Вверх тормашками

      Я взял тебя домой,

Посадил на стекло,

Я оторвал тебе крылья.

Потом я смеялся,

Я смотрел, как ты меняешься,

Как будто у тебя никогда не было крыльев.

Теперь ты чувствуешь себя полной жизни,

Я видел, как ты меняешься.

Deftones — Change.

      Камин в комнате старост потух с тихим всхлипом, выдохнув последние искры. Воздух в спальне казался невероятно плотным после насыщенного вечера — тишина, наконец, позволила телу вспомнить, как это: дышать. Стук сапог по каменному полу отозвался слишком громко. Я скинула плащ и сразу пожалела — холод пробрался сквозь мантию, пробежался по лопаткам подобием мокрых пальцев. Внутри здание хранило сырость, словно трофей.       Регулус прошёл вперёд, почти бесшумно. Как привидение с хорошей осанкой. Ни спины не сутулит, ни плечи не поджимает — идеальный Блэк. Он замер у окна, будто просто проверяет, не отразится ли в стекле что-то подозрительное. Или кто.       — Я не спрашиваю, — сказал он, не оборачиваясь.       Тишина в ответ растянулась, как сыр в горячем бутерброде. Слизеринец продолжил с коротким фырканьем:       — Потому что если бы ты сделала это по дурости, ты бы уже дрожала.       В голосе не было угрозы. Даже сарказма. Просто констатация, обсуждение, насколько спелый авокадо: вот тут мягко, а вот тут уже тухло. А я действительно не дрожала. Значит ли это, что я не делала по дурости? Или просто ещё не осознала всю глубину вырытой ямы? Я перехватила медальон в кармане. Пальцы на мгновение занемели, кожа вцепилась в металл так, словно хотела его прожевать. Тот самый медальон, который, возможно, сделает из меня человека, которого уничтожат в семь утра, как только Дамблдор закончит варить чай. Регулус, наконец, повернулся. Лунный свет из окна падал на скулу и край губ — этого хватало, чтобы понять, что он в настроении, которое можно описать как «лаконичное равнодушие с примесью лёгкого цинизма».       — Ты сделала это так, будто делаешь это каждый день, — проронил невзначай он, и глаза на секунду блеснули, — И даже не попыталась соврать.       Я склонила голову набок.       — А ты — даже не удивился.       — Я умею читать людей, — Блэк пересёк комнату, не касаясь ни одного скрипа на полу, как если бы давно запомнил карту каждого звука. — Ты вела себя слишком тихо, чтобы быть просто испуганной. И слишком смело, чтобы быть глупой.       В другом бы месте я, может, польстилась. А здесь — просто затолкнула медальон поглубже в карман. Куда ему и место. Сокровище на дне личного кризиса.       Пауза повисла, плотная, как бархатная штора. Регулус сел в кресло — чётко, аккуратно, точно репетировал в зеркале. И сидел так, будто у него в руках бокал красного вина, а не потенциальный компромат на семикурсницу.       — Почему ты молчишь? — не выдержала, заломив брови и болезненно поморщившись мигрени.       — А толку? — отмахнулся он. — Если ты знаешь, что делаешь, то мешать тебе — значит ставить себя в глупое положение. А если не знаешь… что ж. Иногда крысам надо дать пробежать до конца туннеля, чтобы понять, есть ли там сыр. Или только капкан.       Ага, спасибо, Регулус. Очень вовремя. Прекрасная метафора для девочки с украденным крестражем в кармане. Не хочешь ещё добавить что-нибудь про обитателей канализации? Про привычку грызунов жрать друг друга, когда еда заканчивается?       Я чуть не рассмеялась вслух. Но вместо этого сказала:       — Прелестная метафора.       Он пожал плечами, глядя куда-то мимо меня.       — Может быть, — бросил, не глядя. — Не люблю, когда люди считают себя недосягаемыми. Думают, что могут вытирать ноги о кого угодно.       Меня кольнуло. Это касалось не только ужина. Это касалось и его. Регулус Блэк — человек, которого всю жизнь оттачивали как острое оружие. А теперь он выбирал, в кого не целиться. И я спросила прежде, чем успела подумать:       — Ты ведь Пожиратель, да?       Он не моргнул. Не дернулся. Просто произнёс:       — Да.       Пауза.       — Значит, всё, что я сделала — против того, во что ты веришь.       Блэк поднял глаза. Холодные, ясные. Тот случай, когда зрачок смотрит сквозь тебя, а не на тебя.       — Я не верю. Не настолько, как от меня ожидают. Не настолько, чтобы мешать тебе. Особенно если ты решила украсть нечто… от чего лучше держаться подальше.       И вот тут у меня внутри наконец сорвало стоп-кран. Потому что если он чувствует, что это нечто зловещее, если у него сработал инстинкт, то что же происходит со мной, которая держала его в ладонях, прятала, несла через всю проклятую жилплощадь на Гриммо?       Всё нормально, Евгения. Просто ты — отбитая умница. Избранница судьбы. И ещё чуть-чуть — проклятая. Смертность: 98 процентов. Паника: элегантная, внутрибрюшинная, с лёгким металлическим привкусом.       Я закрыла глаза и сказала:       — Хорошо. Значит, ты не спрашиваешь. А я не объясняю.       — Договор, — кивнул он.       — Но если ты решишь рассказать… — Регулус чуть склонил голову. Уложенные ранее кудри начинали выбиваться из идеальной причёски. — Выбери момент, когда у нас будет хорошее вино. И когда я буду достаточно пьян, чтобы не вспоминать подробности.       — Договор номер два?       — Договор номер два.       Он встал. Спокойно. Слишком спокойно, как для парня, который только что узнал, что его приятельница — мелкая воровка с наклонностями к антимагической диверсии.       — Иди спать, Евгения. У тебя в кармане слишком опасная вещь, чтобы ещё и не выспаться.       Он остался.       А я ушла. С медальоном, с головной болью, с непреодолимым ощущением, что каждый мой шаг теперь — это монетка, брошенная в колодец. Только желания у меня нет. Есть только шанс утонуть. Наступила такая тишина, от которой внутренности сжимаются в точку. Не звенящая — нет. Скорее ватная. Глухая. Как будто в Хогвартсе вдруг пропал звук, потому что замок что-то понял. Что-то про меня. Про медальон. Про очередное идиотское решение, которое я не могу отменить.       Соседки наверняка видели седьмой сон — или же превосходно делали вид, что спят. Задёрнув алый полог, села на край матраса и вытащила медальон. Согнув ногу в колене, я покачнулась едва ли не истерично. Металл был тёплый. Слишком тёплый. Жил своей жизнью. Дышал. Или… нет. Слушал. Да. Именно это было самое мерзкое. Ощущение, что вещь у тебя в руках — не предмет, а наблюдатель. Не агрессивный, не шипящий, не устрашающий. Просто он есть. Просто он видит тебя. И не отворачивается.       — Прекрасно, — прошептала я. — Теперь у меня в кармане не просто тёмный артефакт, а проклятая аура с глазами. Стильный аксессуар для девочек с суицидальными наклонностями.       Медальон молчал. Серебряный, с изящной гравировкой, он выглядел как подарок от человека, который улыбается только одной половиной рта.       Ты ведь знала, что не стоило?       Да, мозг, спасибо. Очень продуктивное участие в ситуации.       Пальцы слегка дрожали. Хотелось — и не хотелось — снова почувствовать то, что было в тот момент, когда я его тронула впервые. Там, в кабинете. В доме. Среди дорогих кресел, наполненных спесью, и дорогих людей, наполненных презрением. Медальон словно вздрогнул в руке. Или это я?       Никто не знал, что я его взяла. Никто — кроме Регулуса. Регулус, который не задал ни одного вопроса, потому что он, как оказалось, умеет не верить по-настоящему. Так, как я — умею не надеяться.       Я провела пальцем по гравировке.       У меня было чёткое, почти телесное ощущение, что я потревожила нечто старое, упрямое и глубоко злое. Не в смысле театрально-злое. А такое, которое не говорит. Просто смотрит, пока ты гниёшь.       До уничтожения этой гадской прелести хорошо бы не угодить Дамблдору в загребущие руки. Так и вижу себе картину: бегу, запинаюсь на рассвете. Прямо с признанием: «здравствуйте, профессор, я тут свистнула потенциально проклятую реликвию Лорда-оного-кого-нельзя». Готовьтесь к аплодисментам, обвинениям и очень скупой на сожаление отчислительной бумаге.       Я вздохнула. Дамблдор — это последний шаг. Крайний. Когда уже начнутся странные сны, кровавые сопли и голос в голове. Пока всё это только потенциально. Я положила медальон на стол и уставилась на него. Он не шевелился. Он не сиял. Он просто лежал, как лежит плохая идея, если её никуда не деть.       Всё было очень просто.       Это либо нечто, что изменит всё.       Либо то, что убьёт меня до экзаменов.       Я опустила голову на изголовье кровати, закрыла глаза и прошептала в никуда:       — Чёрт бы тебя побрал, Том.       Медальон молчал.       Спасибо и на этом.       Сначала просто кольнуло в виске, как перед мигренью. Потом — в животе, будто кто-то незримо дернул нерв. Потом — в позвоночнике. А потом — всё. Сон пришёл ко мне как-то мерзко буднично, как если бы я просто зашла в комнату, где уже все сидят и ждут. Никто не хлопает, никто не удивлён. Только я, всё ещё с удушающим воротом изумрудного платья и с пульсирующей болью в печени после «вечера у Блэков», пытаюсь понять, где заканчивается отходняк и начинается дурдом.       Комната — не моя. Даже не настоящая. Слишком чёткая, слишком симметричная. Стены — как с зализанной архитектурной выставки: кирпич в кирпич, без сучка, без шороха, их наверняка рисовал перфекционист с ОКР. И свет здесь ненормальный: не от лампы, не от луны — а точно у потолка материализовался невидимый допросный фонарь.       — Ну наконец-то, — громыхает сбоку и я не вздрагиваю только потому, что успела догадаться: она придёт.       Эстер сидела в углу на повисшем в небытие жёлтом кресле. Ноги перекинуты, пальцы в белых перчатках держали чашку чая — хотя, может это просто кожа такая. Ходячая катастрофа в формате великосветской дамы. Белоснежная кожа, чёткие скулы, губы, накрашенные так, будто её воскресили только ради модного показа. Строгий костюм на ней драпируется, как занавес в оперном театре — с пафосом и излишком.       — Я уже начала думать, что ты решила всё-таки слиться и сдохнуть где-нибудь в обмороке на паркете. Но нет. Юджин Джонс снова на связи. Моя маленькая воровка.       — Спасибо за доверие, — пробурчала я, переминаясь с ноги на ногу в сплошной прострации. — Я между прочим чуть не сдохла.       Эстер драматично развела руками.       — Ах, ты такая избалованная, когда страдаешь. В этом даже есть стиль.       Я оскалилась.       — А у вас лицо «я давно умерла, и слава Богу».       И она, конечно, ржёт. Тот самый смех: высокий, звонкий — кто-то швырнул хрусталь в стену и теперь радуется, что он разлетелся. У неё, кстати, сегодня серёжки в виде скрипичных ключей — и одна кривая, погнутая. Словно лезет в мой череп с постановкой уровня «вне конкурса на Эдинбургском фестивале», где она, естественно, играет все роли. И сценарист она тоже. Я же — то ли зритель, то ли недовольная актриса второго плана. И всё равно, как дура, слушаю.       — Так медальон у тебя? — прогремела Вествуд, наконец отсмеявшись. В комнате в раз потемнело.       — Ваш Томми на руках. Маленький, мерзкий, всё ещё пульсирует иногда.       — Конечно пульсирует, — кивнула она. — Он ведь часть него. Кусок. Обрывок души, отделённый насильно. И всё ещё связанный. Он чувствует.       Я напряглась. Вот этого я и боялась.       — Ты хочешь сказать, что он знает?       — Хм? — она приподняла бровь, прицениваясь взглядом вскользь — подобно вопросу о погоде, не более. — Томми? О, милая. Он не просто знает. Он ощущает. Это не радио, это — больной зуб. Каждый раз, когда ты думаешь о нём — он, возможно, дёргается. Когда ты на него плюёшь — он щурится. И когда ты будешь его уничтожать… — Вествуд задержала театральную паузу, — …он будет кричать.       Я сглотнула. Горло сухое. Интересно, есть ли у призраков досуг? Эстер, по всей видимости, тратит вечность на то, чтобы язвительно поддерживать мёртвую драму в моей голове. Хотя, будь у меня такая харизма — я бы, может, тоже бродила по чьим-то снам, чтобы читать морали и устраивать эффектные исчезновения.       — И что, он на меня налетит?       — Нет. Он понятия не имеет, кто, — Эстер подаётся вперёд, смотрит прямо в меня. — Но если ты уничтожишь второй — он начнёт подозревать. Третий — и он поймёт. Четвёртый — и он начнёт охотиться.       Я попыталась дышать ровно. Хлыст паники обжёг щёки.       — Круто. Спасибо. То есть, если я и выживу, у меня будет не просто крестраж, а и личная вендетта от самого Господина Змеиных Презрений.       Эстер хмыкнула. Накрутила на палец огненную прядь. Она на секунду замерла, разглядывая меня, как будто что-то прикинула в уме. Потом медленно привстала на месте, и пальцем коснулась обивки кресла. Мельком — пробовала текстуру, температуру.       — Знаешь… — протянула задумчиво и голос её на мгновение потерял свой обычный фарс. — Когда я увидела муляж, я даже усомнилась. Призрак, мать твою, с посмертной ясностью ума — и всё равно усомнилась.       Я не сразу поняла, о чём она.       — Ты про… подделку?       — Про шедевр, дорогуша, — она вдруг вскинулась с неестественным блеском газ — как у лисы, нашедшей куриную ферму. — Про искусно сделанную вещь, которую можно было всучить хоть самому Томми — и он бы только бровью повёл, не больше. Ты не просто украла крестраж, ты его заменила. И так ловко, что если кто-то когда-нибудь решит проверить, ещё долго будет думать, что он на месте.       Я пожала плечами, стараясь не расплыться в идиотскую улыбку. Томми. Вместо пафосного «Волдеморт» — Томми, как будто речь о том парне, который вечно забывает вынести мусор и оставляет носки на диване. Хотя, если подумать, это самое трезвое, что можно с ним сделать — превратить в фигуру с комичным именем. Потому что как только начинаешь верить в его грандиозность — проиграл. Чувствую себя школьницей, которую хвалят за проект по труду. Типа «вот эта табуретка, конечно, развалится, но ты вложила душу, и цвет подобран отлично». Только у меня вместо табуретки — муляж тёмного артефакта, сделанный из подручной дряни и двух бессонных ночей. Не сказать, что предмет гордости, но лучше, чем голыми руками брать медальон, от которого хочется блевать радугой.       — Ну, хотелось с минимальными побоями уйти. Я не фанат грандиозных разоблачений.       — А зря, — прищурилась Эстер. — С таким талантом, как у тебя, можно делать вещи. Серьёзные. Не просто ловкие штучки для отвлечения внимания. Ты можешь создавать артефакты, Джонс. И, поверь, мир не делится на «умных» и «храбрых». Он делится на тех, у кого есть свои инструменты — и тех, кто с голыми руками идёт против дракона.       Я поморщила лоб.       — Это типа поэтическая версия «сделай себе волшебную пушку»?       — Именно, — весело кивнула Вествуд. — Только не пушку, а что-то изящнее. Амулет, что в нужный момент сожрёт проклятие. Перчатку, что соскальзывает с магии, как мыло с мокрых рук. Или, может быть, браслет, внутри которого прячется отложенное заклинание. Ты же не хочешь каждый раз надеяться, что тебя кто-то спасёт?       — Не особо, — призналась вполголоса, всё ещё не оценив масштабов внезапной лести. — Я даже не уверена, что кто-то вообще в курсе, что меня надо спасать.       — Вот и займись этим. Артефакторика — не просто хобби. Это твой способ не умереть. Твой способ вмешаться в игру на равных, не ставя свою глотку на каждый квадратный дюйм.       Я засмотрелась на пламенные нити волос, разметавшиеся по узким плечам. Мысль тянулась подобно шёлку. Мне всегда нравилось собирать. Переплетать. Медитативное муторное действия. И к этому добавились заклинания — не громкие, но точные. Может, это действительно не просто странность? Она щёлкнула пальцами, и от этого звука в ушах немного зазвенело.       — А теперь — просыпайся. Главное, знай, что ты — не просто часть чьего-то плана. У тебя может быть свой.       Она уже растворялась в свете, как раньше, только на этот раз медленнее. С апломбом драматизма на этом идиотском жёлтом кресле. А перед тем, как исчезнуть совсем, бросила через плечо:       — И, кстати. Больше не называй свои подделки «муляжами». Это звучит, как будто ты сделала их из картона. А ты, дорогая, художник. Не жди, что добро победит. Оно слишком занято составлением комитетов. А вот ты — можешь успеть раньше.       Я бы и рада, конечно, но до недавнего времени мои амбиции ограничивались «пережить понедельник». Теперь вот — кривые амулеты и поддельные проклятия. Потрясающе. Где там мой диплом об окончании отделения идиотской изобретательности?..       Она растворилась не как дух, а как свечение, что моргнуло и перестало быть. Я проснулась с липким потом на лбу, с сердцем в горле — и с медальоном в руке. Он теперь дрожит. Совсем чуть-чуть. Как из комнаты резко ушло тепло и вместе с ним — иллюзия, что ты хоть немного контролируешь происходящее. Но ведь, чёрт возьми, она права. У меня в голове — план, изолента и магия. И, если честно, иногда этого хватает, чтобы выжить.

