Вверх тормашками

            Я уже не уверена, сплю ли я или просто зависла между. Это как если бы кто-то вызвал меня в чат, но забыл подключить звук и оставил фоновую музыку из крякания жаб и зловещих струнных. Всё в молочно-сером мареве, эдакая древняя фотография, которую забыли проявить до конца. Картина вокруг была слишком чёткой для сна и слишком неправдоподобной для яви. Пол — гладкий, серый, каменный. Стены терялись в тусклом полумраке. Воздух стоял тяжёлый, холодный, с запахом пыли и старого железа. Никаких окон, никаких дверей — только открытое пространство, как в пустом зале подземелья. Я сидела, не помня, как оказалась на полу, и первым делом инстинктивно нащупала палочку. Её не было.       Она не заставила себя ждать. Эстер Вествуд — фантом из прошлого, занудный как контрольная по астрономии и вдвойне раздражающий, потому что мёртвый. На ней был всё тот же зелёный вельветовый костюм, только потускневший, выстиранный сотню раз. Рыжая коса перекинута через плечо, ровная, тугая. Кожа — нездорово бледная, почти серая. Под глазами синяки как от долгой бессонницы или чего-то хуже. Она выглядела постаревшей, хотя лицо осталось девичьим. Неизменным. Странно мёртвым.       — Юджин Джонс. Что это было? — сухая претензия прогромыхала нигде и вместе с тем отовсюду. Слова-заклинания с подстрочным неодобрением.       Я моргнула. И сразу ощутила, как раздражение поднимается в груди горячим паром из перегретого котла.        — А ты, значит, решила прийти сейчас? Когда я только что чуть не превратилась в вечернюю версию «Экзорциста»?       Вествуд сдвинула брови на переносице. Я встала, пытаясь держать равновесие. Колени дрожали. Во рту — металлический привкус. Наверное, от напряжения.       — Ты связалась с крестражем. Без подготовки. Без барьеров. Просто пустила его в себя.       — Прости, пожалуйста, что в тот момент не устроила научный симпозиум, — отозвалась я. — Всё как-то спонтанно вышло. На фоне травмы, кстати.       — Ты могла умереть.       — А ты, между прочим, уже умерла. И до сих пор не утруждаешь себя давать инструкции. Или хотя бы намёки, которые не звучат как гороскоп из «Пророка».       — Ты подвергла опасности себя. Друзей. У тебя был шанс — ты могла оттолкнуть влияние. Ты должна была чувствовать, что теряешься. Крестражи — это не шутка. Они не просто давят на слабости — они живут в них. И ты позволила ему войти.       О, началось. Я, значит, тут едва не свихнулась, чуть Питера не задушила, а меня во сне приходит пилить едрить-её-естество-бестелесность!       — Да ну? А я, значит, думала, что твой Томми мне чай заварит! — рявкнула я. Эхо собственной ярости затерялось в пространстве. — Ты серьёзно сейчас, Эстер? Я была под влиянием тёмной магии, с разрушенной психикой, в эмоциональном выгребе — и вся твоя помощь заключалась в том, чтобы появиться во сне и навешать мне морали? Где ты была, когда мне сносило башню?       — Я не всегда могу вмешаться. Это твой путь.       — Мой путь?! — я вскинулась смешком. В голове роились мысли. Нелогичные, панические, разрозненные. — Ты издеваешься? Какой к чёрту путь, Эстер? Это не РПГ. У меня нет дневника заданий. Мне никто не присылал инструкцию: «Как не сойти с ума, обладая куском души Волдеморта». Может, ты тоже крестраж, а? Такой вот удобный, обернувшийся мудрой феей-наставницей. Откуда мне знать, что ты не часть игры?       Она резко выпрямилась в спине, глядя на меня с тем самым выражением, каким профессор смотрит на студента, написавшего «авокадо» вместо «Авада Кедавра». Эстер качнула головой, не споря, не подтверждая. Я ждала, что она пошевелится повторно, моргнёт, улыбнётся — что-то. Но Эстер Вествуд стояла подобно статуе, выточенной из правильного воспоминания. Я ждала, когда она снова начнёт вещать с позиции высшего морального авторитета. Однако ничего не происходило. От этого стало не по себе, лёгкие сжало в тиски. Я открыла рот, было собралась ещё что-то бросить — и задохнулась в невысказанном крике. Проснулась.       

