сидела за столом, освещённая тёплым светом настольной лампы. Медные локоны преобразились длинными каскадом, а некогда ровная веснушчатая кожа приобрела тень осторожных морщих у глаз. На ней была строгая блузка с короткими рукавами и серый жилет, из тех, что носят секретарши или библиотекари в старых фильмах. Довольно неудобный прикид для посмертного откровения, но, видимо, даже мёртвые ведьмы сохраняли чувство стиля.       — Ты тормозишь, — прогремела та, не поднимая глаз от бумаг. — Уже неделю возишься с дневником и всё никак не можешь додуматься до очевидного.       Я с ошарашенным осознанием приняла как данность: это не воспоминание. Спустя полвека и даже сквозь толщу времени предо мной предстала исконно французская пассивная агрессия с соответствующим акцентом. Я не сразу поняла, что наконец ощущаю своё тело. То есть сначала всё шло как обычно — дурацкая вереница образов, из которой просыпаешься с ощущением, что мозг помойкой вышивал. Только потом пришло это щемящее чувство — когда понимаешь, что в воздухе есть что-то… слишком плотное, слишком настоящее. Какого хрена? Почему она вообще может говорить?!       Я собиралась это спросить, правда. Но из горла вырвалось только какое-то слабое:       — Ты бы хоть привет сказала, — пробормотала я, оглядывая комнату. Всё было слишком реалистичным — даже воздух отдавал пылью и кожей переплётов. — Ты ведь призрак или что-то вроде? Никаких светящихся аур, никакой мистики?       — Я — это ты. Или то, что в тебе от меня. Если бы я была призраком, я бы выбрала кого-нибудь поумнее.       Как будто я с детства привыкла трепаться с покойниками. Она отложила ручку и всё-таки посмотрела на меня поверх тонких очков. Зелёные глаза с таким выражением, словно прямо сейчас решала, заслуживаю ли я жить. Вся такая холодная и высоколобая — как преподаватель староанглийского из девятнадцатого века, который не одобряет твою орфографию. Но при этом она лениво и ребячливо болтала ногой, как если бы это обычное дело — воскреснуть в чужой голове и обсудить планы на будущее.       — Следующий крестраж — медальон. Займись этим. Я нашла информацию в архивах Гринготтса в пятьдесят восьмом. Локет Слизерина, проданный некой Хепзибе Смит через третьи руки. В конце концов он оказался у одного оборотня в Лондоне. Старый портовый район, Кипр-стрит. Потом… куда ж он потом, крэп, укочевал… а, точно!       Я моргнула. Окей. Окей. Просто сон. Просто магический дневник с побочным эффектом в виде драматической женщины с замашками Шерлок Холмса. Ничего особенного. С этим, наверное, можно жить. Наверное. Я попробовала встряхнуться, мысленно отвесила себе пару пощёчин — ничего. Голос Эстер звучал ясно, как будто она была рядом. Причём она выглядела удивительно настоящей — даже аккуратные полумесяцы ногтей, а в волосах выбилась пара прядей.       Покойникам вроде бы не положено ходить с неряшливой причёской, верно?       — Погоди-погоди. Ты хочешь сказать, что всё это время крестраж валялся в каком-то богом забытом районе, и мне необязательно гоняться за ним по всей стране? И ты сейчас… сдаёшь мне своего по-молодости-благоверного?       Она реально разговаривала со мной. Не набор фраз из дневника. Не что-то зашифрованное. Это был человек — или то, что от него осталось — с памятью, с характером, с мерзким чувством юмора.       — Ну, он там был, — по-простецки пожала плечами Эстер. — С тех пор прошло столько лет. Как тебе такая перспектива? В общем, у старой скупердяйки Смит, которая берегла его, как самое ценное сокровище, пока её не прикончили за чашкой чая. Потом он перекочевал к Вальбурге Блэк. И её повёрнутой семейке.       Я почувствовала, как сон начинает расплываться — границы комнаты дрожали, будто их подгоняли ветром. Но Вествуд не торопилась исчезать. Она сложила руки на столе и склонила голову набок. Что-то в этой информации было слишком… простым. Без загадок, без цветастого бреда в духе «ищи под светом трёх лун». Она просто взяла и сказала, где искать крестраж — как если бы это был рецепт пирога из поваренной книги.       Мне понадобилось добрых десять секунд, чтобы осознать, насколько это не вяжется с каноном всех магических артефактов.       — Да. Не делай такое лицо, Джонс. Ты что только что узнала, что Министерство магии работает на взятках?       — Почему Блэки?       Эстер склонила голову набок.       — Потому что они любят такие вещи. Проклятые, опасные, безумно ценные. Семейное хобби.       — И где он теперь?       — На Гриммо, — протянула она с показной скукой. — Под стеклом, в ящике с семейными реликвиями. Вальбурга до него никого не подпускает — даже домового эльфа.       — О, здорово, — я нервно хмыкнула. — Осталось только уговорить Сириуса съездить к мамочке на чашку чая.       Эстер прищурилась, будто представила это в красках — и вдруг прыснула.       Это был короткий, детский смешок — совсем не вяжущийся с её образом утончённой интеллектуалки-призрака.       — Знаешь, я бы на это посмотрела.       Я тоже невольно улыбнулась — на секунду забыв, что разговариваю с духом давно сгнившей волшебницы.       — Почему ты мне всё это говоришь?       — Да потому что некому, блин! У меня, если ты не заметила, здесь из собеседников только калейдоскоп юношеских страданий по Томми.       Томми?.. Я икнула. Стояла как вкопанная, и мне хотелось одновременно расхохотаться и удариться в истерику — потому что всю дорогу ждала какой-то великой тайны, а в итоге получила список покупок с адресом хранения.       Может, магия в этом мире и правда работала проще, чем мне хотелось бы. Может, люди просто любили всё усложнять, чтобы придать происходящему важности.       Я провела по губам кончиком языка, ощущая сухость во рту.       — Хорошо, давай перефразирую. Почему я?       Эстер перестала улыбаться. Она скрестила руки на груди.       — Слишком многие любят загадки, Джонс. Я оставила дневник не для того, чтобы меня дешёвым квестом сделали. Я просто хотела, чтобы кто-то догадался, что зло — это не загадка. Это всего лишь очень старая, очень противная вещь, которая ждёт, когда её вынесут на помойку.       Я глядела на неё, не зная, что сказать.       — Я написала всё как на духу, чтобы нашёлся кто-то вроде тебя. Не слишком умный, чтобы заиграться. Не слишком тупой, чтобы всё упустить.       — Спасибо за комплимент.       — Всегда пожалуйста.       Она забралась на скрипнувший в небытие стул, подогнув под себя колени.       — Проснёшься — запиши. У тебя память, как у дырявого котла.       Я с ворчанием сморгнула резко накатившую дремоту.       — Не переживай.       — Кстати, насчёт котлов, — добавила она уже вполголоса, будто о чём-то действительно важном. Эхо ударило по перепонкам. — Если на ночь выпьешь три капли огненного виски — сны будут интереснее.       Я успела только приоткрыть рот, чтобы спросить, как она вообще успела это проверить за свою жизнь, и к чему этот совет мне сейчас — но мир уже начал расплываться, как размытая акварель.       Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в темноту, был её хрипловатый смешок:       — Джонс… ты всё-таки идиотка.