***

      И всё-таки утро пришло. Как ни странно — не в виде ареста, не в виде мрачного Аврора в дверях спальни, а в виде обычной школьной суеты: звон будильников, запах подгоревших тостов, шуршание страниц, и чей-то мат в сторону разбившегося пузырька с чернилами. И, как всегда, завтрак.       Я спустилась в Большой зал чуть позже обычного. Волосы были собраны наспех, под глазами — следы тревожной бессонницы. Сириус Блэк уже сидел за столом. Нога за ногу, полусогнут, как будто мир держится на его ключице. Он жонглировал яблоком, которое каким-то образом умудрялось не выскальзывать из его пальцев, и беседовал с Джеймсом — скорее, насмешливо его подначивал. Джеймс отвечал с привычной, добродушной раздражённостью, но Сириус, конечно, не останавливался. И в какой-то момент его глаза скользнули по мне — мимолётно, случайно, но достаточно долго, чтобы я это заметила. Замок дремал после субботней ночи, как дракон после пиршества. Запоздалые совы пролетали над столами, лениво роняя почту в тарелки. За столами собрались считанные ранние пташки да не убаюканные любопытством Мародёры. А я подходила с видом человека, который избежал плена, но не пыток.       Сириус первым поднял глаза и со странным облегчением улыбнулся:       — О, гляди, трофей вернулся в целости и, надеюсь, с добычей.       Свет падал ему на лицо под таким углом, что его ресницы отбрасывали тень на скулы.       — Не трофей, а оперативный агент, — буркнула я, садясь рядом. — И да, миссия была успешна. Хотя я до сих пор чувствую, будто твоя матушка накинула мне на шею лассо.       — Что ж, — он вытянулся, откинул голову назад, сложив руки за затылком. — Если вдруг окажется, что ты тайно устроила переворот, свергла министра магии и теперь носишь под мантией власть — просто скажи мне заранее. Чтобы я не удивлялся, когда ты встанешь на трибуну и провозгласишь диктатуру имени себя.       Джеймс сразу подался вперёд:       — Так… эм… ужин удался?       Я отломила край блинчика, неторопливо макая в мёд:       — О, прекрасно. Прямо вечер в замке Кэрри: свечи, кровь на ковре, родственники с пугающими лицами.       Люпин чуть склонил голову, прищурился:       — А… десерт? Появился на столе?       Я чуть кивнула. Ремус и Питер одновременно выдохнули — один в кружку с чаем, другой в миску с овсянкой.       — И как ты его… мм… упаковала? — осторожно уточнил Питер, отчего-то покрываясь пятнами смущения.       Я наклонилась чуть ближе к ним и процедила, глядя на ложку:       — Старый трюк. Вид самолюбивой дуры, немного телесного обаяния — и, главное, убедительно сделать вид, что ты абсолютно озадачена потерей серёжки.       — Телесного обаяния? — тихо пробормотал Джеймс. — Ну прелесть просто.       Сириус опёрся подбородком на руку, разглядывая меня чуть пристальнее обычного:       — Он… говорит?       — Неа, — пожала я плечами. — Молчит. Но ощущения, будто мне поставили сигнализацию на подкорку.       Люпин нервно размял запястье, едва не расплескав чай.       — Значит, он уже в тебе роется.       Я искоса наблюдала за полосой новых, однако уже успевших побледнеть ран вдоль шеи оборотня:       — Да. Но не лезет.       Все замолчали. Висела долгая тишина. Питер неожиданно сипло хохотнул:       — А ведь в нашу первую встречу я и подумать не мог, что всё так обернётся.       Я исподлобья сморгнула дремоту:       — Да, в мои планы тоже не входило заручиться буйнопомешанной компанией и стать обывателем высокого досуга чистокровных волшебников.       Сириус усмехнулся:       — Вот что значит — артефакт из семейной коллекции Блэков. Захватывает душу, стирает границы личности, дарит лёгкое головокружение. Идеальный жених.       — Лучше многих, кого мне сватали, — откликнулась я. — По нему хоть сразу видно, что страшный. Хорошего ждать не придётся.       Джеймс скрестил руки на груди:       — Всё хорошо… пока ты знаешь, где заканчиваешься ты и начинается он. Только не расслабляйся. Один шепот может стать голосом, а голос — твоей волей. По своему опыту.       Ремус сопереживающе смахнул с моего плеча невидимые пылинки:       — И по возможности давай себе передых.       — Думаешь, его лучше держать в банке из-под фасоли?       Блэк лающе рассмеялся:       — Лучше в зеркале, лицом к стене.       Питер нервно сглотнул:       — И Вальбурга тебя не заподозрила?       Я кивнула на мизинец:       — Обручальное кольцо с невидимым щитом. Спасибо, Лунатик. И за слова для отвлечения внимания тоже.       Ремус сдержанно кивнул.       — Главное — теперь он у нас, — заключил Сириус, ободрительно разводя руками. — И мы хотя бы знаем, с чем имеем дело.       — Или не знаем вообще, — вставил Джеймс.       — Но знаем, где это находится, — закончила я. — В наших загребущих лапах.       Мы сидели впритык, как шахматные фигуры, сбившиеся в кучку после неудачной партии: кто-то без сна, кто-то с тёмными кругами под глазами, кто-то — с медальоном в кармане и мерзким ощущением, что он греется не от тела, а изнутри.       — Всё прошло чисто? — спросил Ремус вполголоса, разбалтывая ложкой кашу, как будто это был коктейль с ядом.       Я кивнула. Но потом, понизив голос до шепота, наклонилась чуть ближе:       — Почти. Один человек меня раскусил.       Головы повернулись почти синхронно. Я прокашлялась в рукав.       — Кто? — выдохнул Питер, обхватив кружку, как грелку.       Я сделала глоток чая, посмотрела на них поверх обода:       — Регулус.       — Твою мать, — выругался Сириус почти беззвучно. Возвёл глаза к солнечному потолку Зала, прежде чем обернуться ко мне живой озадаченностью. — Он что-то сказал?       Я кивнула.       — Да. Он сказал: «я не спрашиваю». И не оборачивался. А потом добавил: «потому что если бы ты сделала это по дурости, ты бы уже дрожала».       Пауза. Даже ложки остановились. Питер сглотнул, нервно оборачиваясь по сторонам:       — И он… не выдаст тебя, полагаешь?       — Нет. Он просто сел в кресло, выдал метафору про сыр и капканы, и сказал, что иногда крысам надо добежать до конца тоннеля, чтобы понять, есть ли там сыр… или только капкан. Ужасный, высокомерный уёба. Но умный. Он знает, что я унесла нечто непростое.       Сириус криво оскалился:       — Классика братца. Я его узнаю. Выскажет всю мораль мира и уйдёт, не оставив ни одной чёткой границы.       — Он сказал, что не верит в… понимаете какую идеологию настолько, чтобы мешать. И добавил, что я сделала это так, будто делаю каждый день. Даже не попыталась соврать. А потом, когда я спросила… он подтвердил. Да. Он — Попиватель Жизни.       На этот раз замолчали надолго. Даже чай показался вдруг чересчур терпким. Джеймс оторопело угукнул, покачал головой. Снял очки. Протирая те рукавом однотонной красной рубашки, уточнил:       — Джин, прости, что?       Я как последняя черепашка-ниндзя округлила глаза:       — Конспирация, Джим!       — Ну, — наконец хмыкнул Ремус, — по крайней мере, он тебя не остановил.       — Нет, — отвесила я. — Но он теперь знает. А значит, это окно закрывается. Дальше мы без страховки.       Сириус потянулся к заварнику, долил себе и мне.       — Мы и не рассчитывали, что всё пройдёт идеально.       Я опустила глаза. В кармане медальон обжигал сквозь ткань. Молчал. Но я всем параноидальным естеством чувствовала: он слышит. Всё.       — Что у тебя на голове? — вдруг прыснул Сириус, отчего я с заторможенным опозданием изогнула бровь. Отложила ложку и невозмутимо провела рукой по волосам. Всё на месте — то есть, ужас.       — А как, по-твоему, выглядят невольные узники тёмной магии? Как полусумасшедшие ведьмы, которых случайно разбудили в семь утра.       Он наконец посмотрел на меня. В глазах — смесь насмешки и… восхищения? Нет. Просто хорошее настроение. Чего-то он добился.       — Признайся, ты каждое утро подкидываешь себе зелье для эффектного внешнего вида. Чтобы как будто только что с поля битвы.       — А ты каждое утро смачиваешь волосы в ванночке с травами, чтобы быть похожим на аристократа в изгнании?       Он хмыкнул и изящно отбросил назад прядь.       — Я и так аристократ в изгнании, котёнок.       — Тебе бы под псевдонимом мемуары писать. «Сириус Блэк: как выжить среди расхожих мнений».       — Добавь туда ещё себя и это станет бестселлером, — кивнул, а голос прозвучал деловито ниже, почти конфиденциально. — Ты, кстати, спишь вообще?       — Я, вообще, последние дни до званого ужина на пару с Ремусом артефакт начитывала ночью. Под пледом. Шепотом. В рифму. Ничего не напоминает?       Он резко усмехнулся. Ремус поперхнулся, судорожно хватаясь за горло. Я гадко заулыбалась.       — Мерлин…       — Знала, что ты оценишь, наш ласковый и нежный зверь.       Я разразилась сиплым истерическим смехом, взлохмачивая русый затылок Люпина под его радушным наблюдением. В последнее время — недели эдак три — мы с Ремусом как-то особенно сблизились. Не то чтобы внезапно — скорее, это случилось исподволь, как когда чашка незаметно трескается по краю, а ты только на третьей порции чая замечаешь, что всё капает на колени. После той ночи с муляжом крестража мы не видели смысла даже расходиться: сперва по делу — просчитать формулы, перепроверить руны, отложить панику на потом, потому что если ты в панике, а я в панике, то кто вообще работает? И вот теперь, полагаю, как-то повелось на будущее. Он вечно с каким-то заметками в руках, я — с интуитивным «я так чувствую!». Я называю его «профессор кашемир», он меня — «профессор помешательство». Иногда мы просто сидели рядом и не разговаривали минут сорок, а потом вдруг одновременно поднимали головы и начинали спорить о том, почему у древней скандинавской артефакторики такая обсессия на симметрии. Или я ворчала, что никто в этой школе не умеет нормально заваривать чай, а он молча ставил передо мной кружку. С ложкой сахара. С корицей. С бергамотом. Как я люблю, но никогда вслух не говорила. В общем, он — как встроенный багфиксер моей нервной системы. Спокойный, упрямый, саркастичный. И, что приятно, не спрашивает, если я молчу. Просто держится рядом.       Блэк между тем покачал головой и цыкнул в нашу идиллию:       — Тебя надо запретить. Как опасный эксперимент в области чёрной поэзии.       — Ты всё завидуешь, потому что тебе в жизни не хватало одной рифмованной порчи, — парировала я и укусила яблоко. — Хотя, может, и хватило. Судя по твоему утреннему выражению лица.       Стоило мне уткнуться в свою тарелку с нетронутыми блинами, так Сириус наклонился чуть ближе, проговорив вкрадчиво: почти бархат. Почти нежный.       — На самом деле мне просто нравится, как ты выглядишь, когда язвишь. У тебя при этом глаза чуть светлее становятся.       Я моргнула. Потом медленно положила вилку. Видит бог, к еде я сегодня не притронусь.       — Хочешь сказать, у меня есть режим «стиль общения» и у него настройка — цвет глаз?       — Именно. Ты как новогодняя гирлянда.       — И ты на это ведёшься? По-собачьи?       — Кто сказал, что я ведусь? — ухмыльнулся он и отпил чай. Делано задумчиво приложил палец к подбородку да заканючил: — Я просто сижу рядом и наслаждаюсь зрелищем.       Я рассмеялась. Он — тоже. И между нами на секунду растянулось лёгкое, свободное, прозрачное «что-то». Необязывающее, но ощутимое, как электричество перед грозой. Просто хорошая химия. Или плохая. Смотря кто наблюдает. Я, например, не сразу заметила, как Джеймс за соседним стулом подозрительно шумно отодвигает тарелку. А потом делает это снова. И снова. Как будто хочет, чтобы его тоже кто-нибудь заметил. Хотя бы за скрежет. Но пока он скрипел ложкой и вздыхал, Сириус снова заговорил:       — Если ты продолжишь начитывать свои порчи, я требую, чтобы ты составила мне персональный вариант. Только, пожалуйста, на латинице и с аннотацией.       — А тебе в рамочку?       — На кожу. Желательно — тату.       И уголки его губ обернулись повторной улыбкой. А мои — нет. Я просто смотрела на него и думала: вот ведь гад. Такой смешной, уверенный, ленивый и — заразительный. Как сезон гриппа с хорошим плейлистом и удачной погодой.       А потом снова — вздох. Со стороны Джеймса. Протяжный, театральный. Точно он в третий раз пересматривает пьесу, в которой ему всё равно не дали главную роль. Или что кто-то снова посмел разговаривать с Сириусом Блэком, смеяться и, упаси Мерлин, улыбаться ему, не спросив у Джеймса письменного разрешения.       Я обернулась и скосила глаза по меньшей мере выжидающе.       — Ты тяжело болен? Или просто устал от жизни?       — Ничего, — ответил он с такой непоколебимой невинностью, что я чуть не фыркнула. — Просто некоторые люди умеют наслаждаться молчанием. Ты когда-нибудь пробовала?       — Один раз. В твоей компании. Не понравилось.       Он мотнул головой, изобразив недовольство. Уже пятый раз за завтрак. Я считала.       — Всё нормально, правда, — цедил он, размазывая варенье по тосту, как бы вырисовывал план побега. — Просто замечаю, как многим нравится, когда на них смотрят. И как они смотрят в ответ. Красиво, конечно. Не хватает разве что шляпы и сценария.       Я уткнулась щекой в ладонь.       — Джим, это была попытка уколоть? Или ты решил сменить профессию на загадочного рассказчика с подтекстами?       Он пожал плечами.       — Я просто делаю наблюдения. Не всем же молча глазеть на Блэка, пока он жуёт, понимаешь?       Я медленно поставила кружку. Сириус, сидящий напротив, выглядел так, будто ему одновременно скучно и весело. Он, по-моему, давно научился не встревать, когда на горизонте завтрак и внутренний разлом местного оленя. Однако отчего-то по-простецки невозмутимо уточнил:       — Ты знаешь, что можно просто сказать «меня бесит, что вы общаетесь»? Без пролога и театра с одним актёром.       — А зачем говорить что-то, чего нет? — спросил он, вскидываясь в сторону, и в этом жесте было столько недосказанности, что я чуть было не полезла искать в нём смысл, как в проклятом кроссворде.       Он снова фыркнул.       — Это уже шестой, — вслух сосчитала я. — Хочешь, я сделаю табличку? «Сегодняшний рекорд Джеймса Поттера по пассивной агрессии — шесть фырков до десяти утра».       — Ты смешная, когда пытаешься перевести всё в шутку, — усмехнулся он, и на миг это прозвучало около тепло. Около.       — А ты трогательный, когда бесишься на ровном месте, — ответила я небрежно, но у самой внутри что-то сжалось.       На секунду между нами повисла тишина. Поттер опустил глаза на тарелку, дёрнул челюстью.       — Я просто сказал, что тост недожаренный.       — Ага. И небо синее, а ты не при чём.       Он не стал спорить. Иногда Джеймс Поттер был как загадка, на которую у тебя вроде бы есть ответ, но ключ от разгадки он всё равно держит в кармане. А карман, как назло, — внутренний. Где-то под ложечкой тянуло. Не потому что я чувствовала вину. А потому что мне казалось, что я только что прошла мимо чего-то важного — и даже не заметила.