***

      Комната в агонии рассвета. Простыня сбита, шея затекла. Пульс точно я обогнала экспресс до Абердина. Горло першило горечью и я на мгновенье усомнилась, не затолкал ли кто-то в меня клочья мокрой травы, позабыв, что я человек, а не компостная яма. Я закашлялась, резко, болезненно — и мир качнулся, как в шторм. Перед глазами прыгнули пятна. В нос ударил знакомый аромат — зверобой, шалфей и ещё какая-то мерзкая, липкая горечь. Похоже на отчаянный мятный отвар бабы Софы.       — Она приходит в себя!       Этот голос я узнала даже во сне. Питер. Чертов Питер, с голосом школьной медсестры и руками, которые дрожат всегда. Я попыталась сесть, но спина хрустнула, как старая доска. Пульсация под рёбрами. Жжение на корне языка. И всё тело — как будто меня кто-то разбирал по кускам, перепутал органы, сшил обратно не в том порядке.       — Питер, какого хрена… — прохрипела я. — Ты отпаивал меня болотом? Матчей?       — Это был отвар. Он должен был помочь! — Петтигрю склонился ближе. Его глаза тревожно заблестели. — Это настойка моей мамы. Ну, почти. Я добавил ещё пару трав… для восстановления сил.       — Сил? — я моргнула, чувствуя, как болезненно кольнуло уголки глаз. — Я чуть не сдохла от твоей фитотерапии, Пит.       Он прижался ближе, взволнованно суетясь, поправляя подушку за моей спиной. Я резко убрала руку.       — Всё хорошо! Ты жива! Мы всё сделали. Всё… уничтожили, — голос его затих. — Крестраж.       Я замерла.       Память хлынула резко. Как в прорванную плотину.       Фрагменты. Обрывки. Чёрные пятна и липкий хохот в ушах. Голос. Голос. Голос.       Тело против воли всколыхнулось дрожью ужаса. Что я делала? Что я говорила? Что я пыталась сделать с Питером, когда он… когда он…       Я видела лицо Мэттью. Напуганное, решительное. Когда он срывал с меня медальон. А я? Я — рвалась назад. Хотела его вернуть. Я защищала Тома.       Я зажмурилась. Сердце билось где-то в горле. Меня прошибло холодом. Стыд был такой, что хотелось вырвать душу из груди и вымыть её щёткой. Палец судорожно сжимал край подушки, будто это и была моя последняя защита от всего этого.       — Джин? — осторожно позвал Питер.       Я не ответила. Только смотрела в потолок, а тот вряд ли мог дать мне ответ. Что, если я уже не я? Что, если во мне что-то осталось? Что, если то, чем я была под его влиянием — это и есть я? Настоящая? Слёзы выступили на глазах — не театральные, не жалостливые к своей бедовой персоне. Просто тихая, беззвучная капля по виску.       Я сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка, как если бы могла спрятаться в нём, как в чёрной дыре, и исчезнуть навсегда. Питер не произнёс ни слова. Просто поставил рядом с кроватью чашку с новой порцией настоя. Нежился бы он так с ядом — и его бы уже взяли в слизерин. Я смотрела на него — и не могла дышать. Как он мог быть таким спокойным? Как он мог вообще… быть рядом?       — Боже… — голос сорвался оборванной нитью.       Хвост поднял глаза. Мягкие, короткие, осторожные жесты. Я почувствовала, как меня начинает мутить — но не физически. Внутри, под рёбрами, где жил стыд, от которого невозможно блевануть наружу.       — Я же… — я сглотнула, — я же говорила, что ты… предатель.       Петтигрю опустил глаза. Шмыгнул носом едва слышимо.       — Я… схватила тебя. Пугала. Ор… орала. Трясла. Я… хотела тебя ударить.       Убить.       Ты пытался помочь, а я…       Господи, Питер.       Мир качнулся.       Я соскользнула с кровати, неуклюже, с треском, как торс от сломанной куклы — и встала на колени. Перед ним. Перед тем самым человеком, которого едва не задушила. Перед Питером.       — Прости, — выдохнула сиплым надрыовм. — Прости меня. Я не знаю, что со мной было. Я не… я не хотела. Я…       Сдавило горло. Слёзы потекли раньше слов.       — Я чудовище. Я… даже не понимаю, где заканчиваюсь я, и где начиналось это… оно. Я чувствовала, как оно гнило внутри меня, и я ничего не сделала. Мне нравилось… как оно прикасалось к моим мыслям. Я позволяла. Я…       Меня трясло. Руки были прижаты к полу, лоб почти касался камня. Глотка сжималась, как если бы я глотала раскалённые гвозди.       — Я не заслуживаю, чтобы ты был рядом. Не после всего.       Я ждала, что он уйдёт. Что отступит, скажет, что теперь боится. Что правильно боялся всё это время. Он молчал. Несколько секунд, бесконечных, как пение птиц перед гильотиной. Я чувствовала, как всё внутри во мне скукоживается от ужаса — от самой себя, от воспоминания, как мои пальцы вцепились в его рубашку, как в глазах друга вспыхнул тот животный загнанный страх. Я бы лучше умерла, чем ещё раз увидела его в ком-то.       Но Питер не отступил.       Не сбежал.       Не оттолкнул.       Питер присел на корточки напротив, с осторожностью опасаясь, что я испарюсь от любого движения. Медленно протянул руки — робко, не прикасаясь — и только тогда, когда я сама уткнулась в его плечо, сомкнул объятие.       — Я знал, — прошептал скомкано мне в волосы. — Я знал, что это не ты.       И всё.       Этого хватило.       Я всхлипнула громко, безвозвратно, кто-то прорвал заслон внутри. Питер чуть сильнее сжал меня в объятиях, а я обхватила его за спину, уткнулась лбом в ключицу и заплакала как ребёнок. Горячо, грязно, с судорогами. Меня трясло, а он сидел и держал. Без укоров и без страха.       Мы остались на полу, прижавшись друг к другу, как два человека, переживших землетрясение. Он гладил меня по спине — медленно, осторожно. Я всхлипывала и повторяла, как мантру:       — Прости… Прости… Прости…       — Тише, — выдохнул Питер мне прямо в спутанный затылок. — Я тебя не боюсь. И я не уйду, Джин.       Думать не хотелось, но мысли всё равно были — назойливые, резкие осколки. Я… правда думала, что справлюсь, да? Что могу всё это тащить одна? Что умная, хитрая, изворотливая. И этого хватит? Плевать, что я не Гермиона Грейнджер, не Беллатриса, не какая-нибудь магическая Мессия, я умела выкручиваться. До сих пор умела. Просто раньше ставки были не такими. Я ведь правда в какой-то момент почувствовала себя главной героиней. С тайнами, с проклятиями, с крестражем в голове. Такая вся одинокая, непонятая, на грани и, конечно, незаменимая. А я — не незаменимая. Я сломалась. На ровном месте. Меня чуть поддуло и я треснула, как дешёвая кружка в раковине. Ответственность? Ха. Это не магическое слово. Это не титул. Это вес. Груз, который нужно тащить на себе, и от которого не сбежать под одеяло. А я сбежала. Устроила цирк, впала в истерику, чуть не убила человека, который просто оказался рядом. Я же даже не знала, что со мной. Не хотела знать. Не останавливала себя. Потому что думала, что могу больше, чем есть на самом деле.       Колени дрожали от осознания; грязного, честного, мерзкого осознания. Я не герой. Я человек, которому очень срочно нужно перестать играть в храбрость — и начать взрослеть.       Чужая рука аккуратно заправила прядь за ухо. Питер вздрогнул параллельно раскатистому голосу Блэка:       — Мы тут как-то… сговорились не вызывать скандалов, — ляпнул тот с облегчённым выдохом. — А ты, Юдж, как всегда решила внести перформанс.       