***

      Фокус в том, что когда мёртвая ведьма начинает с тобой разговаривать — ты автоматически оказываешься в проигрышной позиции. Любая логика в этой ситуации накрывается медным тазом, потому что ты уже в неё вписался. Можно сколько угодно рассуждать о принципах, но в конечном итоге остаётся одна простая истина: если ты сидишь после занятий в Выручай Комнате и штудируешь книги доказательства того, что твоя навязчивая подруга из прошлого не хочет тебя убить — ты уже проиграл.       Я перевернула очередную страницу. Всё те же заклинания защиты, всё те же запреты на воскрешение умерших. Магическая этика в одном томе: не связываться с потусторонним, не заключать сделки с призраками, не пытаться обмануть смерть — и, разумеется, не вестись на разговоры с душами, заточёнными в дневниках. Спасибо, Годелот, за ценные советы. Жаль, что они начинают звучать разумно только после того, как ты уже вляпался.       — Может, она вообще не знает, что она крестраж? — подал голос Люпин, опираясь о стопку книг напротив.       — Может, она вообще не крестраж, — зевнул Сириус. — А просто скучающая покойница, которой не с кем потрепаться.       — Или она крестраж, который думает, что не крестраж, — добавила я, не отрываясь от текста. — Как мёртвая Шрёдингера.       Питер хмыкнул:       — А ты, значит, кот, который всё это время её носит.       В каком-то смысле он был прав. Если Эстер оставила часть души в этом дневнике, то она действительно могла не осознавать, что с ней произошло. Сознание — странная штука, особенно когда его расчленяют и консервируют в чёртовом блокноте. Может, она запомнила себя такой, какой была в момент смерти — умной, ехидной, самодостаточной. И теперь топчется в вечности на одном и том же месте, как муха в янтаре.       — Ты же понимаешь, что это самый хреновый компаньон для крестового похода против Тёмного Лорда, да? — Джеймс с грохотом закрыл очередной фолиант. — Мы тут пытаемся предотвратить апокалипсис, а ты таскаешь с собой психоаналитический дневничок.       — Ну, зато он не храпит, — буркнула я.       И тут же поймала на себе долгий, изучающий взгляд Ремуса. Он вообще смотрел так, будто видел сразу три слоя реальности и два из них ему не нравились.       — Ты правда думаешь, что она просто хочет тебе помочь?       Я пожала плечами.       — Думаю, что это вообще не важно.       — Почему?       — Потому что если ей нельзя доверять, придётся использовать её вслепую. Если можно — тем более придётся. Но если она знает, где искать крестражи, мне глубоко плевать на её моральные принципы. Я здесь не для того, чтобы разбираться в этике мёртвых ведьм.       — Вот именно! — оживился Сириус. — Главное — не путать союзников с друзьями.       — Спасибо, Макиавелли, — пробормотал Люпин. — Очень утешительно.       Я притворилась, что не слышу. Потому что на самом деле это меня тоже не отпускало — эта липкая, мерзкая мысль о том, что Эстер могла не просто помогать, а вести меня куда-то. Возможно, к своей собственной цели. Возможно, прямо в пасть Реддлу — как приманку на крючке. Но был и другой вариант. Может, она действительно хочет закончить то, что начала. Может, именно поэтому выбрала меня. Не из-за каких-то там пророчеств или особых талантов — а просто потому, что я была первой дурой, которая стала её слушать.       Сириус с непроницаемым лицом вертел в руках серебряную ложку — каким-то образом она оказалась у него в кармане после ужина. Джеймс лениво листал книгу с картинками, явно делая вид, что читает, а не разглядывает разворот с блестящей иллюстрацией кровавого заклятья. Питер потирал подбородок, время от времени озвучивая предположения — все идиотские, но хотя бы старательно.       Я сидела на полу, облокотившись спиной на диван, и пыталась не думать о том, как странно перекроилась эта вселенная — будто кто-то взял оригинальный сценарий, переписал половину имен и раскидал сюжетные линии, как пришло в голову. Никакой Эстер Вествуд в каноне не было. Я могла бы поклясться чем угодно — хоть своей родной, теперь уже загробной вселенной. Её имя не значилось ни в одном фэндомном разборе, ни в одном фанатском списке. Не было её дневников, не было этих осмысленных снов, не было её нагловатого, самоуверенного прищура, когда она поучала меня во сне, будто я — её самая тупая ученица.       — Может, всё-таки сунуться к Крэббу-старшему? — протянул Джеймс, переворачивая страницу. — Говорят, он пару лет назад завёл коллекцию тёмных артефактов.       — Это не коллекция, а помойка, — буркнул Сириус.       Я скосила на него взгляд. Он всё время молчал, сжав губы в тонкую линию. Пожалуй, это беспокоило меня больше всего. Сириус — живое доказательство, что вселенная сдвинулась с оси. Разве он не должен обожать каждую возможность вломиться в родовое гнездо и что-нибудь там стащить, если уж не поджечь? А сейчас сидел мрачный, как брошенная женихом невеста, и молчал.       — Эй, щеночек, ты чего замолчал? — нарушила я тишину.       Сириус поднял на меня глаза — чуть покрасневшие, тёмные, будто дымные.       — Думаю, как не получить нож в спину, если мы решим сунуться в дом.       Ага. Вот оно.       — Вальбурга?       — Да пошла бы она, — фыркнул он, но как-то слишком быстро.       Я поёрзала, пытаясь устроиться удобнее.       — Ладно, — протянула медленно. — Давайте рассуждать логически. Если медальон сейчас в доме Блэков, то как он туда попал?       — Смит, — буркнул Сириус.       Я едва не вздрогнула.       Он говорил так, как будто это было общеизвестно. Как будто в голове у него давно существовал этот расклад — просто я не замечала.       — Хепсиба Смит? — уточнила я, притворяясь, что это вообще не взволновало меня до усрачки.       — Ага. Жадная коллекционерка. Она ещё при жизни собирала всякое дерьмо.       Дерьмо. Сириус Блэк только что обозвал возможный крестраж Волдеморта дерьмом, и я почти почувствовала, как реальность делает ещё один кульбит.       — Окей… — протянула я. — Тогда вопрос: какого хрена её драгоценности перешли к Блэкам?       Я прикусила язык. Здесь ещё не было ни Дамблдора-сыщика, ни армии волшебников, которые выстраивались в очередь на борьбу с Тем-Кого-Нельзя-Называть. Здесь всё работало иначе.       — Потому что у Блэков длинные руки, — отрезал Сириус.       Он встал и подошёл к окну, всем своим видом изображая, что обсуждать родственные дела с нами для него унизительно.       — Окей, — повторила я. — Значит, медальон где-то в доме Сириуса. Проблема в том, что в этом доме наверняка куча защитных чар.       — Да.       — Ты знаешь, как их обойти?       — Может быть.       — Ты хочешь это сделать?       Он долго молчал.       — Нет.       Я сглотнула.       Это был наглядный момент и прямое доказательство того, что Сириус Блэк в этой вселенной — не просто мальчик с замашками анархиста, а человек, который действительно боится свою семью. И я не могла его за это винить.       — Может, нам просто… — осторожно подал голос Питер, — попросить у неё?       Все повернулись к нему с таким выражением, будто он только что предложил вызвать Кракенов по почте.       — Охрененная идея, Пит, — буркнула я. — Ты напишешь письмо или сам пойдёшь на переговоры?       Питер что-то пробормотал и опять спрятался за книгой. Я перевела взгляд на остальных.       — Слушайте…       Я не хотела это озвучивать. Не хотела даже думать об этом. Но если вся эта история чему-то меня научила, так это тому, что здесь не работает никакой сюжетный сценарий. Здесь нет никаких гарантий, что крестражи будут уничтожены, что Дамблдор всё разрулит, а Гарри Поттер наберётся смелости в нужный момент. Если я не хочу однажды проснуться в мире, где Лорд Волдеморт снова жив, придётся что-то делать.       — Я иду в этот грёбаный дом или как?       Наступила тишина.       Потом Джеймс хлопнул книгу и выдохнул:       — Ну хоть будет что в мемуарах написать.       Сириус бросил на меня взгляд — долгий, изучающий, с каким-то странным уважением, которое мне совсем не хотелось заслуживать.       — Только попробуй там сдохнуть, Джонс, — процедил он. — Я тебе этого никогда не прощу.       Судя по всему, это означало «да».       — Нет, и всё-таки, — настойчиво вмешался Джеймс, отрываясь от списка фамилий. — Вам не кажется тупым идти на поводу у личного когнитивного искажения Джонс? Вдруг она сама хочет воскреснуть и делает это твоими руками?       — Отличный вопрос, Поттер, благодарю, что напомнил, — фыркнула я, возводя на него сонные очи-горе. — Мне это тоже пришло в голову примерно в третьем часу ночи. Но если она действительно хочет воскреснуть, то ей надо, чтобы я нашла все крестражи, верно? Значит, на этом этапе наши интересы временно совпадают. Да и не думаю, что Томми, как она его назвала, отвалил бы ей один из своих крестражей по доброте душевной.       — Временно? — переспросил Ремус, оторвавшись от книги.       — Ну, до тех пор, пока я не решу, что мне важнее: спасти мир или не дать призраку использовать меня как инструмент для собственного воскрешения.       — Могу предложить третий вариант, — протянул Сириус, ухмыляясь. Он развернулся к нам с видом гения и знатока интриг в одном лице. — Мы просто похороним крестраж где-нибудь в заднице мира и будем пить в его честь каждые выходные.       Я локтем облокотилась о диван.       — Очаровательный план, только как ты предлагаешь достать его из-под носа своей матери?       — Регулус, — сказал Ремус после паузы.       Я заторможенно кивнула.       — Регулус.       Все как по команде посмотрели на Сириуса.       — О, только через мой труп.       — Ну, если ты настаиваешь… — пробормотал Джеймс.       — Оставьте его в покое, — я отмахнулась. — Я попробую.       — Почему ты? — удивился Ремус.       — Потому что я единственная, кто с ним нормально разговаривает, а не бросается на него с пеной у рта.       Сириус вспыхнул, но промолчал.       — Да и потом… — я потёрла пальцем висок. — Если преподнести меня как представительницу славного рода Ивановых, то Вальбурга может решить, что я стою того, чтобы вытереть о меня ноги лично.       — Ты собираешься зайти в дом Блэков по древнему праву кровавого снобизма? — Джеймс выглядел так, словно одновременно восхищался этим планом и боялся его в равной степени.       — А почему бы и нет? — я усмехнулась не без доли безумного помешательства. — Я же всё равно тут как мирская подстава, да?       