***

      Я не сразу поняла, что со мной что-то не так. Ну, как — не то чтобы из окна потянуло прыгнуть или волосы сами заплелись в аккуратную косу (счастье, я бы перепугалась). Просто я очнулась в библиотеке. Добровольно. Без надзора преподавателя, без ножа в руке и без погони на хвосте. Просто я и книги. И кофе мне несли не от страха, а из вежливости. Если это и был конец света, то он выглядел прилично. А всё началось с Ремуса. Точнее — с того момента, как мы соорудили подделку крестража, и я, впервые за долгое время, почувствовала не только прилив адреналина, но и… вот это странное чувство. Гордость? Уверенность? Жажду знаний (Фу. Кто это вообще пишет, отзовитесь. Я вас вычислю и выгоню из моей головы.)       А ещё ощущение, будто я, прошу прощения, способна. Сделала верно руками, головой, интуицией. Как эта странная штука — артефакторика — вросла в меня. Присела в углу моей души, обложилась схемами, пошептала что-то на старославянском и осталась.       Так что я — да. В библиотеке.       Сама.       Целый день.       Ни одной катастрофы. Пока.       Я начала с обычного. «Основы Зачарования» — тонкое, как мои нервы, пособие, после третьей главы которого я начала грызть кончик пера. «Руны и резонанс» — сухо. Точно. Практически без жизни. Но что-то меня тянуло — не в теорию, а в кровь. В кость. В то, откуда всё идёт. Где магия не заклинание, а дыхание. И вот в углу — полка с книгами, которые, кажется, сама мадам Пинс боится протирать. Верхняя, самая правая. Та, на которую смотрят, но не лезут. Я полезла.       Пыль.       Мрак.       И находка.       Книга без обложки, со старым шрифтом. Бумага шуршала заговором. Заголовок — «Основы традиционной артефакторики Восточной Европы». И подзаголовок помельче: «Заговоры, нашёпты, намерение».       И я села.       И я вчиталась.       Не знаю, сколько прошло времени. Возможно, умерло три слизеринца и один гоблин. Но я сидела, записывала, перелистывала, пялилась в формулы, а главное — в начитки. Тексты были странные: не рифма, не песня, не молитва. Что-то между. Наполненные намерением. Там не нужно было «Акцио» — там было: «Иди, как сказано. Вещь — не вещь. Дело — не слово. Кто шепчет — тот творит.» И в этом что-то было.       У меня внутри зачесалось — в том месте, где живёт тоска по дому, которого нет. По бабке, которая ругалась, как будто призывала бурю. По этим всем их чёткам, завязанным ниткам, кухонным ножам с закалкой в поколениях. По корням, которых я сама стеснялась, пока не зажила в мире, где всё изящное, заколдованное, английское.       А тут — свои.       Грубые. Землистые. С характером.       Магия, которая не просит разрешения.       Которая бьёт, если не по любви.       Я сидела в библиотеке и выписывала эти заговоры, как будто они — коды к моей собственной прошивке. Если я их вызубрю, научусь, пойму. Руками. Головой. Намерением. И я не хочу это упустить.       Когда я впервые открыла «Трактат об Основах Артефакторики», он вонял плесенью и самодовольством. И всё же я его не закрыла. Там было что-то… невыразимо честное. Не про магию как «дар свыше», не про пафосные всполохи и потоки силы — а про грязные ногти, обожжённые пальцы и то, как серебро иногда обижается и не даёт себя припаять. Про магию как ремесло. Как выбор. Как щепку, на которой можно переплыть бурю, если знаешь, куда её воткнуть.       Мелкий шрифт, резкие линии в орнаменте, старое письмо, где «ѣ» ещё живёт:       Артефакт — не вещь, но узел воли. Материал его телесен, но воздействие нематериально. Он не существует сам по себе: его создаёт связка трёх векторов — намерения, структуры и энергетической привычки мага. Без одного из трёх артефакт будет либо неработоспособен, либо нестабилен, либо обратится против владельца. Намерение — не просто желание, а конкретизированная формула действия. «Хочу, чтобы защищало» — не работает. Чем точнее мысль, тем тише работает артефакт. Чем расплывчатей — тем больше шума, перегрузки, и тем выше шанс, что он взорвётся у вас на запястье. Вещь несёт в себе память. Камень, что долго лежал у реки, легче ведёт воду. Железо, что пережило бурю, лучше держит ток. Ткань, что носили — согревает, но не хранит. Самый капризный материал — новый. Его нужно учить слушать, а не просто заряжать. И ещё: чужое — опасно. Даже если выглядит симпатично. Не каждый маг может создать любой артефакт. Работа с предметом — это не крафт, это соборчество. Ты предлагаешь, материал откликается — или нет. Некоторые материалы «цепляются» на уровне психики. Так, эмпаты чаще работают с тканями, металл — для аналитиков, дерево — для нестабильных, камень — для одержимых порядком. Если изделие вызывает тошноту или резкий прилив страха — откажись. Оно не твоё. Двух и трёхслойные артефакты требуют особой точности. Каждый слой должен быть самодостаточен. Не строй зависимость — строй иерархию исполнения. Ошибка в верхнем слое не должна повредить базовый. Сначала — цель, потом — защита, в финале — активация. И не забывайте про «окно отклика» — артефакт, который слишком долго ждёт сигнала, начинает «жить». Создание артефактов — всегда акт вторжения в поток. Каждый амулет, каждая вещь — новый узел, новая развилка. Если делаешь с азартом — превратишься в механика, а не творца. Если делаешь с осторожной любовью — получится артефакт, что выживет своего создателя.       «Намерение должно быть конкретным».       О да, конкретным. Вот моё намерение: не сдохнуть в ближайшие три дня. Достаточно ли это специфично для тебя, профессор Глубокомысленный из 1867 года? Хотя… если бы я в тот раз не сформулировала так чётко задачу для муляжа крестража, мы бы сейчас не разговаривали. Потому что без хорошей копии, Томми бы, скорее всего, чувствовал, что у него выдернули зуб. А мне пока не хочется превращаться в его стоматолога.       «Чем точнее мысль, тем тише работает артефакт».       А чем тише работает — тем меньше вероятность, что кто-то умный его засечёт. Или сожжёт тебя заживо. Или захочет себе. Я теперь думаю о закладке как о письме. Вещь должна прочитать мою идею без ошибок, не начать спорить и не устроить себе истерику.       «Имитация — высшая форма ремесла».       Я прочитала эту фразу и отложила книгу. Потом вернулась, перечитала ещё трижды. Вот, думаю, нашла себе оправдание. Теперь я не воровка, не хитрая сука с муляжом. Я — ремесленник. Иллюзионист с этикой. Хотя никто не говорит, что после этих фальшивок не бывает настоящих взрывов. Или настоящей смерти.       После званого ужина у Блэков и бессонных ночей в Выручай комнате я знала: мне это спасёт жизнь. Может, не сегодня. Но когда-нибудь я запущу цепочку, соберу схему, запаяю кость в медь, и она скажет «я с тобой». А это, как бы это банально ни звучало, больше, чем говорят люди.