Я повернула голову. Ошибка. Внутри черепа зазвенело так, будто туда приварили целый колокол. Мародёры замерли, словно вошли в палату умирающего, но увидев, как я жмусь к Питеру на полу, только переглянулись. Было видно — что-то с них спало. Напряжение? Тревога? Или просто ужас последних суток. У двери стояли все трое. Потрёпанные, в мятой одежде и синими отпечатками бессонницы под глазами — прямиком из шахты. Ремус первым проскользнул внутрь спальни, следом Джеймс, и только Сириус остался стоять, облокотившись о косяк.       — Её стошнило на мою рубашку, — объявил он почти торжественно. Я зажмурилась до болезненной ряби перед глазами, пока заботливый Петтигрю утрамбовывал меня восвояси кровати. — На рубашку, которая была у меня для особых случаев.       Я прохрипела что-то невнятное. Ремус наклонился и подал мне стакан с каким-то очередным не шибко разбавленным концентратом полевой медицины. От настоя мяты щекотало язык, но горло благодарно пульсировало.       — Нам нельзя было вести тебя в больничное крыло, — флегматично сообщил Поттер, присаживаясь на край постели и нервно теребя оправу очков. — Помфри начала бы задавать вопросы. Ты же знаешь, вежливо, доброжелательно… и с Маккошкой.       — Так что мы тебя реанимировали сами, — добавил Питер. Он вздохнул, точно проделал сложную хирургическую операцию. Подсунул мне ещё одну подушку. — У меня, вообще-то, оценка «выше ожидаемого» по зельям и «превосходно» по травологии!       — Сработало, — пробормотала я. Продемонстрировала робким да покалеченным моими стараниями Мародёрам жест «пис». — Я жива. Хотя… не уверена, хочу ли быть.       — Потому что тебя вырвало мне на грудь? — невинно проинтересовался Сириус. — Или потому что у тебя была галлюцинация?       Я помассировала переносицу. Во мне всё скрутилось в узел — живот, плечи, язык. Даже мысли натянулись как под тяжестью лифта.       — Мне снилась эта Эстер.       — Эстер… — повторил Джеймс, вытянув ноги. На меня он старательно не смотрел. — Шизофрения и призрак с манией контроля.       — Она просто отчитала меня, — я вцепилась в одеяло как в единственный оставшийся якорь. — Мол, едва не откинулась, всех подставила, и где, прости Господи, мои мозги?       Ремус молча качнул головой. В его глазах что-то преломлялось — малахитовая кайма загорелась беспокойством.       — Это не утешительно, конечно. Но, благо, она не имеет на тебя никаких рычагов давления кроме снов.       Я раскатисто рассмеялась.       — Я думала, что смогу. Просто прийти, посмотреть, потрогать и уйти. А потом — как будто меня сожрали изнутри. И вывернули.       — Мы тоже не ожидали, — тихо буркнул Питер. — Но ты жива. И теперь мы знаем. А значит, можем быть умнее.       — Да уж, — фыркнул Джеймс. — Новый девиз отряда: «сначала план, потом глупость». Не наоборот. Удивительно, господа и дама.       — А где Мэттью? — спросила я вдруг. Голос сорвался на свист, но мне было всё равно. Он первый всплыл в голове. Не потому что я его недооценила, наоборот — потому что без него бы я, вероятно, сейчас болталась по Астралу на уровне сантехники.       Молчание в комнате сгустилось. Даже Сириус, чья реплика про галлюцинации уже висела на языке, будто бы проглотил все запасы ядрёной склочности. Все переглянулись. Внезапно напомнила о том, что было действительно страшно.       — Он… — начал Люпин и почему-то искоса посмотрел на Джеймса. Тот прокашлялся.       — Спит, — отрезал Поттер. — Наконец-то. Держался, пока ты не пришла в себя. Четыре часа подряд.       — Ну как держался… — Питер поёжился. — Скорее, висел на морально-волевых и крепких выражениях из лексикона вашего Пансиона.       Я криво усмехнулась. Вот и правильно. Мэттью в гневе — зрелище из жанра «истерический нуар». Удивительно, как после такого он не начал бить кого-нибудь учебником по зельям, о зелья и внутрь с зельями.       — Он тебя буквально из-под крестража вытащил, — тихо отметил Лунатик. Ободрительно улыбнулся. — Причём, прости, раньше нас. Он догадался, к чему всё идёт. И именно он достал яд василиска.       — Никакой на вас надежды, — хмыкнула я, чувствуя, как по шее прокатилась пульсация, точно кровь снова решила вспомнить, что ей положено циркулировать. — Один орёл на всю стаю.       Сириус поучительно ткнул в меня указательным пальцем.       — Он тебя выволок, а мы тебя реанимировали. Так что делим медальку на пятерых.       Я приподнялась. Подушки жалобно захрустели. Слёзы вновь подступили к глазам. Я судорожно размазывала те рукавом рубахи, всхлипывая карикатурным позором. В книгах такое предшествует моральному росту героя, в реальности же — лишь сконфуженным сопартийцам.       — Я вас… всех люблю, — прохрипела я задушено. — Простите меня.       — Уууу, сентиментальность пошла, — пробормотал Сириус, глядя в потолок. Однако кулаки сжал едва ли не со скрипом суставов.       Я и Джеймс взъелись синхронно:       — Заткнись.       Я всё ещё не могла ни говорить, ни думать внятно — язык волочился во рту как мокрая тряпка, а сознание рассыпалось клочками, как если бы на экране стёрли границы между сном и явью. Брови жгло солью. То ли от слёз, то ли от жара, не знаю.       Блэк подошёл к постели безо всякой эффектности и былой иронии. Тень от него упала на простыню, а по коже оголённым проводом заплясал рой мурашек. Сириус Блэк смотрел на меня с выражением, которое не носил в обычной жизни. Не с пиратской насмешкой, не с озорством, не с вызовом. А так, как смотрят на что-то уцелевшее после пожара — обугленное, живое последними ослепительными искорками.       Я не повернула голову. Только уловила, как он медленно присел на корточки рядом, поравнявшись взглядом. И с минуту Блэк просто смотрел в замешательстве. Словно выучивал заново моё лицо.       — У тебя под глазом синяк в форме звёздочки, — негромко резюмировал он. С ленцой и расстановкой. — И волосы. Вот тут, — длинные пальцы коснулись моего пылающего лба, чуть сдвинули прядь, оглаживая невесомым леденящим касанием. — Всё в запекшейся крови. Кровь, мозги и, кажется, какая-то веточка. Надеюсь, это не лавровый венок. Ты пока не заслужила.       Я чуть дёрнулась от прикосновения, но Блэк не убрал руку. Только сильнее сжал кончики моих волос, как бы хотел убедиться, что я не разрожусь повторным монологом о Тёмном Лорде и не пущусь в бег.       — Самый смелый котёнок, — покривил губами Сириус с той же колкой заботой. — Совсем дурной, но чертовски смелый.       И провёл пальцем по моей скуле. Осторожно, хотя я вряд ли могла развалиться от любого резкого движения. А я вдруг поняла, как крепко он меня держит на этом свете. Не привязанностью, не чувствами — а вот этой настырной, собачьей нежностью. Уперся в меня всем собой, как пёс, что лёг поперёк дороги и не даст пройти, пока не встанешь на ноги. Он не стал говорить «всё хорошо». Не целовал в лоб, упаси Господи. Он просто смотрел на меня с такой яростью, будто я не выжила, а предала. Но под этой яростью тлело выжженное «не смей так больше».       — Если ты когда-нибудь ещё посмеешь подставиться под проклятие, — хрипло добавил он, носом утыкаясь в край одеяла и бухтя остерегающе: — я тебя сам похороню. А потом раскопаю и воскрешу. Чтобы ещё раз врезать.       Я прыснула осевшим голосом: то ли от смеха, то ли от того, что говорить снова стало больно. Джеймс покачнулся на насиженном месте, отчего матрац жалобно заскрипел. Я мазнула тяжёлым взором вдоль Поттера. Челюсть сжата, руки в карманах, нос чуть морщит — знакомое выражение, когда он пытается проглотить фразу, которая, скорее всего, начинается с «а какого чёрта». Смотрел ещё с секунд пять, потом резко отвернулся. И ничего не сказал.