Ремус задумчиво постучал пером по краю стола.       — А если она тебя раскусит?       — Ну, тогда мне останется только одно — пустить слезу о погибшем родовом наследии и убежать через парадный вход.       — Без крестража?       Я поучительно цыкнула, пригрозив пальцем:       — О, я бы на это не рассчитывала.       Тишина повисла над столом.       — Это какой-то невероятно хреновый план, — наконец выдохнул Сириус. Уперев руки в ремень классических брюк, хмуро покачал головой. И ещё раз — для достоверности.       — Знаю.       — Ненавижу его.       — Отлично. Тогда давайте думать, как его сделать ещё хуже.       За круглым приземистым столом Мародёры по-своему решали судьбу мира.       — Каждую последнюю субботу ноября, — ровным голосом проговорил Сириус, — Блэки устраивают званый ужин. Приходит половина Министерства, троюродные кузены, вся эта гниль. Мать всегда настаивает на семейном присутствии. Регулус там будет. Значит… — он скосил взгляд на меня. — Юджин тоже.       Я выдохнула сквозь зубы и потёрла виски.       — Прекрасно. Потрясающе. Осталось только решить, как мне втереться в доверие к твоему братцу и получить приглашение на аристократическое торжество.       — Ты ему нравишься, — буркнул Сириус, будто это было мне в укор.       — Он мне тоже, — сгримасничала я. — Правда, больше в теории, чем на практике.       Джеймс ухмыльнулся и перекинул ноги через подлокотник.       — Ну так обработай его. Посиди с ним в библиотеке, похвали его чистокровную родословную. Пару намёков на то, какая ты у нас беззащитная — и готово.       — Беззащитная, ага, — я покрутила пальцем у виска. — Регулус меня уже разок видел в драке, спасибо. Он, может, и Блэк, но не идиот.       — Тогда будь умнее, — хмыкнул Сириус, разводя руками. — Сыграй в уязвимость. Ему это нравится. Он, знаешь ли, спаситель маленьких несчастных девочек. Только не забывай краснеть и делать большие глаза.       Я прищурилась.       — Что-то мне подсказывает, что ты говоришь из личного опыта.       Питер нервно захихикал. Сириус демонстративно отвернулся и уставился в стену. Раздражённо потерев лоб, я вернулась к своим размышлениям.       — Допустим, я туда попадаю. Что дальше? Где искать медальон? Дом у вас огромный, а вряд ли у Вальбурги есть привычка разбрасывать фамильные реликвии по полкам. Эстер обмолвилась, что медальон под стеклом, в ящике с семейными реликвиями. Где он?       — Дядюшка Альфард однажды сказал, что мать прячет ценности в тайнике в отцовском кабинете, — неохотно пробормотал Сириус. — Пять лет назад он пытался стащить серебряные подсвечники.       — Пять лет назад? — я выгнула бровь. — И ты молчал?       Блэк невозмутимо покосился в потолок.       — Не особо было к месту.       — Пустующую во время ужина комнату проще всего проверить, — вставил Джеймс. — Главное — не попасться. Блэки на такие вещи не скупятся. Там, наверняка, системы охраны получше, чем в Гринготтсе.       — Отлично. Проникновение, шпионаж и кража, — я нервно засмеялась. — Чем дальше, тем больше это напоминает фильм Гая Ричи.       — Гая кого? — нахмурился Питер.       — Неважно.       Сириус снова посмотрел на меня — долго, внимательно.       — Ты справишься. Главное — не сделай вид, что знаешь, что ищешь. Просто будь… собой.       Я криво усмехнулась.       — Это меня и пугает.       — Так, — Джеймс поигрывал палочкой, забираясь с ногами на диван и принимая вид человека, который сейчас скажет что-то весомое. — Первое и главное — как ты туда попадёшь.       — Это-то понятно, — отозвалась я, прикидывая, как бы не слишком явно нервничать. — Регулус. Надо его как-то подбить взять меня с собой.       — Обработать, значит, — хмыкнул Сириус, вытягивая ноги. Он сидел на полу, прислонившись спиной к креслу. Глаза лениво прищурены, руки сцеплены на затылке, будто ему вообще плевать на происходящее. Только вот уголок рта дёргался вымученно, подобно тику. — И как ты это собираешься сделать?       Я задумалась.       Регулус был не таким уж сложным, но и не таким уж простым. Благородное семейство Блэков славилось манией величия и той самой чистокровной заносчивостью, которая передавалась из поколения в поколение, как фамильное серебро. Но сам Регулус был не похож на отца или мать — скорее, именно на этот комплект столовых приборов: аккуратный, холодный, начищенный до блеска. В нём угадывалось что-то живое только если хорошенько приглядеться — или если удавалось застать его врасплох.       — Сыграть на гордости, — наконец сказала я. — Сказать, что в Хогвартсе все обсуждают их семейные ужины. Намекнуть, что я всю жизнь мечтала посмотреть, как настоящая аристократия живёт. Смешать лесть с капелькой яда — мол, Блэки, конечно, великие, но вдруг уже не те, что раньше. В конце концов, мне, как Ивановой, интересно. Может, это всё враки, может, на самом деле у них обычная скучная буржуазная квартира с коврами и бабушкиными шторами.       Сириус фыркнул.       — Неплохо.       — Да, — кивнул Джеймс. — Главное, чтобы он сам подумал, что это его идея — взять тебя с собой.       — Это я могу, — я пожала плечами, пытаясь выглядеть увереннее, чем была на самом деле. — Регулус — это полбеды. Допустим, я попаду в дом. Как дальше?       — Дальше начинается весёлое, — протянул Ремус, отрываясь от книги. — Дом на Гриммо — это не просто дом. Там столько защитных чар, что даже Министерству понадобилось бы пару месяцев, чтобы всё снять.       — Хорошая новость в том, что ты гостья, — вставил Сириус. — Защитные заклинания не будут тебя атаковать, если ты не станешь ничего красть. Плохая — то, что ты как раз собираешься кое-что украсть.       Я почувствовала, как сердце упало куда-то в район селезёнки.       — И что, даже не поддаётся обходу?       — Есть способ, — сказал Ремус, слегка поджав губы. — Вряд ли защита активируется, если вещь остаётся на месте, — рассуждал он, покусывая кончик пера. — Скорее всего, там стоит система, которая запоминает магический отпечаток предмета и проверяет, чтобы он совпадал с тем, что было изначально.       — Говори проще, Люпин, — попросила я.       — Если ты положишь на место медальон с таким же магическим фоном — защита не заметит разницы.       Я прищурилась.       — Фальшивку, что ли?       — Вроде того.       — И где мне взять копию крестража Тома Реддла, которая не светится чёрной магией как прожектор?       — Можно попробовать создать её, — вставил Сириус. — Ты же знаешь, как выглядел медальон? Сделать похожий — не проблема.       — Проблема — это сделать похожий магически, — поправил Ремус. — Медальон должен излучать что-то, что убедит заклятие, будто он настоящий.       Тут Джеймс хлопнул себя по колену.       — Гоблинская подделка!       — Что? — я моргнула.       — Гоблины делают поддельные артефакты для старых семей, чтобы те могли хранить настоящие вещи в тайниках, а копии оставлять напоказ. Если мы найдём кого-то, кто сможет зачаровать медальон так, чтобы он выглядел как оригинал…       — То Вальбурга останется с фальшивкой, а ты уйдёшь с крестражем, — закончил за него Сириус, ухмыляясь.       — Но гоблины не работают с кем попало, — возразил Ремус. — И тем более не будут помогать детям.       Четыре одинаково намекающих взгляда сошлись на мне. Я вымученно и с отчётливым таким подозрением скрестила руки на груди.       — Только не говорите мне, что…       — Именно, — Джеймс оскалился. — Придётся делать фальшивку самим. Блеснёшь наследием, Иванова?       И вот тут начинался настоящий цирк.       — Значит, тебе надо будет пробраться наверх во время ужина. Или после него, когда все напьются и разойдутся, — предложил Питер, подняв голову с задумчивым выражением. — Ты сможешь как-то сделать так, чтобы Регулус отвлёк мамашу?       Я скептически покосилась на него.       — Заставить Регулуса отвлечь Вальбургу — это как заставить хорька развлекать кобру.       — Если выберешь правильные слова, он сделает это сам, — заметил Сириус. — Достаточно намекнуть, что его старший брат на твоём месте был бы посмелее.       Я усмехнулась.       — Звучит, как мой план Б.       — План А, — поправил меня Сириус. — И другого у тебя нет.       Я глубоко вдохнула, пытаясь удержать мысль на плаву. Всё это походило на какое-то дурное шпионское кино. Про попаданцев во вселенной «Гарри Поттера» я, конечно, читала, но никто в этих историях не гонялся за крестражами в семнадцать лет с шайкой безбашенных маргиналов.       — Подождите, — внезапно нахмурилась я. — А если я найду медальон? Как мне его вынести?       — В чём проблема? — Джеймс пожал плечами. — Прячешь в карман — и всё.       — В карман? — я посмотрела на него как на идиота. — Это чёртов крестраж. Проклятая штуковина. Он будет биться в кармане, как бешеный вепрь, и шептать мне в ухо всякие гадости. А я, извините за жалобность, за последние месяцы уже налюбовалась всякой чернухой в пределах метра!       — Есть одна идея, — протянул Ремус. — Пакет с заклятием расширения. Внешне выглядит как обычная ткань, но изнутри пространство бесконечное. Никаких магических следов.       — Ничего себе ты раскошелился, Люпин, — присвистнул Сириус.       — Будет подарком, — уклончиво сказал Ремус, и я заметила, как он чуть покраснел, сконфуженно почесав рубец на переносице.       — Значит, — я обвела взглядом всех, — подытожим. Регулус — мой билет на ужин. Подделка медальона — мой ключ к чарам. Ремусов пакет — мой тайник. А Сириус — самые прелестные мысли во время грабежа.       — А я? — вмешался Поттер. — Мысль обо мне должна греть похлеще спасения мира!       — Потрясающе, — сказала я. — Наша банда кретинов планирует ограбление века.       Сириус рассмеялся.       — А ты что думала, котёнок? Только кретины способны изменить историю.       Я закатила глаза, но что-то горячее и живое тлеющим угольком шевельнулось внутри. Если мне и суждено было вляпаться в это дерьмо — лучше уж с ними. Я попыталась представить, как это вообще выглядело бы со стороны: я — одна, в логове семейства Блэков, с самодельной фальшивкой в кармане и планом, который выглядел как затянувшаяся шутка, не доходящая до кульминации. Один неверный шаг — и мне в лучшем случае вытрясут душу Круциатусом, в худшем — просто вежливо подадут мне собственные зубы с серебряного подноса. Но с другой стороны — кто ещё, если не я?