***

      Я не могла заснуть.       Вообще-то мне давно надо было. Завтра трансфигурация, а профессор МакГонагалл относится к ней так, как будто от неё зависит миропорядок. Наверное, потому что зависит. Но я лежала под пологом кровати, держа в руке серёжку — тонкий серебряный круг с зазубриной, оставшейся после стычки с одной особенно агрессивной каменной лестницей. Проклятый Хогвартс.       Второй рукой я придерживала книгу. Не «Основы Зачарования», нет — ту я использовала как подставку. А вот старая, шуршащая, пахнущая травой и пеплом книга со славянскими заговорами лежала сверху. Разворот на закладке, закладка — мой старый билет на поезд. Ха.       Я вздохнула, прижала палец к серёжке и начала читать.       «Кто восседает меж мирами — слышь меня.       Кто втыкает гвозди в слово — знай меня.       Медь и кость, серебро и зола,       вещай, чтоб вещь заговорена была.       Что держу — не держу,       что скрываю — покажу.       Света нет, но воля есть —       пей меня, коль хочешь есть.»       Слова текли не из меня. Как будто кто-то старый, морщинистый, с безумием в глазах и бедрами в форме самовара, нашептывал мне прямо в ухо.       «Я не для красоты, а для намерения.       Я — петля, я — ключ.       Кто коснётся — коснётся памяти.       Кто возьмёт — возьмёт замысел.       Не украшение — метка.       Не металл — резонанс.       Серебро, подчиняйся.       Слово, отпечатайся.       Вещь, поддайся.»       Серёжка в моей руке стала… странной. Не горячей, нет. Скорее — живой. На миг у неё появилась пульсация. Мельчайшее колебание, будто я держу сердце крота. Или глаз. Или тайну. Я отняла палец и замерла. Полог кровати дрожал. Я дышала — медленно, тихо, по-пластунски. Что-то в воздухе изменилось. Как будто кто-то вырезал из мира весь звук и вставил вместо него — взгляд. Очень пристальный. Очень ждущий.       — Ну и что ты наделала, Джонс, — прошептала я себе. — Спокойной ночи, говорит. Почитай, говорит…       Серёжка всё ещё лежала у меня на ладони. Такая же. Но иная. Может, это был бред от усталости. Может, самовнушение. А может… может, я действительно сотворила что-то.       Я спрятала серёжку под подушку, выдохнула и подумала: если на утро у меня вырастет хвост или в спальне раздастся хор славянских бабок — ну, хоть будет кому пожаловаться.

***

      Сначала это было похоже на вдохновение. Настоящее, редкое, хищное вдохновение, которое приходит раз в год — если повезёт. Я сидела в библиотеке, окружённая горами книг, как в гнезде из пергамента, чернил и чайных пятен. Законы сохранения магической энергии, расчёты плотности золота в перстне-контейнере, принципы древнеегипетского уплотнения в душесосудистых чарах — всё это выстраивалось у меня в голове яснее, чем когда-либо.       Иногда я ловила себя на том, что не помню, как пришла к решению. Просто знала. Просто… чувствовала, будто подсказка возникала где-то между мыслями, как если бы кто-то водил пальцем по строчкам вместе со мной.       Я списывала это на выгорание, на стресс, на кофе, на гениальность, в конце концов. Кто из нас не слышит в голове чужой голос, когда читает особенно сложный параграф? Но потом я начала узнавать голос.       Он не был чужим в обычном смысле. Он звучал почти как мой — только чуть ровнее, чуть холоднее. Словно версия меня самой, которая не терпит сентиментальности, не спит ночами и презирает жалость как дефект сознания.       Он знал, как срезать углы. Как задавать правильные вопросы. Как обходить мораль стороной, потому что мораль не увеличивает выход магической мощи в артефакте.       — Зачем тебе мнение преподавателей? Они застыли в догмах. Их артефакты — это уродливые пародии. Ты же чувствуешь, что можешь лучше?       Я кивала. Иногда — вслух. Но всё равно продолжала работать.       — Знание требует жертв. Величие требует одиночества. Посмотри на них — эти мальчишки, твои друзья. Они даже не догадываются, на что ты способна. Они никогда не увидят в тебе то, что вижу я.       А потом стало трудно спать.       Не из-за инсомнии — просто голова продолжала считать, анализировать, шептать. Я думала, что это и есть путь к открытию. К чему-то великому. К силе. Я думала, что это я просто взрослею — отполировываю себя от слабости, как артефактор шлифует кость перед заклятием.       Но временами я ловила себя на фразах, которые не могла вспомнить, чтобы придумала сама.       Гостиная по возвращению обернулась ночной версией себя, чем-то домашним, почти уютным: заледенелой золой, выдохшимся деревом. И ещё — присутствие. Оно чувствовалось сразу, как только я ступила за порог. Как будто кто-то занял место в комнате, где мне и так не особо рады. У меня ныла спина, глаза чесались, а в руках была артефакторика весом с труп. Один носок предательски сползал в ботинке, и я мысленно грозилась убить себя, если он снова скатится до пятки. Я потянулась за палочкой — инерция. Свет. Хочу в свет.       И тут — голос.       — Явилась?       Я выронила почти всё, кроме последнего клочка самообладания.       — Блядь, Поттер, ты с ума сошёл? — сердце в пятки, и книга чуть не туда же.       — Ты поздно.       Он сидел в темноте, как сраный абъюзер из готического романа. Кресло, рубашка с закатанными по локоть рукавами, ладонь на лице. У меня мелькнула мысль, что надо его ударить. Не сильно. Для профилактики.       — Я не под домашним арестом, — Бух — книга полетела на диван. Она этого заслужила. — Если тебе не хватает драмы, иди к Сириусу. Он выдаст спектакль с оркестром.       — Ты опять была в библиотеке?       — Нет, я прыгала с парашютом в ад. Без страховки. Хотела захватить тебя, но ты бы ныл.       Он встал. Медленно. Без резких движений. Как будто знал, что резкие — хуже, опасался, что я взъемся припадком? От этого стало неуютнее.       — У нас крестраж, Юджин, — интонация по-тихому наставническая, но тугая, как канат. — У нас война под ногами, а ты исчезаешь на неделю. Одна тут живёшь?       — У нас не война, у нас истерика. И ты в ней — ведущий солист. Хочешь плакаться — ребята тебя обнимут, сотрут сопли, а Рем даст какао.       Он двинулся ко мне. Очков не было на своём привычном месте — взгляд за спину подсказал, что Поттер в порывах ярости оставил те на кресле. Вид как у человека, который давно не может расслабиться, а сейчас и не пытается.       — Ты не смотришь на меня, — выдал сквозь зубы. — Уже недели. Как будто я — помеха.       Я подняла глаза. Вымученно ощерилась:       — А ты не подумал, что я просто задолбалась? Что я таскаю крестраж, ем на бегу, сплю в полглаза, пока ты раздаёшь указания? Я не сделана из резины, Джеймс!       Он молчал. И дышал: со взбешённой расстановкой. Как если бы всё это время делал это неправильно, а теперь вспомнил, как полагается. Не хватало только молнии за окном и грозовой симфонии на фоне. Лицо у него было не столько сердитым, сколько усталым. Таким, как у людей, которые не умеют злиться «в полсилы».       Ага, великолепно. Аплодисменты, овации, Поттер вышел на бис — со своими кудрями, благородными обидами и этим взглядом, как у побитой собаки, которая всё ещё надеется, что ты её погладишь. Только не я. Не сегодня. Я себя едва несу, а тут ещё твоя душевная обнажёнка впридачу.       — Я больше не могу быть спокойной, правильной, выверенной! Я стараюсь ради нас всех! И впервые чувствую, что в этом вашем мире я хотя бы что-то умею. А ты стоишь тут, как препод по трансфигурации в плохом настроении, и делаешь вид, что я — провинившаяся первокурсница! — прикрикнула, смахивая с лица на редкость противную прядь, выбившуюся из общей композиции пучка. Злость вспыхнула во мне без предупреждения, как спичка о коробок, и теперь уже горела ровно, болезненно.       Поттер дёрнулся. Не то чтобы обиделся, скорее, устал бороться с ней — с этой моей маниакальной, тревожной потребностью всех спасать, но при этом не подпускать никого ближе чем на вытянутую палочку.       — Знаешь, что я чувствую, когда ты исчезаешь? — спросил тихо. Почти шёпотом. — Что я снова один.       Я усмехнулась, резко, как от хохота, сорвавшегося с языка. Осознание склизкой паранойей закрадывалось в речевой аппарат:       — Ты? Один? Поттер, да у тебя фанклуб из трёх факультетов. Ты к Сириусу выйди, он тебя обнимет, погладит, пригласит на ужин.       — Перестань приплетать Сириуса! — его голос стал резче. Джим вцепился в волосы на затылке. — Я сейчас с тобой говорю. Тебя касается. Ты — человек, который мне не безразличен, ясно? — А ты, — продолжил он с плохо скрытой яростью, — на него пялишься, будто Блэк — гравитационный центр твоей долбаной Вселенной. Ты думаешь, я не замечаю? Ты глаза поднимаешь только на него. А я мебель. Массивная, надоевшая, бесполезная мебель.       Меня переклинило.       — Мебель? Серьёзно? Прости, Поттер, но ты скорее фонарь. Светишь и слепишь. Иногда об тебя можно ёбнуться лбом.       Он отступил на шаг.       У меня внутри что-то дёрнулось. Не приятно. Не романтично. Просто — дёрнулось, как мышца от перегруза. Я хотела сказать: «не надо». Хотела — но не сказала. Он сделал шаг. Просто ближе.       Я стояла. Просто стояла. Как в землю вросла. А внутри — как в варочном котле: бурлило, плескалось, перекипало.       — Так вот ты какой, Поттер, — выдала я едко. — Стоит мне отвлечься — и ты приходишь требовать внимания. В тени скучно, да?       Он рассмеялся на терцию истерично. Замер. Не в смысле «испугался» или «обиделся», не выкинул очередную театральную эмоцию, не сделал из этого шоу, лишь перестал двигаться. Человек, который внезапно услышал нечто слишком правдивое. Даже глаза не отвёл. Но взгляд, прежний, яркий, беспокойный — затонул. Ушел куда-то внутрь, на глубину, где уже нечем защищаться.       — Что ты сейчас сказала?       — Я сказала, — повторила, шагнув ближе, — что, может быть, ты переключился на меня, потому что она не отвечает взаимностью. Лили. Не хочешь признать — ну так я скажу. Она тебя в упор не видит, а ты… ты решил, что, может, я сгожусь как запасной вариант.       Он побледнел. Лицо стало застывшей маской. Пальцы задержались на переносице, точно сдерживали головную боль. Усталость прошла по напряжённой позе. На секунду он выглядел не как Поттер, не как капитан, не как тот, кто всех ведёт. А просто как парень, которому сейчас очень больно, но он не знает — от чего больше: от того, что прозвучало, или от того, что в этом была доля правды.       — Ты серьёзно?       — А что? — я раскинула руки, не отдавая себе и малейшего отчёта о том, что несу. — Ты лезешь ко мне с животрепещущими намёками, ты борешься за моё внимание, а потом стоишь и выпытываешь, на кого я смотрю. Может, мне тоже спросить, с кем ты воображаешь, что говоришь?       Поттера будто бы ударили под дых.       — Не смей, — выдохнул он.       — Что? Больно? А ты как думал — мне приятно слышать, что я, оказывается, не смотрю на тебя «достаточно трепетно»? Что ты считываешь по углу взгляда, куда мне тянет? Ты что, картограф моих зрачков, Джеймс?!       Он шагнул вперёд, и теперь уже я отшатнулась.       — Неужели ты думаешь, что я настолько пустой?       Камин поодаль моргал с предсмертным пыхом, придавая сцене нервный тремор, точно само время тикало, глядя с укором. Я считала вдохи. Своё сердце, которое вело себя как барабанщик-панк: сбивался, торопился, шёл мимо ритма. А потом пауза, как на монтаже, когда звуки исчезают, а камера медленно скользит по линии челюсти, по изгибу шеи, по тени, что легла на скулу — её поцеловал сам свет. Он приблизился. Миллиметр. Язык вдруг присох к нёбу.       Я с замешательством отмечала: одна ладонь обхватывает мой подбородок, другая — теряется в волосах. В горле запершило от безмолвия, а грудь ломалась с хрустом стеклянной вазы. Он не спросил. Просто шагнул вплотную. Дышал неровно, тяжело, в мою щеку. Кадык дёрнулся.       Я не отшатнулась. Не уверена, что смогла бы. Внутри всё переклинило точно зубцы в ржавой шестерёнке. Ладонь с затылка лихорадочно спустилась ниже. Поттер схватил меня за талию резко, не как в книгах, а как делают, когда нервы на грани, когда хочется вцепиться и проверить, правда ли ты тут. Пальцы прожали ткань до тела.       Губы накрыли мои собственные слишком резко, с нажимом, доказательство — себе, мне, всем. Дыхание сбилось, в голове всё стало одним сплошным шумом. Я бессвязно промычала что-то в поцелуй — не специально, просто воздуха не хватало, и он, чёрт, услышал. Откликнулся. Горячая ладонь скользнула вверх, прижала лопатки, и он втянул меня к себе так, что наши животы слились, бёдра упёрлись друг в друга.       Поттер куснул нижнюю губу с особой капризностью, с отчаянной настойчивостью. Я вцепилась в ворот его рубашки, дёрнула, потянула его вниз, сама потянулась вверх, чтобы глубже, шире, плотнее. Я чувствовала, как у Джеймса подрагивают мышцы под руками. Он шепнул мне в губы что-то нечленораздельное, горячее, и тут же снова впился. Я отвечала с зубами, с языком, с дыханием, которое становилось всё более рваным и громким. Его бедро встало между моих. Я непроизвольно прильнула. Настолько близко, что весь мир сжался до пятен за закрытыми глазами, до тяжёлых ладоней, которые держали меня, как будто если отпустит — всё рухнет. В голове не было ничего. Ни крестражей, ни миссий, ни войны. Только он, его рот, его тяжесть и желание — дикое, глупое, неуместное — быть ближе.       Поцелуй стал глубже. Медленно, с натяжкой, точно кто-то снимал тормоза по очереди. Он на вкус был как апельсиновый сок. Мягкий язык прошёл по внутренней стороне моей губы, и от этого кольнуло внизу живота. Глупо, резко, физиологично. У меня щекотно заныла грудная клетка.       Я стояла секунду, ничего не делая, как будто меня вырубило. А потом проснулась. Вцепилась в его рубашку, как в спасательный круг. Он поцеловал глубже. Я задышала ему в рот, отталкивая Поттера в бреду подальше.       Когда он отстранился, густой как кисель воздух наполнил лёгкие.       — Зачем ты это сделал? — прошептала я на терцию жалко, безо всяких обвинений пытаясь сообразить, в какой момент эта неделя смазалась сплошным кадром мимо моего рассудка.       Джеймс ничего не ответил. Взглянул затравленно. И шагнул назад, взлохматив затылок. Я застыла как вкопанная с губами, как после ожога. С дрожащими пальцами. С сердцем, которое долбилось якобы кто-то изнутри хотел его вышибить.       — Охуенно, — выдохнула я, стоило Поттеру скрыться на лестнице. — Только этого мне и не хватало.       И медленно осела на пол. Упёрлась затылком в диван. И просто сидела. Внутри ни одной мысли. Только пульс и ощущение, что всё, что я так старательно держала под замком, теперь сидело со мной на полу и победно ухмылялось.       Мне срочно нужен холодный душ, кровать и полное отсутствие людей. Особенно людей с глазами, в которых вдруг видно меня.       

***

      Слизнорт вещал что-то про важность дозировки, но я слушала его через ватный фильтр. Каждое слово — как капля на стекло, стекающая мимо. Всё внимание было на кипящем зелье перед нами… и на Поттере по левую руку. Он тоже молчал. Чересчур старательно мешал отвар против часовой стрелки, и вряд ли от этого зависела его жизнь. Хотя, может, и зависела — у нас в котле была смесь для временной ментальной связи: зелье, способное на полчаса связать воспоминания двух людей. Применяется для судебных расследований, когда человек обладает недурными навыками к окклюменции. Или при очень рискованных сеансах доверия. Типа нашего с ним сотрудничества.       Я старалась смотреть только на котёл. Поцелуй случился так внезапно, что теперь он казался почти выдуманным. Если бы я ударилась головой о тумбочку и нафантазировала себе, что Джеймс Поттер может сорваться с места, схватить меня за ворот и поцеловать с каким-то неузнаваемо остервенелым отчаянием. Но воспоминание было слишком чётким, чтобы быть ложным. Укус на губе — мой, реакция — его. Эфемерный жар от того, как близко мы стояли к камину — общий.       И теперь он сидел рядом, как ни в чём не бывало. Даже не пытался заговорить. Что, возможно, бесило больше всего.       — Осталась одна капля эссенции. Я добавлю, — сообщила я тихо, не дожидаясь его разрешения.       Молчание.       — Поттер, если ты собираешься делать вид, что… — я оборвалась.       — Я не делаю вид, — отозвался он так же спокойно.       Я повернулась. Поттер смотрел прямо на меня.       — Я просто пытаюсь не наделать ещё глупостей.       Тон его был честный. Голос чуть сорванный, но не извиняющийся. Я кивнула. Один раз. Чётко. Якобы дал мне правильный ответ на экзамене. — Хорошо. Тогда давай просто сделаем зелье, — сказала я.       Я не знала, что делать с этим. С ним. Но пока что — перемешать по часовой. Добавить каплю. Не смотреть на Поттера. Не думать. Хотя бы до конца урока.       Вот ведь фигня. Я его не люблю. Не влюблена. Ни капли. Даже половины капли. Он шумный, пафосный, геройский до рвоты, у него зубы слишком белые, а волосы как у верующего, которому никто не сказал, что кондиционер не спасёт от ереси. Я видела, как он воняет после квиддича, как орёт в спорах, как забыл, как пьют воду, когда смеётся через край кружки. То есть, всё. Человек мне не незнаком. И, вроде бы, должно бы это притуплять, да?       А вот хрен там.       В его голосе есть эта вибрация, от которой хочется… ну, не умереть, конечно. Просто моргнуть дважды и сделать вид, что ты не почувствовала, как между вами натянулась какая-то чёртова проволока. Не током бьёт, но покалывает. Он может просто стоять в комнате — и этого достаточно, чтобы мои мысли начали буксовать, как в грязи. Не потому что он особенный. А потому что между нами — что-то. Глупое. Физическое. Может, магическое. Чисто химия, мисс, не переживайте. Он не мой человек. Но мы… складываемся. Как две детали, которые почему-то подходят, хотя из разных комплектов. Головоломка, у которой не должно быть решения, но вот она — щёлк — и совпало. Иногда, когда он говорит низким голосом, когда чуть дергается губами, когда смотрит дольше, чем нужно, — мне хочется сказать «отвали» и «ещё» одновременно. Хочется вцепиться в него и вытащить наружу всё, что он никогда никому не говорит. И, может, чтоб он вытащил что-то из меня. Не душу. А то, что прячется под зубами, под ехидными фразами, под уставшим «я сама справлюсь».       Потому что Джеймс — это как огонь от костра, который вроде не твой, но ты всё равно подсовываешь руки поближе. Просто чтобы убедиться, что тебя ещё можно согреть.       — Ты слишком быстро мешаешь, — замечаю, не поднимая глаз от разделочной доски.       — Я всегда так мешаю.       — Твоя бывшая тоже жаловалась?       Тишина. Победа, ничья или самострел — ещё не решила.       На столе между нами пузырилось зелье временной ментальной связи. Да, идеально. Что может быть лучше, чем телепатически связать двух подростков, один из которых вчера внезапно решил использовать мои губы как экстренную площадку посадки своих чувств?       — Эссенция липового листа, — объявила со скудностью на эмоции. — Сейчас или никогда.       — Никогда звучит соблазнительно.       Я не рассмеялась. Просто добавила каплю. Мы наблюдали, как зелье вспыхнуло серебром, затем осело в спокойную, безупречно тихую рябь.       В отличие от нас.       Слизнорт подошёл, гудя как старый самовар на взводе:       — Прекрасно, дети, прекрасно! Кто будет тестировать? Добровольцы?       Я и Поттер синхронно подняли головы. Удивительно, как хорошо мы синхронизировались с тех пор, как перестали говорить. Он криво усмехается.       — Ты или я?       — Я боюсь твоих воспоминаний, — поёжилась. — А вдруг там запрещёнка.       — А вдруг не только.       Я почти кидаю в него флакончиком с порошком лунного корня. Почти. Профилактически.       — Джим, — пропела я с картинной сладкостью. — Ты наговоришь на срок.       — Стараюсь.       — Прекрати.       Он отвесил важный кивок.       Слизнорт сиял, как флуоресцентный кристалл в лавке Снаффла:       — Блестяще, мои дорогие! Поттер, Джонс — вы как раз то, что нужно. Начнём с вас. Поднимите флакончики, выпейте, и через пару секунд установится краткая ментальная связь. Лишь на пять минут. Безопасно. Теоретически.       Теоретически.       Я скосила взгляд на Джеймса. Он держал зелье так, будто вот-вот поднимет тост за наше общешкольное безумие. И глаза — внимательные, прищуренные карие омуты, как у человека, который что-то понял и теперь опасался, что я пойму это тоже.       — Если ты залезешь в мой мозг, — оборонительно вскинулась я, — я активирую ту самую проклятую ловушку с руной «нечленораздельного визга».       — Понятия не имею что это, — прошептал он в ответ, и голос, слава Богу, почти не был слышен под гулом остального класса.       Флаконы касаются губ. Вкус — как у леденца от кашля. Странно… мятно… и немного с тревожным холодком. Это что, жижа для подика?        Потом тишина. Не внешняя — внутренняя. А затем — голос. В голове. Его.       «Ты всё ещё злишься.»       Челюсть у меня сводит от напряжения. Не то чтобы я ожидала вежливого молчания, но это… так прямо.       «Я… не планировал это. Тогда. Это случилось. Само.»       Мысленно приподнимаю бровь.       Само. Молнии тоже «случаются». А потом кого-то хоронят.       «Ты правда думаешь, что я целую кого попало?» — уже раздражённо.       «Полагаю, ты хочешь, чтобы я сказала «нет» и польщённо покраснела?»       «Нет. Я хочу, чтобы ты сказала, что это было… что-то.»       И тогда я разозлилась. Реально разозлилась. Внутри меня поднялась знакомая волна — вопиющее недовольство в ядовитой обёртке.       «Что-то? Джеймс, ты поцеловал меня, как будто у нас эпизод шестого сезона и сценаристы решили сделать ход отчаяния. Я — не спасательный плот, ясно?»       Он замолк. Мысль его протолкнулась хрупкая, как тонкий лёд под ногами:       «А если ты — не спасательный плот, а человек, к которому я тянусь? И не из-за отчаяния?»       …Вот этого я не ожидала.       Урок кипел фоном. Слизнорт мимолётом громко хвалил какую-то бедную пару с расплавленным котлом. Все заняты собой. А мы — сидели, не двигаясь. Ни слова наружу. Всё только внутри.       «Ты жалеешь?»       …Молчу. Думаю. Слишком много эмоций — и они не раскладываются по полочкам. У меня нет готового ответа. Это не формула, не руна. Это живое.       Всё.       Контакт обрывается резко, как если бы кто-то выключил магический рубильник. Я моргаю, привыкая к одиночеству в собственной голове. Он рядом. Опять — внешне. В конце концов, обывателей в моём скромном сером веществе и без того многовато.       — Мистер Поттер, мисс Джонс, — щебетал профессор зельеварения. — Феноменальный результат! Вы были настолько… синхронны, что я готов предположить — родственные души! Хо-хо!       Я сдержалась, чтобы не дать профессору в глаз. Джеймс не рассмеялся — сжал челюсти до выразительных желваков, пока я встала, чтобы унести наш флакон на ассистентский стол в конце аудитории. Мы с Джеймсом только что пережили короткий, но безумно неловкий совместный психоэкспириенс, так что я, разумеется, делаю то, что любой адекватный человек сделал бы на моём месте: начинаю пялиться по сторонам, изображая небрежный интерес к чужим зельеварным провалам.       В паре слева Мэттью Миллер бережно протянул Лили свой флакон. Та, хоть и сдержанно, всё же улыбнулась:       — Ты уверен, что оно не заставит меня влюбиться в жабу?       — Только если ты уже влюблена в жабу, — невозмутимо парировал он, и это вызвало у неё смешок.       Милая сцена. Спокойная, даже очаровательная. А я, как назло, не могу не заметить, что Лили продолжает коситься в сторону… моего, простите, напарника. Джеймса. Уже третий раз за пять минут. Он же — демонстративно занят тем, чтобы соскоблить пепел с галстука. И Лили это бесит. Я не слышу, как она скрипит зубами, но если бы взгляды могли испепелять, Джеймс давно был бы невыразимо красиво оформленной кучкой пепла с золотым ореолом.       И это странно. Потому что раньше он на неё смотрел точно так же. Так, будто за ней восход солнца и одновременно скидка на всё в магомолле. А теперь… он целенаправленно не замечает в ответ. И преуспевает. С пугающей решимостью.       — Милая тёзка, — окликнул меня Слизнорт на пути к скамье, — вы, кстати, могли бы продемонстрировать остальным, как вы добились столь ровной консистенции в составе.       Я вежливо кивнула и притворилась, что не слышу, как кто-то сзади (возможно, Сириус, потому что конечно, это должен быть он) цедил:       — А ещё покажите, как вы синхронизировались настолько, что Поттер теперь только на неё и смотрит.       Лили слышала тоже. Я вижу, как у неё дёрнулся уголок губ. Оскал. Мэттью ей что-то говорил, на редкость для себя мягко, почти извиняясь за чужое поведение. Он положил ладонь ей на плечо, и она, как по рефлексу, чуть наклонилась к нему. Неосознанно. И это, признаться, слегка тошнотворно. Не потому что мне жалко Лили. А потому что вся эта химия в воздухе — слишком очевидная. Слишком осязаемая. Как аромат сгоревшего зелья: резкий, липкий, и никак не выветривается.       Я отвела взгляд. Внутри что-то разошлось — как потрескивающее стекло, как плёнка, натянутая слишком долго. Чёрт подери, в какой момент я стала центром эмоциональной турбулентности для Поттера Джеймса, любимчика женских сердец и главного гриффиндорского героя?