***

      Эртон говорил слишком гладко — явно слова у него в голове заранее складывались в идеальные конструкции. Такие люди всегда казались мне подозрительными. Они не запинались, не забывали слова на полуслове, не роняли ложки на пол во время завтрака. И всегда смотрели слишком внимательно — как будто примеряли тебя к какой-то внутренней выкройке, оценивая, влезешь ты в нее или нет.       Защита от Тёмных Искусств, как повелось, меня не вдохновляла. Как и стерильные стеклянные шкафы с артефактами, выстроенные вдоль стен, словно музейные экспонаты. Пахло пылью, медью и чем-то сладковато-синтетическим — как будто ушлый Энтони распылял ароматический эликсир в перерывах между занятиями.       — Артефакт — это, — и голос профессора был тягучим, как сводящий челюсть мёд, — предмет, на который наложено заклинание с целью… как вы думаете, мистер Поттер?       Джеймс, уткнувшийся в край парты, дёрнулся как от толчка.       — Э-э… защиты?       Эртон улыбнулся снисходительно, обнажая безупречные зубы.       — Не совсем, но похвально. Запоминайте, мистер Поттер: артефакт — это объект, несущий в себе магическую функцию. Не обязательно защитную. Иногда — разрушительную. Иногда — исключительно декоративную. Всё зависит от создателя.       Его голос по обыкновению своему обволакивал, но оставлял липкое послевкусие. Я положила подбородок на ладонь, разглядывая Эртона через щёлочку между пальцами. Гладкий, приторный, тщательно приглаженный, как белый кот на коленях у злодея в фильме.       — Не нравится он мне, — вполголоса проинформировала я сонно клюющую носом Мэри. Та отвесила мне таким же подначивающим шёпотом:       — Это потому что у него волосы лучше, чем у тебя.       Я покосилась на подругу. Макдональд еле сдержала ухмылку, пока крутила палочку между пальцев.       — Попробуем начать с малого, — продолжил Эртон, прохаживаясь между парт. — Сегодня мы попытаемся наложить примитивные охранные чары на предметы. Они не будут работать дольше нескольких часов… у кого-то, возможно, и вовсе не сработают. Но каждый путь начинается с первого шага.       Он остановился прямо перед нашим столом. Бросил взгляд исподлобья — скользящий, оценочный. Такой, от которого хочется прикрыть горло ладонью. У меня под кожей моментально заклубилось раздражение.       — Мисс Джонс… вы, конечно, попробуете первой?       Сука! Да за что?!       — Конечно, сэр, — оскалилась в тон сладко. — Не могу же я разочаровать вас.       Мэри не расхохоталась — уже половина от успеха.       Передо мной, как и перед другими студентами, покоилась бронзовая брошь — из тех, что студентам выдают на подобные уроки: старая, с облупленным покрытием, но с намёком на былую изящность. Я провела по ней пальцем — что-то в металле откликнулось, как если бы под ржавчиной билась слабая пульсация. Не исключено, что на званом ужине я смогу составить Вальбурге Блэк конкуренцию по нарастающему безумию. Но тепло, словно давно забытое имя на кончике языка, исходило от броши до боли ощутимо.       — Заклинание «Протего Обскурa», — проинёс Эртон, медленно, с тошнотворной расстановкой. — Кто-нибудь помнит, что оно делает?       — Вуаль невидимости, — пробормотал Ремус с соседнего стола, не поднимая глаз от книги. — Не абсолютная. Только мешает случайным взглядам.       — Превосходно, мистер Люпин. Как всегда.       Я почувствовала, как Эртон снова прожигает взглядом мой висок. Ждёт, паскуда.       Мастерски состроила вид священной непорочности, просто чтобы не дать понять, что заклинание уже крутилось у меня в голове с самого начала занятия. Слишком легко, как будто сама брошь подсказывала.       Я взмахнула палочкой — коротко, небрежно.       — Протего Обскура.       Брошь зашлась дрожью, и через секунду исчезла — не совсем, а так, словно её размыло, как пятно на мокрой ткани. Если прищуриться, можно было разглядеть тусклые очертания. Мэри не растерялась:       — Ну ни хрена себе!       — Примитивная техника, — заметил улыбчивый Эртон, не скрывая при этом терции смутного напряжения. — Интуитивная магия. Не самая надёжная. Без теоретической подготовки эффект недолговечен.       — Конечно, сэр, — повторила я сквозь зубы да с прежней сладостью. — Не могу же я разочаровать вас.       Сириус подавился смехом через два стола.       — Ох, мисс Джонс… — Эртон мазнул по мне склизким взором — как нож по маслу. — Уверен, у вас большой… потенциал.       Я закивала как болванчик. Из большого у меня только жопа. И, с позволения сказать, Энтони во благо собственных долгих лет туда лучше не смотреть.       — К сожалению, сэр, я всегда его растрачиваю не по назначению.       В классе повисла сухая, сконцентрированная тишина, нарушаемая только треском пергамента и негромкими вздохами. На стыке длинных парт, где с одной стороны сидели гриффиндорцы, а с другой — слизеринцы, воздух казался натянутым, будто поверхность воды перед тем, как её прорежет камень.       — Зачарование артефактов — это, прежде всего, вопрос… взаимодействия, — протянул Эртон, медленно обходя класс. Голос его был ровным, как полированный мрамор, и я физически ощущала, как он скользит по ушам, оставляя за собой липкий след. — Никакая теория не заменит интуитивного понимания. Магия — это энергия. Она не слушается приказов, она откликается на прикосновение.       Он говорил медленно, с ненатуральной мягкостью; каждое слово заранее дегустировал на языке, прежде чем выпустить наружу.       Я моргнула, уставившись на скрытую тенью и размытую контурами брошь перед собой — латунный круг с выемкой посередине. С другой стороны класса Эван Розье откровенно скучал, положив палочку на стол. Он разглядывал ногти, изредка бросая ленивые взгляды то на преподавателя, то на Сириуса, то — дольше и настойчивее — на гриффиндорских девушек. Михаил Долохов работал за соседней партой — методично, с идеальной выправкой, тонкими пальцами аккуратно перебирая цепочку артефакта. Лицо у него было вежливое, даже приветливое — тот тип людей, который строил до того участливый интерес, что было бы кощунством не плюнуть в лицо.       — Иванова, — негромко окликнул он, когда Эртон отвернулся. Голос — приятный, чуть глуховатый. — Ты интуит, да?       — Что?       — Интуит. Те, у кого получается зачаровывать артефакты просто так. Без долгих упражнений.       Я едва заметно передёрнула плечами.       — Может, просто везучая.       — Везение — это тоже талант, — Долохов чуть склонил голову набок, медленно улыбаясь тонкими губами. — Только временный. А ты… вся в свою родословную.       Мэри перестала крутить в пальцах брошь.       — Значит, тебе приходится долго упражняться, Михаил? — спросила она лениво, не поднимая глаз.       — Дольше, чем хотелось бы, — спокойно согласился тот.       Где-то в конце класса раздался тихий смешок Эртона.       — О, Юджин воистину наше юное дарование…       Я почувствовала, как во мне вскипает что-то неприятное — не злость, а скорее… раздражение. Словно меня заочно записали в какую-то категорию, даже не спросив.       — Ещё бы, — сказала вполголоса, не отрывая глаз от медальона. — Кто-то должен делать работу, пока другие смотрятся в зеркала.       Магия — это энергия. Она откликается на прикосновение. Внутри что-то дрогнуло — почти как щекотка под кожей, но глубже, ближе к солнечному сплетению. Я провела пальцем по кромке артефакта, не торопясь, как будто за что-то цеплялась — и внезапно круг вспыхнул бледно-голубым, как подсветка подо льдом.       — Смотрите-ка, — раздался голос Долохова с оттенком одобрения. — Везение.       — Или талант, — ответила я, поднимая глаза. — Только не временный.       Улыбка Михаила чуть дрогнула. Интуит, да? Я чувствовала, как Эртон скользит по мне взглядом: мягко, едва касаясь, но от этого только противнее. Как будто кто-то незаметно обвел пальцем по краю бокала, проверяя, какая получится мелодия. Скулы свело от злости. На языке вертелось что-то колкое, но я прикусила его. Не давать ни капли больше, чем требуется. Интуиция — вот что раздражало сильнее всего. Она работала, как натянутый провод, — едва заметная дрожь от прикосновения. Эртон красивый, умный, вежливый — и все равно хотелось отодвинуться, когда он подходил ближе.       Не доказывай себе, что ты параноик. Люди бывают просто неприятными, без скрытых мотивов.       Но где-то на самом дне сознания уже колыхалось что-то липкое, мутное — то самое ощущение, которое никогда не подводило.