***

      Ты знаешь, что всё пошло по швам, когда твой старый знакомый с лицом уставшего студента-математика смотрит на тебя так, что ты вот-вот попросишь у него найти закладку под кафедрой. Я нашла его между двух стеллажей в библиотеке — отдел магической анатомии, потому что, видимо, у него тоже не жизнь, а бодрое сафари по ментальному кризису. И я буквально схватила рейвенкловца за рукав, как если бы собиралась продавать траву впридачу.       — Миллер. Мэтт, стой, — прошипела я, как угорелая. — Мне срочно нужен трезвомыслящий человек, а ты подходишь, потому что ты вечно не в курсе вообще нихрена. Идеальный наблюдатель. Пойдём.       Мэттью посмотрел на меня поверх очков — у него были очки, да, уже как с неделю — новость дня, Миллер вырастил себе линзы интеллекта — и вяло моргнул.       — Ты выглядишь, как будто провела ночь в мусорном баке. Не одну.       — Спасибо. Точно знала, что ты подбодришь. Пошли.       Я утащила его за угол, туда, где не слышно даже библиотекарского осуждения. Зажала в угол между полками, как местная ведьма из леса, и сложила руки на груди. Почувствовала, как из рукава слегка жжёт — крестраж. Греется, скотина. Ему, видите ли, нравится, когда я психую.       — Что с тобой? — спросил Миллер уже не так спокойно. — Ты выглядишь как будто нюхала трупы.       — Не-а! — протянула я с подозрительно широкой улыбкой. Такая улыбка обычно предшествует только двум вещам: непредсказуемому дерьму или пожару. А иногда и одновременно. — Угадай, что я сделала вчера ночью, пока нормальные люди спали и переваривали тыквенный сок?       Мэттью медленно — очень медленно — переместил книги себе под мышку, едва ли не готовился к бегству. Или к суду.       — Если ты скажешь, что разговаривала с портретом Салазара Слизерина в сортире, я буду отрицать, что мы знакомы.       — Почти, — хмыкнула я и вытащила серьгу. Маленькая, неприметная, светлое серебро, с выгравированной руной и вкраплённой слезой. Модная чума из две тысячи двадцатого года среди одержимых спасением мира и утратой рассудка.       — Это, — торжественно заявила я, поднимая украшение в воздух, как бы предлагая его духу Рейвенкло на вечное хранение, — защитный артефакт. Заговорённый. Мною. Ну, и ещё кое-кем. Короче, длинная история, не суть. Вопрос: работает или нет?       Мэттью прищурился.       — Подожди… ты просишь меня атаковать тебя, чтобы проверить серёжку?       — Ну, когда ты так формулируешь, это звучит подозрительно. Но да. Именно.       Он склонил голову к плечу. Я улыбнулась ещё шире, приметив, что Миллер необычайно коротко для себя постригся — ни тебе чёлки, ни даже шелковистых локонов. Почти болезненно крякнула. По-моему, у меня дёргался глаз.       — Юджин… — начал он осторожно. — Я подозревал, что ты съезжаешь с катушек, но чтобы добровольно предложить себя в качестве мишени для… чего? Огненного проклятия?       — Не, сильно не надо. Просто что-то простое. Смотри, Экспелиармус в лоб — ну, аккуратно. Главное — импульс. Я должна понять, реагирует ли оно… — я осеклась. — Амулет должен синхронизироваться с носителем. Очень важная проверка.       Мэттью нахмурился.       — На что реагирует, Юджин?       — Оговорка по Фрейду. Не перебивай, пока я творю историю.       Он отступил на шаг.       Я сделала шаг вперёд.       Он ещё на шаг назад.       Полка за спиной. Попался, Миллер!       — Ты хоть представляешь, насколько это всё звучит поехавше?       — Конечно. Именно в этом и суть. Ты что, не скучал по нам, а? — подмигнула я, а потом добавила тише, с беспорядочным надрывом: — Я спасаю всех. Реально. Только… у меня уже глюки и голоса. Так что, давай, пока я не решила, что ты работаешь на змею в шкуре пацана.       Мэттью сдавленно выдохнул.       — Юджин, — качнул головой он с выражением человека, который попал в сцену допроса в фильме Кроненберга, — это худшая из возможных проверок. Но если я тебя не стукну, ты всё равно сорвёшься. Верно?       Я кивнула. Улыбка никуда не исчезала. Теперь она казалась чуть… дребезжащей. Он, матерясь себе под нос, достал палочку.       — Предупреждаю, если ты свалишься, я тебя не тащу до больничного крыла.       — Главное — не в ухо, Мэтт, я там ношу серьгу!       — …Юджин, именно в ухо.       И он метнул заклинание.       На полсекунды — тишина. Потом — вспышка. Звон. Жгучее ощущение защиты, как если бы кто-то ударил по щиту из света. Серьга загудела, и по коже пробежала дрожь, как от грозы.       Я замерла. Потом рассмеялась — звонко, нервно, восторженно истерично.       — Работает! — заорала я на всю библиотеку, переключившись на тихий писк: — Мы живы! Мы живы, Мэттью Миллер, ты понял?! Серьга блокирует заклинания, а значит, у меня есть шанс, если Тот-Кого-Нельзя-Называть снова решит заглянуть мне в голову за завтраком!       Я развалилась за столом в уголке, где обычно прячутся слизеринцы, когда делают вид, что у них тоже есть чтение вне программы. Разложила перед собой книжку по тёмным артефактам. Ну, как «разложила» — она просто упала из рук. У меня, честно, тряслись пальцы. Внутри всё вибрировало, как у кофемашины в приступе ярости.       Самый вменяемый идиот из тех, кого я когда-либо знала. Стоит надо мной с перекошенным ртом и глазами, в которых написано: я всё понял, и это мне не нравится.       — У тебя обломанные в мясо ногти, ты вздрагиваешь, как лось на опенинг от «Сверхъестественного», и на занятии забыла три раза подряд как зовут Слизнорта. Ты серьёзно думаешь, что я не замечу?       Я зажмурилась. Глубоко вдохнула. Попыталась не начать плакать или смеяться. Или и то, и другое. Потому что, ну блять!       — Это… временно, — отвесила я. — Тактический перекос по разуму. Побочный эффект от героизма. Пройдёт.       Он молча сел напротив. Переплёл пальцы. Уставился. Серьёзно, он смотрел на меня, как преподаватель, только без чувства власти и с кучей беспокойства.       — Ты нашла ещё один? — тихо. Рёвом-шёпотом.       Я замерла. Пульс пошёл по вискам, как забившийся бой барабанщика. Он знал. Он знал.       — Слушай, — начала я, и это уже не было дерзко. Это было устало. Настолько, что, кажется, даже крестраж в кулоне заткнулся и замер.       — Сколько ты носишь его при себе? — он наклонился ближе. — Ты понимаешь, как это влияет на тебя?       — Нет, — честно ответила я. — Я не чувствую. Это как… как будто кто-то лёг мне на грудь, и я с этим сплю. Каждый день. Мне даже не страшно. Просто… сковывает.       — Ты не в адеквате, — он откинулся назад. — Тебе нельзя оставаться с ним одной.       Я фыркнула. В голос. Горько. Как кто-то, кому предложили помощь на девятом круге ада.       — А кто будет? Джеймс Поттер, который целует меня, когда ему скучно без Эванс?       Мэттью молчал. Мэттью думал. А потом сказал:       — Я.       Я захлебнулась воздухом. Он смотрел прямо, без позы, без понтов. Уставший, упрямый, наш Мэттью из Пенсиона, с пыльным рюкзаком и идеализмом на максималках.       — Я не могу тащить твою боль, — сказал он. — Но я могу сидеть рядом, когда ты её тащишь. Могу читать вслух. Могу расчесать твои волосы. Могу не задавать вопросов. Могу злиться вместе с тобой. Могу просто быть.       — Что тебе надо? — спрашиваю, чтобы не отвечать.       — Ты. Целиком. Живую. И желательно без голоса из преисподней, нашёптывающего тебе идеи по геноциду.       — Я не слушаю его.       — Значит, он уже говорит. Офигенно. Я боюсь. Ты худеешь. Ты забываешь, что ела. Ты даже не шутишь про смерть — это уже клинический случай.       — Он… кричит, — признала на судорожном сиплом выдохе. — Временами. Или шепчет. Я даже не понимаю, это мои мысли или его. Мне иногда хочется…       — Снять его? Выкинуть? Разбить?       — Нет. Слушать.       Он побледнел. Реально побледнел. Повернулся ко мне и положил ладонь на мою — впервые за много месяцев.       — Я тебя не сужу. Но если ты скатишься в формат «я контролирую зло», я тебя вырублю, заколдую, засуну в чулан и буду читать тебе любовные романы, пока ты не придёшь в себя.       Я фыркнула. Глаза засаднило сухостью.       — Шантаж романтикой. Ты низок, Миллер.       — Я отчаян, Евгения. И я хочу знать, почему ты не позвала меня, чёрт тебя дери. Почему я узнаю всё постфактум?       Молчание. Длинное, тяжёлое. А потом я беру его за запястье и шепчу:       — У тебя есть фляжка?       Он достаёт её, не спрашивая зачем. Я отхлёбываю. Не морщусь.       Как я могла забыть про Мэтта?       Он сидел передо мной — весь такой рваный на углах, как старая футболка, которую никто не выбрасывает, потому что она — лучшая. Его голос слегка дрожит от злости, но пальцы на моей руке тёплые, твёрдые. Он не ушёл. Он пришёл. Хотя я — абсолютная скотина. Нет, хуже. Я — мудак с дипломом по изоляции и магистратурой по «я всё сама».       Я вспомнила о чёртовом крестраже, вспомнила, как его прятать, как держать лицо перед Сириусом, как строить мосты с Поттером, как блефовать перед профессорами, как не сдохнуть — но я забыла про Мэтта.       Как можно забыть единственного человека, который сидел рядом, когда у тебя трещал позвоночник от ночных кошмаров? Который знал, что ты вцепилась в этот мир не потому что он хороший, а потому что другого больше нет? Как, сука, можно так?       Я просто отодвинула его на задворки. Как фонового персонажа. Как будто он — NPC в моём великом эпосе спасения магического мира. Как будто он не тот, кто первый дал мне конфету, когда я заперлась в кладовке после того, как Норма своим визгом о моём разгильдяйстве подняла половину общаги.       Как будто он не держал меня за плечи, когда я не выносила и одного ударного закляться.       Я.       Дура.       — Прости, — вырвалось у меня. Тихо и всерьёз.       Он не говорил «всё нормально». Он просто кивнул. А я понимаю, что всё не нормально. И это даже хорошо. Потому что с Мэттом — можно быть не в порядке. С ним не надо делать лицо «спасителя человечества с контролем над ситуацией и крестражами в инвентаре».       С ним можно быть просто… Евгенией. Той самой, не местной душонкой. Из кладовки. С дурным чувством юмора и сердцем, которое не умеет просить помощи, но вдруг вспоминает, что, чёрт побери, помощь есть. И зовут её Мэтт.       Я молчала. Он тоже. Мэтт сидел с этой своей вечной сутулостью, якобы на него всё время давили потолки. И не смотрел на меня — а куда-то вбок, туда, где стоял пыльный шкаф с криво приклеенной этикеткой «Картотека. Не трогать без разрешения мадам Пинс.».       Мне казалось, что если я сейчас не сделаю что-то, хоть что-нибудь, — я тресну. Не как герой с финальным криком. А по-дебильному. Как перегретая чашка в микроволновке.       — Иди сюда, — выдохнула я. Даже не сказала, а простонала. От этой глупой, нелепой, очень нужной потребности быть хоть кем-то, кроме ходячего планировщика конца света.       Он не спросил. Не усмехнулся. Не сделал своё любимое «сарказм три балла, Джонс». Просто поднялся, тихо, аккуратно. Как подходил к раненой зверушке. Я вцепилась в него как утопленник. Руки сами. Голова — в плечо. И эта дурацкая школьная форма, и запах ментола, и его дыхание, сбившееся, и мои пальцы на его лопатках, как будто я могла так затормозить собственное здравомыслие. Словно если держать крепче — мы оба не распадёмся.       Он не гладил меня по спине. Он просто был.       А мне, на эту проклятую минуту, этого хватило.