***

      С самого утра я держала в голове мысль о том, что самое сложное — не произнести нужные слова, а замолчать вовремя. Перестать давить, перестать обольщать, перестать натягивать невидимую струну, пока она не лопнула у него в руках. Регулус был слишком умён, чтобы не заметить, когда его пытаются провести — и слишком горд, чтобы не попытаться провести в ответ. Все эти долгие паузы, скользящие взгляды, лёгкие усмешки — они не столько отстранённость, сколько проверка. Ловушка, в которую я могла угодить, если бы замешкалась, если бы дала хоть один неверный сигнал.       Я нашла его, как и ожидала, у дальнего окна в библиотеке, сгорбившегося над тяжёлым фолиантом. Регулус Блэк с головой ушёл в чтение, и если бы не легчайшее дрожание ресниц, можно было бы подумать, что он вовсе не заметил моего появления.       Конечно, заметил.       — Регулус, — сказала я негромко, невзначай прислоняясь к книжному стеллажу. — Ты мне снился. И ты выглядишь так, будто вот-вот умрёшь от любопытства, что я здесь забыла.       Регулус не поднял глаз, но я видела, как дернулся уголок его рта. Самое главное — создать иллюзию выбора и встать в правильное место, когда он решит, что это его собственная идея.       — Не знал, что у тебя настолько богатая фантазия.       — Это был хороший сон. В нём ты что-то мне пообещал.       Теперь он поднял взгляд — медленный, оценивающий, с той лёгкой усмешкой, которая делала его похожим на кота, наблюдающего за птицей за стеклом.       — Неужели руку и сердце?       — Боже упаси. Мне нужны вещи куда более приземлённые.       Я села напротив, сцепив пальцы в замок и подалась вперёд, будто в нашем разговоре не было ни грамма подспудной игры. Хотя она уже началась.       — Например?       — Например, шанс доказать магическому миру, что Ивановы — это не просто сноска в учебнике по артефакторике, а имя, с которым снова нужно считаться.       Регулус чуть прищурился — едва заметно, но я уловила.       — Амбициозно.       — Не настолько, как ты думаешь. Просто логично. Если я намерена продолжить семейное дело, мне нужны… связи. Доступ.       Я задержала около-намекающую паузу, позволяя этим словам провиснуть в воздухе:       — И кое-что ещё. Научный интерес.       Регулус слегка качнул головой, будто взвешивая каждое слово.       — И чего ты хочешь от меня?       Блэк смотрел на меня, медленно постукивая пальцами по книге, а я чувствовала, как где-то в глубине у него уже начала срабатывать эта механика. Оборонительные конструкции трещали под собственной тяжестью, выдавая едва уловимые слабые точки.       — Щепотку дружеской поддержки. Я услышала от Михаила о званых ужинах в доме Блэк.       Я заметила, как он чуть сильнее сжал корешок книги, и на секунду мне стало даже жалко бедного Михаила. Парень ведь действительно ни в чём не виноват, кроме того, что был тошнотворно похож на Эртона повадками. Аристократы могли сколько угодно упражняться в холодной благородной жестокости, но в конце концов все они одинаково падки на мысли о собственной значимости. Достаточно чуть-чуть их потешить — и они сами протянут руку к наживке.       — И ты решила, что фамильная коллекция Блэков — подходящее место для научного интереса?       — А разве нет? — я улыбнулась, качнув головой: локон, спрятанный за ухом, мелькнул перед глазами. — Или ты хочешь сказать, что у вашей семьи не найдётся хотя бы пары любопытных артефактов, о которых магический мир забыл?       Он не ответил. Это уже было ответом.       — Михаил не привык болтать о таких вещах.       — Михаил не привык болтать по делу вообще, — парировала я. — Но ты ведь сам знаешь, что он болтает… со мной.       Уголок его губ дрогнул — то ли в усмешке, то ли в раздражении. Кудрявые волосы накрыли лоб, тенями ниспадая на хмурый прищур внимательных глаз.       — Он всегда был слишком мягок.       — Просто у него хороший вкус.       Я сделала вид, что не заметила, как он сжал пальцы на корешке книги.       — Он был бы счастлив увидеть меня на ужине.       — Возможно. Но моя мать — нет.       — Твоя мать привыкнет, — я подалась вперёд. — А вот ты…       Он медленно скользнул взглядом по мне, будто прикидывал, насколько далеко я готова зайти.       — Что я?       — Ты будешь доволен. Потому что окажешь услугу человеку, который однажды, вероятно, окажется полезен.       Ещё одна долгая пауза. Я не торопилась её заполнять. Уговоры работают лучше, когда даёшь человеку время решить, что это была его собственная идея. Сейчас он пытался решить, что раздражает его больше: моё нахальство или собственное желание согласиться.       — Значит, ты хочешь укрепить своё положение в магическом обществе?       — Хочу.       — И для этого готова лезть в дом, где каждый предмет может тебя убить?       Я улыбнулась.       — Я же сказала, Регулус. Научный интерес.       Он опустил взгляд на книгу, постучал пальцами по обложке — дважды, трижды. Всё ещё делал вид, что думает. Но я видела, как внутри он уже начал склоняться в мою сторону. Я видела, как внутри него борются две половины — фамильная гордость и любопытство, выученная с детства сдержанность и тот самый академический зуд, который заставлял его корпеть над фолиантами в одиночестве, пока другие чистокровные наследники учили младших студентов, как правильно нюхать вино.       — Ты не будешь задавать вопросов.       — Только если сам не захочешь на них ответить.       — Ты не должна привлекать излишки внимание.       — Я всегда на удивление гармонично вписываюсь в аристократические общества.       Он наконец поднял на меня взгляд — холодный, спокойный, слишком ясный для человека, который только что согласился на сделку, о которой завтра пожалеет.       — В субботу в семь.       Я улыбнулась и медленно поднялась со стула, предварительно покачнувшись на том под скептическим наблюдением Блэка.       — Регулус, ты бесценен.       — Ты — безумие.       — А мы оба — маленькие научные чудеса.       Я развернулась и ушла, посылая от души закатившему глаза Блэку воздушные поцелуи. И чувствуя, как его взгляд тянется мне вслед — настороженный, но отчётливо заинтригованный.       Он ещё не понял, что только что сам меня пригласил. И самое забавное — он уже начал убеждать себя, что это было его собственное решение.

***

      Работа, прежде чем вовсю кипеть в Выручай Комнате, началась с фотографий — выцветших, зернистых, с чернильными подписями, будто кто-то сто лет назад заранее знал, что их будут изучать через лупу. Снимки мы нашли в библиотеке — в разделе редких изданий, спрятанных за заклинаниями, которые обжигали пальцы при прикосновении. Их добывали Сириус и Питер, потому что Блэк никогда не знал слова «нельзя» и был совершенно не против обжечься ради хорошей аферы, а Петтигрю — просто жаждал оказаться полезным. На снимках медальон был угловатый, тяжёлый, с витиеватыми змеями по ободку и эмалевой буквой S в центре — ненавязчивый такой, как кирпич по голове.       — Чистая показуха, — буркнула вполголоса, разглядывая очередное изображение. — Прямо кричит: «О, посмотрите, у кого тут комплекс бога».       — Если бы я был тёмным лордом, — заметил Джеймс, — я бы точно не хранил душу в чём-то настолько приметном.       — Если бы ты был тёмным лордом, — уныло декламировал Ремус, — весь магический мир жил бы в вечеринке, пока ты создавал бы крестраж из графина для виски.       Основная работа легла на меня и Люпина — потому что у меня была интуиция, а у второго — мозги, холодные и цепкие, как зубцы шестерёнки. Мы вдвоём обложились книгами по артефакторике, магическим плетениям и подделкам, постепенно вычленяя, как мог выглядеть медальон изнутри — заклинание за заклинанием. Некоторые вещи я просто знала — без объяснений, без формул. Вслепую догадывалась:       — Здесь нужен тройной контур. Первый — защитный, второй — стабилизационный, третий — отвлекающий.       — Почему?       — Потому что так делала бабка.       Бабка Софа вообще-то была семейным диктатором с руками по локоть в серебре и жизненным кредо «кто не работает — тот не ест». В детстве нам с Никой приходилось мастерить подвески из проволоки, наполнять кулоны травами, вплетать в браслеты крошечные обереги из энергетических камней, пока пальцы не сводило судорогой. Тогда это казалось бессмысленным мучением — очередным способом старой ведьмы сломать характер. Но сейчас руки сами помнили, как накручивать тонкие витки металла, а мозг сам подсказывал, как прятать заклинания в прослойках, чтобы те не выдавали себя на ощупь.       — Это как обманка, — объясняла я судорожно, вырезая из меди крошечную змею, — слой правды поверх лжи.       — Ты гений, — мрачно вторил Ремус, подбирая правильную форму для стабилизационного узора.       — Нет, просто я с пяти лет ненавидела своё детство.       Были взлёты — когда маленькая коробочка с тестовым прототипом действительно показала ложную магическую ауру. И падения — когда второй прототип расплавился у нас на глазах, разлив по столу зловонную кляксу.       — Если бы ты была честной женщиной, — сказал Сириус, жуя яблоко в углу, — ты бы признала, что это не крестраж, а кулинарный эксперимент.       — Если бы я была честной женщиной, — огрызнулась, наспех затягивая хвост на затылке, — я бы сожгла тебя ещё в сентябре.       Большая часть времени уходила на защитные чары. Настоящий крестраж должен был быть опутан ими, как паутиной — старой, сложной, многослойной. Глупо, но приходилось воссоздавать это чувство интуитивно: добавлять что-то ненадёжное, чуть кривое, будто артефакт уже пережил несколько веков и сам подгнил изнутри.       — Самая лучшая подделка, — сказала я между четвергом и пятницей, когда все, кроме Ремуса, уже спали, — это та, что сделана с изъяном.       — Ты уверена?       — Абсолютно. Настоящие вещи всегда чуть-чуть неправильные.       В итоге мы собрали его к пятнице — тяжёлый, холодный, с крошечными змейками по ободку и эмалью, которая чуть темнела к краям, точно в ней застыла древняя злость.       — Он почти настоящий, — сказал Ремус, поворачивая медальон в пальцах.       — Он настоящий, — поправила переполошенная я. И, прошу заметить, у меня едва ли глаз не дёргался и голос не падал в истеричные нотки из-за длительного недосыпа. — Просто в нём нет души.       — Если бы я был крестражем, — сонно пробормотал Джеймс, уткнувшись в подушку, — я бы спрятался в твоей башке. Там всё равно пусто.       Люпин с размаху запустила в него пергаментом.       — Если что-то выглядит, как дерьмо, но не пахнет — это всё равно не дерьмо, — обнадеживающе шептала я, только мы закончили с оболочкой.       На вид медальон был как настоящий. Но выглядело — это полдела. В мире, где существует проверка магической ауры, недостаточно, чтобы подделка просто обманула глаз. Она должна была вонять — как старое, злобное колдовство, прошедшее через руки десятков поколений.       — Я думаю, — лениво сказал Сириус, растянувшись на диване с закинутыми за голову руками, — нам нужна тёмная магия.       — Гениально, — щёлкнула пальцами я и без доли восторга. — Может, ещё кровью окропить?       — Ну а почему нет? — встрепенулся Джеймс, подкатившись к столу как подстреленная ласка.       Я замерла с плоскогубцами в руках.       — Вы что, серьёзно?       — Абсолютно, — сказал Джеймс с горящими глазами.       — Моя кровь не подойдёт, — вмешался Ремус, всё так же не поднимая глаз от схем. — Слишком много примесей.       — Я не предлагаю твою, дружище, — ухмыльнулся Сириус. — Хотя… с учётом твоей специфики…       — Попробуй, — мирно отрезал Ремус, не отрываясь от чертежей, — и я напущу на тебя всех блох Британии.       — Ребята, — я постучала ножницами по столу, возвращая внимание на себя. — Может, мы остановимся на чём-то менее… биологическом?       — Тёмная магия — это не обязательно кровь, — отмахнулся Блэк, склонившись надо мной с той ленивой полуухмылкой, которая обычно предвещала неприятности. — Это намерение.       Он вытянул палочку из кармана и покрутил её между пальцами, словно уже что-то придумывал.       — Ненависть, — продолжил он, задумчиво глядя на медальон. — Злоба. Память о плохом.       — Непрощённая обида, — добавил Джеймс.       — Ремус после полнолуний, — вставила я.       — Спасибо, — мрачно отблагодарил Люпин.       Идея была дикая, но, как часто бывало у этих двоих, в ней было что-то чертовски правильное. Мы с Ремусом сделали каркас, оболочку — вещь. Но Сириус и Джеймс могли дать ей характер.       — Магия всегда впитывает то, что в неё вкладывают. Особенно, если это что-то плохое.       И они начали.       Джеймс нашёл старую латунную чашу, в которой когда-то держали порошок из лунного камня, и поставил её в центр комнаты. Они работали вдвоём, молча, без лишних шуточек. Сириус сдвигал брови, шептал заклинания на непонятном языке, едва касаясь медальона кончиком палочки. Джеймс добавлял к этому что-то более жёсткое — слова, которые я раньше слышала только на занятиях по Защите от тёмных искусств, когда Эртон голосом ниже обычного объяснял, что так делать нельзя.       Воздух в комнате сгустился. Я чувствовала это кожей — липкое, давящее напряжение; чары сцеплялись друг с другом, оставляя следы.       — С чего ты взял, что это сработает? — уточнила я вполголоса.       — У артефактов есть память, — тихо оповестил Сириус, не отрываясь от работы. — Даже если она фальшивая.       И это действительно сработало. Они вложили в медальон всё, что когда-то съедало их изнутри. Сириус — свою ненависть к семье, к матери, к дому, который пах воском, мёртвым воздухом и вековой злостью. Джеймс — свою злость на тех, кто вечно смотрел сверху вниз, кто считал его лишь фамилией Поттер, но не человеком. Я не знаю, что именно они говорили. Они шептали так тихо, что слова терялись в электрическом гуле воздуха. Но медальон — он впитывал.       К утру он уже не просто выглядел как древняя вещь — он чувствовался как древняя вещь. Если держать его в руках слишком долго, пальцы начинало ломить. От него тянуло чем-то давним, неправильным, словно из-за каждого витка змеи на ободке кто-то следил за тобой.       И, восторженно охая, я просипела абсолютно искренне:       — Чёртовы гении!       Джеймс сообразил лицедейский поклон, вытирая пот со лба.       — Мы знаем.       — Прямо сейчас я вас ненавижу, — сыпал миролюбивостью Питер, засыпая носом в одну из книг.       Я только стиснула медальон в пальцах, чувствуя, как под его гладкой поверхностью ворочается что-то чужое. В этом куске металла не было души. Но теперь там было достаточно зла, чтобы сойти за неё.

***

      Выручай Комната за прошедшую неделю успела стать родной, встречая приглушённым светом и запахом чего-то тёплого — воска или старого дерева. Здесь будто поселилось само понятие комфорта — мягкие кресла, темно-зелёные шторы с вышитыми лилиями, полки с книгами, которые никогда не кончались. В камине лениво потрескивал огонь.       — Считай это нашей официальной подготовкой к жертвоприношению, — сказал Джеймс, бросая на диван мешок с одеждой.       — Мама тебя съест с потрохами, если ты скажешь это вслух, — пробормотал Сириус, прислоняясь к каминной решётке.       Я молча подошла к креслу. Слизеринская гостья. Артефакторика. Представительница рода, который все давно считали канувшим в лету. Все эти роли пришлось натягивать на себя, как чужую кожу. Выдохнула сквозь плотно стиснутые зубы.       — Ладно. Что у нас есть?       Ремус первым достал из сумки платье — тёмно-зелёное, вельветовое, с воротником-стойкой и широкими рукавами, точно его сшили где-то между викторианской Англией и безумием двадцатых годов. Оно выглядело достойно, но в то же время не слишком вычурно.       — Подходит, — сказала я, перебирая ткань пальцами. — Цвет правильный.       — Конечно, правильный, — фыркнул Сириус. — Мы же тебя не к Уизли отправляем.       Джеймс поднял палец:       — И никаких украшений из фальшивых самоцветов. Эти люди отличат подделку с трёх миль.       Я скупо пожала плечами.       — Свою фамилию я уже продала, но фальшивые бриллианты — это, конечно, чересчур.       Сириус подошёл ближе. В руках у него блеснула цепочка с небольшим кулоном — ничего кричащего, тонкая работа, серебро с зелёным ониксом. Он обошёл меня сзади.       — Подними волосы, Иванова.       Я вздрогнула. Это был тот голос, который появляется у Сириуса, когда он перестаёт смеяться и начинает командовать — низкий, чуть ленивый, но с оттенком будоражащей стали. Я подчинилась, собирая блондинистые вьющиеся волосы в кулак. Пальцы Сириуса были тёплыми, когда он коснулся моей шеи, застёгивая замок. Он задержался на секунду дольше, чем следовало. В висках стучало. Откуда-то из-за плеча донёсся едва слышный показательно-громкий вздох Джеймса.       — Готово, — тихо и с несвойственной нежностью заключил Сириус. Горячее дыхание вызвало рой мурашек вдоль шеи и ключиц.       — Ты бы ещё поцелуй на удачу подарил, — пробормотала я, не оборачиваясь. Уши покраснели, а следующие на очереди — и щёки.       — Не испытывай судьбу.       — А ты попробуй.       Тишина повисла секундной провокацией — плотная, как шерсть на старом гобелене.       — Мне уже нравится эта миссия, — сказал ободрительно Питер, наконец нарушая напряжение. — Ты их там всех сведёшь с ума.       Я усмехнулась, сглаживая жар в груди.       — По плану ты должна быть дерзкой, но не слишком, — напомнил Ремус, примеряясь к платью с таким видом, словно прикупил его для себя. — Спокойной, но с характером. Если тебя спросят о семье — говори туманно. Если тебя спросят, зачем ты пришла — намекай, что наука всегда требует новых знакомств.       — И не вздумай шутить про чистоту крови, — добавил Джеймс. — Даже если они начнут первыми.       — Особенно если начнут первыми, — уточнил Сириус, наконец отступая.       Я стояла перед ними в зеркале — в зелёном вельвете, с гладкими волнами волос, собранными сзади в низкий аккуратный хвост помощью атласной ленты, и цепочкой, которую, кажется, всё ещё ощущала на коже. Мародёры смотрели на меня с поочерёдным одобрением — как на какой-то диковинный артефакт, который сами же создали. Понятно, если не подделка медальона, так сама на Гриммо лягу.       — Достойно Ивановых, — покивал Ремус.       Однако Сириус поправил:       — Достойно Блэков.       Я подняла подбородок, пробуя этот образ на вкус.       — Пока ещё нет, — сказала я. — Но будет.       К гостиной Слизерина я шла в абсолютной тишине. Каблуки-лодочки, которые я ненавидела на протяжении всей жизни самой преданной страстью, гулко стучали по каменному полу. Сердце ухало в рёбрах — ровно, размеренно, как метроном. Регулус ждал у стены, прислонившись плечом к тёмному мрамору. В этот раз он не делал вид, что равнодушен. Он посмотрел на меня и чуть приподнял уголки губ.       — Иванова.       — Блэк.       — Ты выглядишь…       — Как человек, который собирается продать душу дьяволу? — подсказала я. Регулус едва заметно улыбнулся, не продолжив заранее заготовленный комплимент. Но расплылся в отчего-то облегчённой улыбке. А я поймала себя на том, что всё ещё помню, как его треклятый старший брат касался моей шеи. Что было пагубно — не хотелось заявиться на званый ужин красной и с мыслями, идущими вразрез плану о перехвате крестража.       — Следуй за мной, — приказал Регулус, оборачиваясь. — Камин в комнате старост уже ждёт нас.       И я пошла следом — прямо в змеиные объятия.