***

      В очередной ноябрьский день без нормального сна, с крестражем, который шептал мне про мои самые интимные факапы (вчера особенно живописно вспоминал, как я в первом классе блеванула на уроке математики), я поняла одну простую вещь.       Я больше не могу.       Мародёры были прекрасны в теории. В мемах. На расстоянии вытянутой палочки. Но не вживую, не на завтрак, и уж точно не когда я слышу голоса и каждая минута с Джеймсом даёт моей голове возможность покрутиться на 180, как у проклятой куклы.       — Юджин? Что случилось? — сказал Сириус, когда я встала из-за гриффиндорского стола посреди его монолога о чём-то, что «абсолютно точно перевернёт понятие о студенческих вечеринках».       — Ага, — ответила я и пошла.       Никакой драмы. Просто встала и ушла.       С тарелкой.       С яйцом вкрутую, двумя гренками и личным нервным срывом под мышкой.       Стол Рейвенкло встретил меня холодным молчанием, как и подобает столу факультета, где у всех слишком много дел и комплекс Бога с примесью выученной неврастении. И всё же — там сидел Мэттью. Мой персональный глаз в шторме, шепелявый знаток рецептов выживания, попаданец со шрамом вдоль брови и единственный человек, рядом с которым мой крестраж хоть изредка затыкался.       — Ого, — сказал он, — перебежчица?       — У вас тут есть места? Или мне нужно подписывать кровью?       Он кивнул в сторону свободного места.       — Пока без подписей. Но тебе придётся вытерпеть, как я читаю «теории временных манипуляций» во время еды.       — Сделка, — кивнула я, опускаясь на лавку. — А ты, в свою очередь, должен игнорировать, если я начну разговаривать с кофейником. Потому что вчера он мне посоветовал спать в чулане. Сослался на «энергетический узел».       Мэтт хмыкнул. Я откусила гренку. Вкус как у бумаги, но по крайней мере без Сириуса, Джеймса и Ремуса, которые не в обиду будут сказаны, но у меня уже сидели в ухе — как наушник с глюком. Особенно Джеймс. Потому что теперь рядом с ним у меня вспыхивало где-то внизу живота и расплывалось по коже, как несанкционированный Акцио к его ключице.       Крестраж, к слову, завёл новый куплет про то, как всё бессмысленно и зачем тебе друзья, если ты всё равно всех подведёшь. Очередной фанат депрессивного хорового пения.       — Если я начну плакать в рис, не обращай внимания, — буркнула я.       — Всё норм, я тоже иногда сыплю солью из глаз, — подмигнул Миллер без всякого намёка на харизму.       Я кивнула. Не поспоришь.       Если вы когда-нибудь шли на урок, ощущая, будто ваш мозг замотали в промасленную тряпку, а потом засунули обратно в череп, то вы, возможно, тоже нашли крестраж. Или проиграли в Джуманджи. С утра мною двигала чистая инерция. Шаг-выдох, шаг-вдох, рука в мантию, взгляд вперёд. Мэтт шёл рядом, что-то нёс про грибы и их способность к аурической связи. Я слушала. То есть, делала вид, что слушаю. А на самом деле — считала, сколько шагов осталось до теплицы, и сколько минут до того, как я расплачусь без причины. Крестраж шептал. Он всегда шептал. Только теперь — про Питера.       «Он слабый. Ты ведь видишь, как он смотрит? Он дрожит, как щенок. Он будет первым, кто сдаст вас. Не Джеймс, не Сириус. Питер. Смотри лучше.»       Я не хотела смотреть. Но посмотрела.       Питер шел впереди, сутулясь, пытаясь вжаться в собственное тело. Он дергал воротник мантии. Грыз ноготь. Взглянул через плечо — и на секунду наши глаза встретились.       Я вздрогнула.       Его взгляд был… слишком быстрым. Слишком… оценивающим.       Словно он пытался понять — сколько я знаю.       Словно я уже что-то знала. Хотя нет. Но голос… голос знал.       «Он маленький, но внутри — труха. Как масло, забытое на солнце. Он выдаст вас, когда придёт час. Он уже думает об этом. Чувствуешь? Он потеет. Слышишь, как бьётся его сердце? Оно рвётся наружу. Ты ведь умная, Юджин. Умнее остальных. Ты видишь всё.»       Я споткнулась.       Мэттью мягко подхватил меня за локоть:       — Всё нормально? Ты как будто…       — …встречалась взглядом с крысиным боссом. Да, нормально, — пробормотала я.       Он сжал губы. Я заметила, как его рука чуть дольше задержалась на моей. Он всё понимал. Может, не детали. Но все понимающее беспокойство со стороны душило. В теплице было душно. Я старалась дышать через нос. Земля в кадках пахла мокрой гнилью. Листья свисали, как языки. Кто-то хихикал — кажется, Джеймс. Я не подняла голову.       «Он шутит. Чтобы не думать. Он боится потерять тебя. Глупец. А ты всё ещё притворяешься, не знаешь, кто ты. Но ты — наша. Моя.»       Тихо.       Я чуть не сказала это вслух. Закусила губу. Кровь на языке — солёная, настоящая. Хорошо. Значит, я ещё тут.       — Мисс Джонс, вы сегодня особенно бледная, — отметила профессор Спраут, хлопнув в ладони да округлив тонкие губы в переполошенное «о». — Головокружение?       — Скорее разложение, — хрипло ответила я.       Смех сзади. Кто-то — Сириус? — одобрительно фыркнул. Я слышала, как Питер дышал тяжело, сипло. Я чувствовала, как под кожей у него ползает страх. Как он воняет будущим предательством.       «Он уже продал вас. В будущем. Видишь?»       Я не видела. Но верила. Потому что теперь, кажется, я верила тому, кто говорил внутри.       Запах земли был таким густым, что я, кажется, жевала его. В воздухе стояло что-то сырокамфорное. Своеобразный душ с плесенью. Колючая лапа чертополоха царапнула мне запястье — и я вздрогнула не от боли, а от звука. От резкого «пссс!» у меня в голове.       — Это не его руки дрожат. Это хвост. Смотри.       Я моргнула. Лист. Просто лист. Успокойся.       — Он всё ещё смотрит. Видишь, как у него подбородок дёргается? Он врёт. Каждый день. Каждую перемену. Он сидит с ними, ест с ними, и смеётся — и уже считает дни. Считает, сколько дней осталось до…       — …до чего? — вопросил Мэттью. Он стоял рядом с кадкой, держал лопатку, но смотрел на меня.       Я не сразу поняла, что это — вопрос. Мне казалось, он просто звучит в моей голове.       — До падения! — шикнула я неосознанно. — До того как он сдаст нас. Всех. Сдаст — и будет смотреть, как мы умираем. Потому что ему удобно быть никем. Ему комфортно прятаться. А потом — «я не знал», «я не мог», «я не хотел»… — я повернулась к нему, дыша поверху, будто и воздух мог отравиться, если я опущу вдох до уровня живота. — А я ведь обожала его, понимаешь?       Мэтт уставился на меня с такой прямолинейной растерянностью, что мне стало почти смешно.       — Ты же… ты же его защищала от Поттера и Блэка каждый раз, когда они гнали на него.       Я фыркнула.       — Потому что думала, что он просто неуверенный. Маленький. Жалкий. А он — крыса. Он — мина. Он с таймером. Он уже внутри другого лагеря, Мэтт. Просто пока не активирован.       — Юджин… — окликнул осторожно. Как будто я — разбитый флакон с ядом, и если резко пошевелить — он протечёт. — Это… не ты сейчас. Что с тобой?       — Это именно я, — настойчиво припечатала, сжимая рукоять лопаты. Взвилась высоченному Мэтту на уровень уха, стуча ногой о ближайшую табуретку: — Я просто вижу дальше. Глубже. Я слышу, как он думает. Как он дрожит, когда Джеймс говорит про «доверие». Видел сегодня? Джеймс кинул ему леденец — и Питер подпрыгнул, как будто в него кинули камень. Это уже смешно. Или страшно?       Голос внутри рассмеялся.       «Ты моя умница.»       Я вздрогнула.       — Юджин… — Мэтт уже не прятал тревоги. — Кто «он»? Кто с тобой говорит?       На фоне Спраут весело размахивала черенком какого-то ядовитого кактуса и вещала:       — …если вы не уверены, что растение безобидно — не гладьте его, мистер Петтигрю! Оно колется — и не только в переносном смысле!       Я повернулась в сторону Питера. Он в этот момент протирал пальцы платочком, и действительно: на подушечках кожи были красные точки.       «Смотри, как он хлюпает. Это запах страха. Почувствуй.»       С предателем нужно что-то делать.

***

      Юджин сидела на уроке Защиты от тёмных искусств и выглядела прикованной к стулу. Рядом — Снейп. Они никогда толком не разговаривали, не обменивались даже кивками, но теперь — почему-то — сидели рядом. Возможно, потому что никто больше не хотел садиться с ним. Возможно, потому что никто больше не хотел садиться с ней. Энтони Эртон вышагивал перед классом, размазывая своё дыхание по запотевшим линзам очков и гундосо втирая в умы семикурсников то, что Тьма — это не метафора, а система. Его голос был как слизь — липкий, тянущийся, оседающий между рёбрами. Юджин с трудом следила за его речью. Она чувствовала, как крестраж жжёт сквозь ткань кармана. Он шептал.       «Ты не среди друзей. Не среди союзников. Посмотри, кто сейчас рядом с тобой. Он позволил девочке истечь кровью. Как он поступит с тобой, когда ты станешь уязвима?»       Она повернула голову. Снейп писал. Его рука двигалась быстро, почти машинально. Лицо — каменное. Чёлка почти закрывала глаза, но она всё равно видела: он был спокоен. Чересчур.       Класс расплылся, стал зыбким. Мгновение — и перед глазами не Эртон, а Райан Мальсибер. Снова. Он стоял над Мэри, запачканный, захлёбываясь от собственного удовольствия. А Снейп — позади. Неподвижный, словно его заколдовали. Юджин вновь видела себя — как со стороны — бегущей по коридору, бросающейся на Мальсибера, крича, выкручивая ему руку, пока та хрустит. Мэри в крови. Снейп всё ещё не двигается.       — Ты знал, — прошептала она вслух.       Он обернулся. Настоящий Снейп. С урока. Сейчас.       — Что? — хрипло вскинулся он, отстраняясь.       Джонс смотрела на него так, точно он уже держал кинжал у её горла. Блондинистые локоны, неаккуратно зачёсанные в хвост, соприкоснулись с его плечом.       — Ты тогда знал, — прошептала она, — и ничего не сделал.       Северус нахмурился. В его лице мелькнуло что-то — то ли отвращение, то ли смятение. Он отвернулся.       «Слабый,» — прошептал Том. — «Ты сильнее. Ты вмешалась. А он наблюдает. Он — наблюдатель. Не герой. Не спаситель. Подумай, с кем ты сидишь.»       Эртон хлопнул ладонью по парте.       — Мисс Джонс, может, поделитесь с нами, что такого занимательного у мистера Снейпа на лице?       Класс захихикал.       Юджин резко встала.       — Никак нет, Сэр!       Снейп напрягся. Веки дёрнулись. Он резко повернул голову.       — У тебя галлюцинации, — тихо, почти беззвучно сказал он. — И я не виноват, что ты решила быть святой.       Эртон подошёл ближе, ухмылка его блестела жиром.       — Ну-с, мисс Джонс, если вы закончили с театральной паузой, может, вернёмся к теме урока?       «Сядь, Джонс,» — думается Снейпу. — «Или уйди. Или сдохни, если не можешь больше. Но не смотри на меня так. Я всё это уже прожил. И я не хочу второй раз.»       Юджин села. Руки дрожали. Пальцы судорожно сжимали край парты. Она больше ничего не сказала. Но он — Том — шептал снова.       «Ты знаешь правду. Остальные — притворяются. Он бесполезен. Они все — бесполезны. Кроме тебя. Только ты видишь. Только ты.»       Она воняет. Не в буквальном смысле — нет. От неё несёт чем-то, что Северус не может сразу распознать. Нечто металлическое, ржавое, застарелое, будто её душу протянули через маслобойку. Сидит рядом, как пороховая бочка на трясущемся табурете. И шепчет. На ухо? Себе? Ему? Он не знает. Он бы предпочёл сесть рядом с кем угодно — даже с Поттером, этим лицемерным говнюком, — лишь бы не слышать это:       — Ты знал… ты тогда знал… и ничего не сделал.       О да. Знал. Видел. Стоял. Как всегда. Потому что он был именно таким — зрителем в собственных катастрофах. И ей-то что? Она появилась на седьмом курсе с глазами, полными мира, который уже сгорел, и сердцем, в которое почему-то все вокруг вцепились, как собаки в кость. Очередной фетиш для выгоревших спасателей вроде Блэка. И теперь она смотрит на него, как на чудовище. И самое отвратительное — она права.       Снейп скрипит зубами. Эмоции кипят в животе, будто его облили кислотой. Это злость? Нет. Это зависть. К ней, к её безумной искренности, к этой проклятой дерзости. У неё в глазах ярость, у него — пепел. Она готова рвать глотки ради справедливости, а он — только молча сжимать кулаки.       «У тебя галлюцинации,» — говорит он ей. Так, как будто это обвинение. А на деле — почти молитва. Потому что если это не галлюцинации, то, может быть, она и его когда-нибудь спасёт.       А она садится. Пальцы — белые, губы дрожат, глаза как две чернильные лужи. Но он всё ещё чувствует запах ржавчины. Как если бы она держала в кармане нечто древнее и зловонное. Что-то, что тоже смотрит на него. Снейп опускает взгляд. Пишет. Буквы дрожат. Перо чуть не ломается. Он делает вид, что всё нормально.       Евгения, мать её, Иванова.       Снейп знал. Конечно знал. Он — всегда знал, даже если делал вид, что не обращает внимания. Он услышал имя в пустой, прокуренной комнате, где Михаил Долохов, пьяный до состояния откровенности, рассматривал колдографию Джонс, сделанную во время дуэли. Он прижимал её к себе точно это был реликт, икона, и шептал по-русски, но с той же интонацией, с какой Безумный Барти младший говорил о Тёмном Лорде. Тогда Снейп рассмеялся. Прямо в лицо. Унизительно, с брезгливостью. Долохов не обиделся — он просто сказал:       — Ты не понимаешь. Это Ивановы.       И этого хватило. Ивановы — как клан. Как реликтовое вымирающее животное. Имя, произнесённое с придыханием даже самыми безбашенными. Серебряная ложка? Нет. У этой девочки в рот с младенчества запихивали артефакт, выкованный с тремя печатями, заговорённый под чёрную луну. Рождённая не просто в привилегии — в мистике, в темноте, в страхе.       Юджин Джонс, как она теперь звалась, сидела на уроке с полублеклой рубашкой и потухшими глазами, и в каждом её движении Снейп видел трещины: в позвонках, в запястьях, в голосе. Она не играла в безумие — она его дожёвывала. И когда она успела стать такой?       Он ненавидел, что это его тревожит. Но ещё больше — что Долохов оказался прав. Потому что Михаил — урод, да, псих, да, но чует он глубину, как голодный зверь чует сырое мясо. Он бы за неё сжёг факультет. Школу. Мир. И, по всей видимости, сделал бы это с удовольствием. Не ради любви — ради того, чтобы хоть немного принадлежать. Снейп закусил щеку. Плоть под зубами дрогнула. Всё внутри говорило: «Не влезай. Не смотри. Пусть она сгорит.»       Но было уже поздно.       Она шевельнулась рядом. Он уловил движение, как змея в траве, и — к его собственному отвращению — подался вперёд.       Что случилось с этим блондинистым шилом с гриффиндора?