***

      Камин выплюнул нас в небольшую комнату с высокими узкими окнами, занавешенными тяжёлыми бархатными шторами. Воздух здесь оказался пропитан слабым запахом затхлости, старого дерева и чего-то едва уловимо металлического — будто дом помнил кровь на своих стенах. Регулус слегка покачнулся, отряхивая с мантии невидимую пыль. В мягком освещении его тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой казался почти чёрным, волосы аккуратно зачёсаны, выбившаяся вьющаяся прядь падала на лоб, а серые глаза казались холодными, как замутнённое ртутью зеркало.       Я стояла чуть в стороне, поправляя вельветовый пиджак — глубокого зелёного цвета, с широкими лацканами и длинными обтягивающими рукавами. Всё во мне сейчас было подобрано намеренно: от тяжёлых колец на пальцах до тонкой цепочки с маленькой серебряной ящерицей у самого горла.       И я почти не смотрела по сторонам — только чувствовала, как старый дом разглядывает меня изнутри, из тёмных углов.       — Готова? — негромко спросил Регулус, краем глаза наблюдая за мной. Я вскинула голову.       — Я родилась готовой.       Блэк коротко усмехнулся — и уже следующим движением открыл передо мной тяжёлую дубовую дверь.       Гостиная встретила нас приглушённым светом люстр, игрой бокалов и холодной, хорошо отрепетированной вежливостью. На стенах — портреты с мертвыми глазами, в углу шипел фисгармония, а воздух был густо насыщен запахом коньяка, жареной дичи и восковых свечей. Гости — исключительно представители чистокровных семейств — переговаривались негромко, обмениваясь взглядами через плечо. Регулус скользнул по комнате привычным взглядом, задержался на одной из женских фигур у камина — высокой, болезненно худощавой, в чёрном шёлке, с гладко зачёсанными волосами.       — Мама, — тихо сказал он. — Позвольте представить… Евгению Иванову.       Вальбурга Блэк обернулась медленно, как будто ей потребовалось время, чтобы соизмерить услышанное имя с девушкой, стоящей перед ней. Глаза — такие же серые, как у сыновей, но без тени тепла — скользнули по мне оценивающе, словно разрезая её по швам.       — Иванова, — повторила она низким голосом, растягивая фамилию, точно пробуя её на вкус. — Старый род.       — Старый род, — кивнула я с лёгкой полуулыбкой. — Но всё ещё живой.       Вальбурга чуть прищурилась, уголки алых губ дёрнулись вверх.       — Кажется, о вашем семействе в последние десятилетия мало слышно.       — Потому что Ивановы не нуждаются в огласке, чтобы сохранить своё влияние, — ответила ровно. И кто бы знал, чего мне стоила эта показательная сталь в голосе и осанке. — Мы не привыкли выставлять своё имя напоказ.       На секунду в почти стеклянных глазах Вальбурги мелькнул слабый проблеск интереса — как будто она оценила дерзость, правильно поданную.       — И что привело вас под крышу моего дома?       Я сделала крошечную паузу — ровно настолько, чтобы дать Вальбурге почувствовать, что её вопрос заслуживает обдуманного ответа.       — Желание познакомиться с теми, кто разделяет мои взгляды.       — Ваши взгляды?       — О том, что наследие рода — это не просто фамилия в родословной книге. Это артефакты, реликвии, знания.       Я склонила голову чуть вбок, не мигая глядя Вальбурге прямо в глаза.       — А мне есть что продолжить.       Регулус едва заметно повёл плечом рядом — я почувствовала, как он напрягся. Но Вальбурга не отвела взгляда.       — Уж не хотите ли вы сказать, что намерены вернуть славу Ивановым?       — Вполне возможно, — сказала медленно. — Но для этого мне нужно изучить искусство артефактов, дабы соответствовать мастерству предков.       Вальбурга сделала шаг вперёд, будто вжимаясь в пространство между нами.       — А вы, мадам Блэк, как никто другой знаете, что слава — это не только сила. Это память.       Женщина молчала долгую секунду — только на лице её медленно растекалась тень одобрения.       — Может быть, вы правы. Надеюсь, вы докажете это не только словами.       — Можете не сомневаться.       — Пройдёмте?       Я улыбнулась, чувствуя, как что-то медленно сдвигается — как если бы я нашла едва заметный шов в шёлковой ткани этой семьи и уже вставила в него кончик иглы. Пошла жара.       Черная гостиная встретила нас запахом полированных поверхностей, сандалового масла и чего-то ещё — тонкого, едва уловимого, как и шепот высокородных ублюдков за спиной. Дом Блэков был похож на свой род — холодный, безупречный, с вечной памятью о собственной важности. Я чувствовала, как со стен на меня смотрят. Не только портреты — их взгляды можно было бы игнорировать — но сам дом, напоённый фамильной паранойей. Невозможно быть здесь и не ощущать, как тебя медленно взвешивают, примеряясь, как к диковинке.       — Регулус написал, что прибудет со спутницей, — проговорила Вальбурга, на шаг чуть впереди меня. Голос её был ровным, как гладкая поверхность кинжала. Она не оглянулась, но я видела, как напрягся позвоночник Регулуса.       Спутница. Слово несло на себе вес, которого никто здесь не собирался с меня снимать.       — Я ждала… кого-то другого, — продолжила Вальбурга, и её тонкие пальцы скользнули по спинке стула, оставляя после себя невидимый след. — Но ваш род — редкая птица в наших краях, Евгения Ивановна.       — Может, потому что он предпочитает охотиться сам, а не сидеть в золотой клетке, — ответила я, стараясь звучать не слишком смело.       Вальбурга медленно повернула голову. В уголках её губ мелькнула тень улыбки.Попалась на крючок, мадам?       — Охота требует острого зрения, — тихо произнесла она. — И осторожности.       Мы вошли в длинную галерею, заставленную стеклянными шкафами с фамильными реликвиями. В полумраке серебро поблескивало тускло, как остатки старого яда.       — Вопрос не в том, кто хищник, а кто жертва, — добавила я, разглядывая чёрный бархат на стенах. — А в том, кто доживает до конца охоты.       Вальбурга не ответила. Только чуть замедлила шаг. Регулус шёл позади нас — тихий, как тень. Я чувствовала его взгляд на затылке. Послал с совой письмо. Приведёт спутницу. Наверняка не описал, кого именно. Пусть мать думает, что он наконец-то выбрал себе пару — это безопасная ложь. Или удобная.       — Ваш браслет, — произнесла Вальбурга. — Наследие?       Я опустила глаза — два волка из матового серебра охватывали запястье кольцом, сцепив пасти в замке.       — Память о семье.       — Кажется, Михаил Долохов говорил о нём, — задумчиво заметила она. — Любопытная репутация для молодой девушки.       — Мой род всегда умел делать себе имя.       — В этом мы с вами похожи, — ответила Вальбурга.       Я посмотрела на неё — глаза цвета выцветшего графита, блестящие, как мокрый камень. Опасная. Безумная. Не женщина, а острие иглы в шёлковой обёртке.       Дверь отворилась плавно — в гостиную вошли Люциус Малфой с Нарциссой. Он двигался медленно — всегда знал, что все взгляды принадлежат ему. Высокий, гладкий, выглаженный. Светлые волосы лежали безупречной волной, губы чуть поджаты — смесь высокомерия и самодовольства. Нарцисса шла рядом — тонкая, хрупкая, с бледной кожей, как лепесток морозного цветка. В её лице было что-то кукольное — идеальная симметрия, застывшее выражение снисходительного равнодушия.       — Евгения Ивановна, — представила меня Вальбурга, не добавив ни слова о том, кем я ей прихожусь. Спасибо, что ли, и на этом.       Люциус склонил голову с вежливой ленцой. Пухлые губы нашлись в лебезящем комментарии:       — Иванова… Какая редкость. Люциус Малфой.       Он не смотрел на лицо — сразу на запястье. Браслет блеснул под светом ламп. Я сообразила самую что ни на есть сладкую в своём вежливом интересе улыбку.       — Рада знакомству. Наслышана.       — Весьма взаимно. Приятно знать, что столь именитый дом не канул в лету. Особенно после всего, что связывало наши семьи. Но правда — всегда в деталях, — пробормотал Малфой, усмехаясь.       Его пальцы едва заметно скользнули по своей трости с серебряной головой змеи. Хищник приметил запах.       Прелесть светского общества в том, что оно строится на притворстве. Каждое слово — упаковка, каждый взгляд — нарочно расставленный капкан. Малфой, конечно, не видел во мне угрозы — просто редкую вещицу, которая неожиданно всплыла из архивов. Реликт с налётом древности, чью ценность ещё только предстоит оценить. Он играл в эту игру дольше, чем я живу в этом мире. А значит, правила знал куда лучше. Но у меня было одно преимущество — мне и не нужно было побеждать. Только продержаться на плаву.       — Какие милые манеры, — сказала я, наклоняя голову. — Даже не верится, что вас учила сама мадам Воркум.       Я видела, как у него чуть приподнялись брови. Всего на долю секунды — но этого хватило. Птица вспорхнула, подставив мягкое брюшко.       — Мадам Воркум?..       — О, простите. Думала, вы знакомы. В Лондоне про неё ходят легенды. Говорят, она может обучить хорошим манерам даже труп. Но это, конечно, лишь слухи.       Я улыбнулась ещё шире и сделала шаг назад, оставляя ему поле для ответа. Малфой медленно моргнул. В воздухе заклубилась лёгкая напряжённость — ровно настолько, чтобы её заметили только те, кто знал, куда смотреть. Иногда играть в эту игру было даже весело. Если забыть, что в ней на кону стояла собственная шкура.       — Вас учат остроумию в России, мадемуазель?       — Нас учат оставлять дураков без головы, — парировала я.       Люциус приподнял брови, а Вальбурга чуть улыбнулась, скрывая губы за длинными пальцами в кружевных перчатках.       — Невероятно… свежая манера общения, — медленно произнёс он. — Михаил Долохов успел поведать нам о вашем удивительном украшении…       Я почувствовала, как взгляд Вальбурги пронзил меня насквозь.       — Правда? — протянула я с ледяной вежливостью. — Надеюсь, он не был слишком щедр на подробности.       — Скорее наоборот, — вмешался Люциус Малфой, приглаживая светлые волосы. — Михаил очень скупо рассказывал о своей таинственной знакомой. Но, если вспоминать давние слухи, Ивановы сведущи в проклятьях.       — Слухи часто преувеличивают, — я пожала плечами. — Но проклятия — это просто другая форма магии. Как яд — вопрос дозировки.       — Хорошая философия, — усмехнулся мужчина. — Надеюсь, ваш талант не пропадёт даром.       — Я тоже.       Я почувствовала, как пальцы Регулуса едва заметно сжали моё предплечье — немое «не наглей».       Я мысленно пообещала ему быть паинькой — как только выберусь отсюда живой.       — Я люблю, когда женщины умеют говорить, — вдруг прошелестел Регулус из-за моей спины. Голос его был холоден, как хрусталь. — Особенно в доме, где слишком часто говорят за них.       Все посмотрели на него — даже Нарцисса. Тихий Блэк. Змеи всегда шипят тише, чем думают люди.       — Значит, ты выбрал спутницу по уму, — заметил Люциус. — Очень по-слизерински.       Вальбурга медленно выдохнула, сдерживая что-то ядовитое.       — Интересно, — произнесла она с затаённым предупреждением. — В этом доме редко появляются гости, которые могут говорить так… неосторожно.       — Может, это потому, что у вас давно не было интересных гостей, — ответила я, и кровь застучала под кожей.       Я знала, что играю в опасную игру.       Но если ты попала в логово волков — лучше быть той, которая кусает первой.       Ужин начался с выверенной церемониальности — именно такой, какой я его и представляла. Даже воздух в столовой казался выкрашенным в блеклое золото: тяжелые свечи в серебряных канделябрах, хрусталь, старое вино с терпкой кислинкой. За столом сидели сливки чистокровного общества — облечённые властью и собственным непоколебимым превосходством. Я села рядом с Пандорой Гринграсс — худощавой, с аккуратными кудрями и лёгкой рассеянной улыбкой, словно она присутствовала здесь только телом, а голова её витала где-то в другом, куда более приятном месте.       — Иванова… — тихо протянула она, чуть склонив голову. — Меня бабушка учила, что ваша фамилия означает «дар божий». Правда это?       — Правда, — кивнула я. — Но учитывая, как моя семья сгорела на собственной глупости, можно сказать, что это весьма дурной дар.       У Пандоры дрогнули губы — первый признак, что у неё в голове не только лунный свет и семейные предрассудки.       Регулус сидел напротив, но делал вид, что полностью сосредоточен на тарелке. Хотя я замечала, как его взгляд то и дело цеплялся за мои пальцы, за браслет, за каждое движение ложки или бокала. Маленький наблюдатель.       Справа от меня уселся Михаил Долохов — с масляным блеском в глазах и знакомой полупьяной ухмылкой. Он явно был из тех, кто носил свой статус как орден, который однажды непременно захочет заработать в министерских подвалах. Или у кого-то под столом на коленках, извините мне мой паскудный характер.       — Юджин, — прошипел он мне на ухо. Я чудом не поёжилась и не попятилась в сторону. — Ты сегодня как богиня. Прямо как та… Как её там звали… Афина? Или что-то с огнём, как раз в тему?       — Жар-птица, Михаил, — я обернулась к нему с самой невинной улыбкой. — Легендарная и недосягаемая.       Он хохотнул, не подозревая, что я сейчас представила, как втыкаю вилку ему в руку. Орион Блэк, сидевший во главе стола, казался человеком из совсем другого теста, чем его жена. Его лицо было задумчивым, в глазах — лёгкая усталость. Он посмотрел на меня с вежливым интересом, чуть склонил голову.       — Евгения… Иванова, верно?       — Верно, сэр.       — Ваш дед… Он был большим знатоком артефактов. Мне довелось встречаться с ним на аукционе в Вене. Вы продолжите семейное дело?       Голос у него был низкий, ровный — ни тени снисходительности, что само по себе уже вызывало во мне почти благодарность.       — Стараюсь, — ответила я. — Хотя, боюсь, пока что мои интересы не заходят дальше теории.       — Теория — это начало. Без неё нет практики.       — О, насчёт этого у меня куда более прозаичные причины, — я чуть склонила голову. — В наше время редкие артефакты нечасто попадают в руки таких скромных людей, как я.       Орион усмехнулся — сухо, но с лёгкой искоркой. И я впервые за вечер позволила себе улыбнуться искренне — усмешка Ориона была точь в точь как у Сириуса.       — Скромность — это временно. Настойчивость — всегда.       Регулус резко поднял взгляд на отца — будто эти слова удивили его даже больше, чем меня. Барти Крауч младший сидел через несколько мест, жевал как змея — медленно, с оценкой. Сплошная эстетика: белое жабо, русые зализанные волосы, да высокий лоб. Его взгляд я чувствовала почти с самого начала вечера. Ему не нужно было ничего говорить, чтобы раздражать меня — достаточно было просто смотреть с этим насмешливым блеском в тёмных глазах.       — Иванова, — наконец не по годам басисто протянул он, когда разговор за столом стих. — Слыхал, у вас в роду были мастера зачарованного стекла? Как интересно. Странно только, что я не припомню ни одной витражной работы, которая бы пережила наших дней.       Я почувствовала, как жар поднимается к шее. Проклятые чистокровные — эти змеи всегда знали, куда бить.       — Видимо, вам стоит перечитать пару учебников, Барти. Или, может быть, ваши домашние слишком давно не освежали коллекцию?       Пандора тихонько фыркнула, а Михаил чуть не подавился вином. Крауч усмехнулся уголком рта.       — Ну, если вдруг понадобятся рекомендации по библиотекам, я всегда к вашим услугам.       — О, не беспокойтесь. Я отлично умею находить нужные вещи сама.       Я почувствовала взгляд Регулуса — короткий, как вспышка.       Когда часы на каминной полке отбили десять, я уже знала, где находится медальон. Пока гости плавно перемещались в гостиную за десертами и ликёром, я задержалась в коридоре, делая вид, что изучаю гобелены. Вальбурга заметила это — конечно заметила — и скользнула ко мне, как тень.       — История рода Блэков… впечатляющая, правда?       — Несомненно, — кивнула я, стараясь не смотреть на неё слишком пристально. — Мне всегда нравились семейные артефакты. Они хранят больше воспоминаний, чем кажется на первый взгляд.       Я ощущала её ледяное присутствие рядом — как взгляд хищника на затылке.       — Вам было бы интересно взглянуть на кое-что по-настоящему древнее?       Меня бросило в жар.       — Очень.       Вальбурга чуть улыбнулась — и эта улыбка напомнила мне треск старых костей.       — В другой раз, — пообещала она. — Когда я буду в вас уверена.       И удалилась, оставив меня глотать воздух маленькими порциями.       Сухо обмолвившись о потерянной серёжке, я скрылась из виду всеобщего опьянённого аристократичного бедствия. Я знала, куда идти — всё уже было в памяти, каждое поворотное зеркало, каждая ступенька. Кабинет Ориона Блэка был заперт — конечно. Но замок оказался до смешного простым, явно рассчитанным больше на проклятия, чем на обычное воровство. Силуэты предметов за стеклом казались призрачными в тусклом свете. Медальон лежал на бархатной подушечке — тяжёлый, с потускневшим серебром и затёртыми рунами. Когда я наконец добралась до шкафа с медальоном, пальцы дрожали так, что я чуть не уронила ключ. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя сосредоточиться. Подделка сидела в кармане, прохладная и безупречная. Я накрыла оригинал ладонью, чувствуя холодный металл — тяжёлый, будто набитый грехами нескольких веков.       — Прости, Салазар, — прошептала я. — Может, в следующий раз повезёт больше, — следом я положила подделку на место — так аккуратно, что сама себе позавидовала — и захлопнула дверцу. Когда я выпрямилась, в зеркале напротив промелькнула собственная бледная физиономия. — Хорошая философия, — пробормотала, покривив губами. — Вопрос дозировки.       Пора было уходить — пока никто не заметил, что один карман в моём пиджаке теперь весил несколько больше, чем второй. Подделка сделана наспех, но достаточно точная, чтобы никто не заметил подмены. Если, конечно, никто не сунется поймать меня с поличным. Только не дрожи. Только не сейчас.       Один шаг назад. Второй. Где-то в доме скрипнула дверь. Я замерла. Дыхание сжалось в лёгких. Нет. Просто сквозняк. Я вышла из комнаты, бесшумно закрыв дверь. Вернулась к гостям как ни в чём не бывало — с чуть покрасневшими щеками и рассеянной улыбкой.       Я взглянула на Регулуса. Он смотрел на меня внимательно, чуть прищурившись — как человек, который видел куда больше, чем должен был.       Он знает. Или догадывается.       Но ничего не сказал. Только склонил голову с лёгкой, почти одобрительной усмешкой, прошептав одними губами в кайму бокала: «бесстрашная».       Я сглотнула, отвернувшись, сделав вид, что не услышала — как будто это не моя шея мгновенно покрылась испариной под плотным воротником. Сердце всё ещё колотилось где-то под рёбрами, отбивая марш, который никак не хотел замедляться. Сделано. Всё. Всё, чёрт бы меня побрал. За столом стало шумнее — вино лилось щедрой рекой, разговоры путались, смех становился звонче. Михаил Долохов, развалившись на спинке кресла, вперил в меня липкий взгляд из-под тяжёлых век. Ещё один, кто слишком много пьёт и слишком мало думает. Пожалуй, он мог бы заметить пропажу медальона, если бы в его голове осталось хоть что-то кроме желания пустить руки по шву моего платья.       — Почему такая серьёзная, Евгения? — Он улыбнулся одними губами, лениво, будто проверяя, насколько далеко можно зайти. — Глоток вина — и жизнь станет куда сноснее, знаешь ли.       Я сжала пальцами подлокотник ближайшего кресла, едва не вспарывая обивку ногтями. Отозвалась мгновенно:       — Глоток вина — и у кого-то из нас наступит отравление.       Михаил хохотнул, бросив быстрый взгляд на Ориона, который громко беседовал с кем-то в другом конце стола. Видимо, решил, что я шучу.       — Мне нравится огонёк в наших отношениях, драгоценная.       — Какое несовпадение, — парировала я. — А мне — нет.       Он ещё раз хохотнул, и я увидела, как Регулус незаметно подался вперёд — с тем самым ленивым вниманием, каким кошка смотрит на вспугнутого воробья.       — Не обижайся, — проворковал Михаил, наклоняясь чуть ближе. Мазнул носом от моего плеча до шее в жесте максимально показательном для других, и оттого совершенно не взволновавшем меня. — Мы ведь свои, не так ли?       — Конечно, — согласилась я, смиренно кивая. — Я тоже иногда думаю, что крысы — милые существа.       Регулус фыркнул в бокал. Михаил чуть прищурился, но прежде чем успел ответить, в беседу вновь вмешался голос Блэка, прохладный и безапелляционный:       — Мы собирались уходить.       Регулус встал, протягивая мне руку. На его лице не было ни капли эмоций, но глаза блестели с той ленивой, скрытой насмешкой, которую я начинала узнавать всё лучше. Михаил дёрнул уголком рта, но ничего не сказал. Я вложила руку в ладонь Регулуса, и тот сжал пальцы чуть крепче. Надёжнее. Спокойнее. Проводив нас взглядом, Михаил скривился, словно проглотил что-то кислое.       Мы молчали, пока не дошли до вестибюля. Орион и Вальбурга попрощались с нами с вежливой прохладой — наверное, уже строили в головах версии, насколько всё серьёзно у младшего сына с русской сироткой. Я подняла воротник плаща, снова пряча шею.       Стоило нам растаять в зелёном пламени камина, оказавшись в уже хорошо знакомой комнате старост — Регулус галантно подал мне руку.       — Спасибо, — выдохнула я.       — За что?       — За то, что подоспел в нужный момент.       Он улыбнулся едва заметно.       — Да что ты. Это ведь в наших интересах, правда?       Я покосилась на него.       — В чьих это — в наших?       Регулус посмотрел прямо вперёд, будто беседовал сам с собой. Пожал плечами.       — В интересах науки, конечно.       Я замерла, медленно чувствуя, как кровь приливает к лицу.       — Кстати, — добавил он задумчиво. — Ты права, крысы действительно милые существа.       Я моргнула. В ужасе попятилась назад.       — Особенно те, которые умеют изящно шуршать по карманам.       Я сглотнула. Регулус шагнул вперёд, даже не оглянувшись, и только мягкий смешок растворился в ночи.       — Бесстрашная.       И я поняла — наши с ним маленькие научные чудеса только начинались.