***

      Я проснулась резко — как будто нутро выдернули из тела и швырнули обратно. Пот прошиб по позвоночнику, холодный, как вода из проруби. Сердце билось в горле, не в груди. Дыхание рваное. Я сидела на кровати, дрожащая, обложенная книгами, пергаментом и свитками, как осаждённая ведьма — но всё, что было в голове, это чернильные разводы.       Питер.       Перо царапает пергамент. Быстро. Судорожно.       «Они всё ближе. Я слышал — Юджин видела…»       Подпись размыта. Клякса вместо имени.       Я видела это. Не во сне — внутри себя. Как показали эпизод, а кто-то — Том — ткнул пальцем в рваную плёнку рассудка и сказал: «Вот он. Гнида. Прямо сейчас.»       — Сука, — выдохнула я. Глухо. Гортанно. По-звериному.       Голос в голове — его голос — смеялся негромко. Не радостно. С одобрением, как тренер, наблюдающий, как бегун впервые делает нужный рывок:       «Ты чувствуешь это, да? Он предаёт вас уже сейчас.»       Кровь пульсировала в висках. Я встала. Медленно. Словно скелет двигал тело через ржавчину боли. Я ничего не накинула поверх короткой пижамы — ни мантии, ни обуви. Только шаг. Один. Второй. Третий. Тихие, как смерть.       Я не думала. Не планировала. Только одна мысль пробивалась сквозь гудение шепчущих голосов:       «Он пишет. Сейчас. Пока они спят. Он уже закладывает.»       Лестница будто дышала. Камень под ногами был слишком живым. Всё в замке казалось искажённым, едва ли мой взгляд прошёл сквозь барьер нормальности. Тени вытягивались. Повороты были длиннее, чем должны. Коридор к спальне мародёров — беспокойно тихий. Дверь не была заперта. Конечно нет. Мародёры. Всё им сходит с рук. Я распахнула её в пинке. Без паузы. Без стука. Просто хлёсткое движение руки — и дерево ударилось о стену.       — Питер! — прохрипела судорожно. — Где он?! Где, блядь, этот крысиный урод?!       Комната шевельнулась. Джеймс во сне дёрнулся под одеялом. Сириус поднял голову, зрачки узкие от темноты, но уже полные паники.       Питер сидел. За столом.       С пером.       С письмом.       И в этот момент весь мой мир, кажется, схлопнулся в точку. Комната дышит темнотой. Она будто расширилась, стала вдвое больше, и потолок уехал куда-то вверх. Я не знаю, сколько сейчас времени. Полночь? Два? Может, уже утро. Пальцы — ломит. И спина вся в поту. Внутри — зуд, под кожей эфемерные черви.       — Что ты делаешь? — я шепчу. Или думаю? Я не уверена, что голос вышел.       — Письмо. Родителям. Ты же знаешь… мама волнуется.       — Посреди ночи?       Молчание. Он ёрзает. Перекладывает что-то.       — Просто не спалось. Вдохновение. Всё такое.       Ты правда веришь? Он всегда так отвечает. Он — маленький, тихий, незаметный. Лиана среди деревьев. Пока не удушит.       Я чувствую, как сжимаются кулаки. Пальцы потеют, но я не разжимаю. Жжение в затылке. Где-то между лопатками занозу загнали. Не вынуть. Не сдвинуть.       — Покажи письмо.       Он моргает.       — Что?       — Покажи. Хочу прочитать.       — Джин… — голос срывается. — Оно личное.       Я сжимаю пальцы до боли в суставах.       — Личное. Конечно. Очень удобно, когда всё, что ты делаешь — личное. Когда ты всегда позади. Ни с кем. Ни за кого. Только сам с собой.       — Я не понимаю, к чему ты…       — Конечно, не понимаешь! — я уже почти кричу, а голос всё ещё звучит как из-под воды. — Ты думаешь, что никто не видит, как ты оглядываешься? Как исчезаешь? Как всегда слышишь слишком много и говоришь слишком мало. Думаешь, я не замечаю?       Питер вскакивает с насиженного места. Отступает назад, мотая головой из стороны в сторону — веснушки перекрыли алые пятна.       Хватит. Остановись. Ты сейчас… ты же…       Нет. Не сейчас.       — Джин. Ты пугаешь меня.       Смех. Нервный, мой. Я прижимаю ладонь ко рту. Пугаю. Пугаю. Пугаю. Вот и он. Уловил. Настоящую тебя. Не ту, что играет в свои шутки. А ту, что гниёт изнутри.       — Скажи, Питер, — я кладу руку на его плечо. Он — тёплый. Хрупкий. Как букашка, которую можно размазать между указательным и большим пальцами. — Ты ведь следишь за нами? Слушаешь. Что ты рассказал? Что знаешь?       Он пытается увернуться.       — Никому… Ничего… О чём ты говоришь?       — Не прикидывайся! — я схватила его за рубашку. — Я всё чувствую! Ты весь — как сплошное предательство! Ты как мокрая верёвка на шее! Я знаю, что это ты!       — Джин… ты чего… пожалуйста… я…       К горлу подкатывает тошнота. Всё в теле — чужое. Кажется, я сорвала кожу с лица, и теперь под ней — крик.       Сжимаю ворот до удушья трясущегося Питера, словно через ткань почувствую ложь. Он кажется мелким и каким-то скользким, как сон под утро, когда просыпаешься с криком.       — Отвечай мне! — я с силой встряхиваю Петтигрю. — Кому ты пишешь? Кому? Что ты про нас знаешь?!       — Юджин!       Рывок. Чьи-то руки — сильные, резкие — хватают меня за плечи. Меня отрывает от Питера — отбрасывает назад. Я уже не дерусь, а просто кричу:       — ОН ПРЕДАТЕЛЬ! ОН ВСЁ ВЫДАСТ! ПОСМОТРИТЕ НА НЕГО!       — Что, чёрт возьми, происходит?! — Сириус сжал мои запястья, прижимая к себе, не давая ни вырваться ни отступить.       Питер съёжился, забившись в угол. Лицо в пятнах, глаза — как у зверька, загнанного в угол.       — Ты что творишь?! — Джеймс отбрасывает от себя плед, волосы — вразнобой, в руках палочка. — Джонс, ты с ума сошла?!       — Он всё время следит! Он врёт! Он исчезает! Он пишет письма! — я дергаюсь, но Сириус крепче. Сильнее. Он шепчет что-то в ухо, я не слушаю. Не собираюсь.       — Это бред! Я просто… просто писал! — Питер всхлипнул. — Я не шпион! Не предатель! Клянусь, клянусь!       — Тогда что, мать твою, ты делаешь ночью в кресле с письмами, а?! — Джеймс надвигается, переняв брошенный мною жребий инициативы. — И почему ты всё время молчишь, когда мы обсуждаем защиту? Почему ты исчезаешь, а потом всё знаешь?       Люпин вырастает перед Поттером стеной.       — Сохатый, не усложняй!       — Потому что… — Питер пуще прежнего зарделся. Сглотнул. — Потому что… потому что я влюблён! Ладно?! Я влюблён в Марлин! Уже два месяца! И… и пишу об этом сестре! Только ей могу сказать! Все вы… вы посмеётесь! Особенно она!       Молчание. Гробовое. Я будто вывалилась из тела. Глаза горят, горло пересохло. Я смотрю на Питера — и он всё ещё дрожит. Не от злости. От стыда. Джеймс выдыхает. Сириус отходит от меня, но осторожно, боится, что я снова взорвусь. А я… не знаю, куда деть себя.       — В Марлин? — переспросил Сириус с надрывом. — Ты?       — Да! Я знаю, что у неё вкус на других! Но я не могу… я не хочу больше врать.       Джеймс садится на корточки рядом. Мягко. Питер опускает глаза. В моих ушах — белый шум. И, прежде чем кто-либо успевает что-то сказать, я ударяюсь в бегство, всё ещё чувствуя на запястьях чужую хватку. Выскальзываю из рук мельтешащего Блэка. Я выскочила из комнаты, хотя едва ли за мной гнался кто-то с палочкой, заряженной всеми известными проклятиями. Не запомнила, как оказалась в ванной. Просто бросилась туда — сжав кулаки, прикусив язык, дрожа от до тошноты знакомой злости, которая теперь возвращалась обратно — в меня, в горло, в живот.       Я опустилась на колени, зацепившись руками за холодную кромку умывальника, а потом резко развернулась и навалилась на фаянсовый край унитаза. Из горла вырвался сдавленный, мокрый, хриплый звук — меня стошнило. Не едой. Не чем-то конкретным. Стошнило собой.       Рвота была серая, с привкусом пепла. Горечь, как в полыни. Голова кружилась. Руки дрожали. Колени соскользнули, и я опустилась на кафель. Холодный, липкий.       — Мерзость, — прозвучал в голове голос. Тонкий, масляный. — Такая слабая. Такая примитивная. Наивная, как пыль на ботинках. Моя девочка из грязи.       Я тихо выдохнула. Пот потёк по виску. Я не могла понять, что больше пульсирует — моё сердце или крестраж. Он был как заноза, как смердящее дыхание в самый затылок.       — Ты хотела быть героем? Смешно. Ты не герой. Ты — трещина в фарфоре. Треск в голове. Тень от тени. Жалкая… Жужжащая…       Слёзы текли сами по себе. Смешивались с потом, с рвотными судорогами, с жалостью к себе такой яркой, что тошнило и от неё.       — Замолчи.       — Моё маленькое насекомое. Ползающее. Никчёмное. Стонущая моль.       — Пошёл ты, — шепчу вслух. Я не знаю, слышит ли он это. Или я. Или кто мы теперь.       Я согнулась, вдавливая лоб в пол, пытаясь вдавить себя в плитку, будто если стану тоньше — исчезну, просочившись в швы. Выключиться. Пропасть. Отпусти. Отпусти меня. Пожалуйста.       Стук в дверь. Резкий.       — Джин?! — Джеймс. Сначала он. — Юджин, ты тут?! Ты в порядке?!       — Юджин, открой, ну пожалуйста, — это Сириус. Голос ниже, чуть мягче. — Ты меня пугаешь. Ты в порядке? Скажи хоть слово.       Я зажмурилась. Смех. Зажала уши руками. Не громкий, не истеричный — тонкий, изысканный. Как звон пустого бокала.       — Всё хорошо, — прохрипела я, почти беззвучно. — Всё…       Хохот в ушах протяжным сиропом заглушал собой всё пространство наяву:       — Плохая лгунья.       Я скреблась ногтями по плитке. Кожа была мокрой, волосы прилипли ко лбу, рубашка к спине. Меня била дрожь, как в лихорадке. Но стыд был хуже. Меня, кажется, рвёт нервами, словами, сердцем.       Дверь взорвалась, как стекло под звуком слишком высокого голоса. Я дёрнулась. Не телом — чем-то глубже. Сердцем. Нервом. Сухожилием души, если такое бывает. Грохот распластался по кафельной коробке, как раскат грома внутри черепа. В глазах помутнело от света, от страха, от какого-то древнего инстинкта, который вдруг вспомнил, что такое — быть жертвой.       Я не поняла, как они оказались внутри. Я была внутри себя, под плиткой, в щелях, в дрожи между рёбрами. Но сквозь этот гул, как будто через воду, я увидела: Сириус и Ремус — первые, Блэк с лицом зверя, загнанного в угол, в его глазах — ярость, но такая… испуганная. Осторожная. Джеймс — рядом, с вытянутой вперёд рукой, уже готов меня ловить. Питер — сжавшийся, как тень от шума. И… Мэттью.       Мэтт стоял чуть сзади. Он выглядел… по-другому. Никаких рефлексивных полуулыбок, никаких сдавленных, интеллигентных вздохов. Только жёсткая линия рта и выпрямленные мощные плечи в белой майке. Он знал, что делает. Я — нет.       Я попыталась подняться. Слизнула с пола, как мокрое бельё. Крестраж пульсировал под кожей. Он не просто сидел во мне — он шептал. Нашёптывал, как шьют: игла, узел, снова игла. Он говорил: «Они пришли за тобой. Они пришли отобрать. Отобрать меня. Твоё. Единственное, что тебя по-настоящему понимает».       Я повернулась на коленях, шатко, как раненая зверушка, и прижала ладонь к груди, на медальон. Он был горячим, как сердце. Он был живым.       — Не подходи, — прохрипела я.       В горле жгло. В голове стоял звон, как в старом телевизоре перед взрывом. Мэттью сделал шаг — уверенный, резкий.       — Ты не ты сейчас. Позволь…       — Не трогай его!       Голос сорвался подобно шипению. Как бешеная. Я стиснула медальон. Он дрожал в пальцах, и вместе с ним дрожала я.       — Он… он говорит мне. Он знает, как всё на самом деле. Он знает, кто из них лжёт! Ты не понимаешь! — я повернулась к Сириусу, к Джеймсу, ко всем. — Вы никогда не понимали.       И правда. Они не понимали, что значит — быть дырявой внутри. Быть той, кого слишком долго не замечали, пока она не начала сыпаться наружу. Крестраж шептал: «Я с тобой, потому что мы одно. Потому что ты, как я, треснутая чашка. Нас нельзя разделять».       Когда Мэттью дёрнулся вперёд, я зашипела. Настоящий звериный звук. Меня трясло — от жара, от злости, от стыда. Слёзы потекли по щекам, но я их не чувствовала. Кожа была обожжена изнутри.       — Не смей, — выдохнула я. — Это всё, что у меня осталось.       Мэттью остановился на мгновение. Я видела, как его лицо дёрнулось — болезненно сочувствующе. Что-то там мелькнуло — боль? Понимание?       Но он всё равно шагнул ближе.       — Прости, — сказал он.       И дёрнул.       Медальон сорвался с шеи с хрустом цепочки. Мои пальцы попытались удержать — порезались, но не успели. Металл исчез из рук, как душа из тела. Я просипела что-то испуганное. Это был не крик, это был разрыв. Крик, рождённый где-то в кишках, в легких, в самой коре мозга. Сириус подскочил сразу — врезался в меня, сжал мои руки и прижал к полу.       Я царапалась, билась, как сумасшедшая, ногтями в кожу, пятками в кафель. Мне нужно было вернуть его. Он знал меня. Он говорил со мной. Он… он же знал, что я на самом деле…       — Верни, — сорвалось из горла. Уже тише. — Пожалуйста…       Мэттью вытащил пробку из банки. Запах ударил в нос — металлический, змееподобный, ядовитый. Я замолчала. Пульс сбился. Время сжалось до одного действия.       — Не надо… — в бреду: — Он же был со мной. Он знал, какая я.       — Именно, — припечатал Мэттью. И опустил медальон в яд.       Крестраж зашипел. Воздух в ванной стал густым, тяжёлым, точно его прижали сверху плитой. Что-то внутри меня закричало. Нет — не кричало. Завыло. На разрыв. Сириус держал меня. До конца. До самого последнего шипящего щелчка, когда металл лопнул, как скорлупа, и что-то невидимое рассыпалось в воздухе. Легло пеплом на пол. И исчезло.       А потом наступила тишина. Глухая. Как в могиле.