***

      Мэттью шёл чуть впереди, точно вёл экскурсию по местам боевой славы собственного терпения. Ветер бил в лицо, запах тины от озера тянулся густым, тяжёлым паром. Уже не осень, ещё не зима. В промежутке между сезоном и апатией. Я натянула капюшон, упрямо разглядывая носки ботинок, чтобы не думать о предстоящей встрече дуэльного клуба.       — Ибгения, — пробормотал Мэттью, — ты как всегда ведёшь нас по маршруту «подцепи гипотермию за сто шагов».       — У меня душа сложная, — отозвалась я, прозрачно игнорируя изощрённую форму своего имени. — Ей нужно страдать под моросящим дождём. Тебе не нравится гулять вдоль озера?       — Мне не нравится, когда мы делаем вид, что просто гуляем вдоль озера.       Я не ответила. Где-то позади послышался смех. Даже не обернулась, зная, что увижу. Четыре тени мародёров, идущих на безопасной дистанции, будто мы — не люди, а неизвестный объект, за которым ведётся полевое наблюдение. Сириус, естественно, впереди. Джеймс рядом, говорит что-то вполголоса и явно с придыханием энтузиазма. Питер ухмыляется, Ремус наглядно подрабатывает психотерапевтом по субботам.       — Неужто я до такой степени не вызываю доверия, что мне везде требуется сопровождение? — спросила я, ни к кому конкретно не обращаясь.       — Ну, ты сама выбираешь места и людей, которые вызывают подозрение. Озеро, закат, я. И ещё и без свидетелей.       — Ах да, забыла — ты у нас опасная фигура. Тонкие скулы и взгляд, полный презрения.       — Не стоит иронизировать, ты же первая меня сюда притащила.       У него были длинные тонкие пальцы — сейчас они мелькали у манжета тёплой мантии, как всегда, когда он нервничал, он не кусал ногти, не стучал по ткани — он просто щипал воздух, как бы пытался поймать незримую нитку. Я засунула руки в карманы, плечи подняла чуть выше, чем надо, инстинктивно защищалась от сквозняка, которого, если честно, уже и не было — ноябрь подморозил почву, ветер стих.       — Ты живучая, — оскалился Мэтт. — Но, честно говоря, ты достала.       — Ты снова прочитал мораль или это была попытка проявить заботу?       — Всё вместе. Комплексная поставка.       Звучал Миллер подчёркнуто рассеянно, точно не обсуждал недавнюю около-смерть в двух шагах от реальности, а планировал что-то из меню на неделю вперёд. У меня дёрнулся нос — старый тиковый рефлекс на спесь Мэттью.       — Ты злишься?       — Нет, — и закатил глаза: — Я просто не хочу снова бежать через всю долбаную школу, чтобы вытаскивать тебя из таинственной агонии.       Мы подошли к самой кромке озера. Вода была тёмная, гладкая как столешница из мрамора. Я машинально пнула камень, тот скользнул по гравию, щёлкнул, покатился, замер.       — Всё нормально, — завелась убеждённой куклой и сама не поверила.       Мэттью вдруг резко качнул головой и развернулся точно к моему лицу. Протянул руку — нерешительно, словно норовил поправить воротник, но передумал. В итоге просто дернул за рукав и сдержанно, но резко потянул к себе, обняв. Я, не сопротивляясь, уткнулась в чужое плечо. Хлопнула глазами.       — Если тебя снова что-то потянет к опасным штукам с артефактами, ты хотя бы предупреди, — буркнул сипло рейвенкловец. — Я хочу знать, с какой стороны тебя ловить.       — Снизу, — я сжала левую ладонь в саднящий кулак. — Обычно я падаю лицом вниз.       Он хмыкнул. Мягко отстранился, ладонью смахнул невидимую пылинку с моего предплечья.       — Я тут подумал, — продолжил. — Раз уж ты теперь всерьёз копаешься в древних объектах и всяком тактильном безумии… может, пора начать делать из этого что-то полезное?       — Артефакторика?       Миллер повторно кивнул. Достал из нагрудного кармана маленькую коробочку — и вручил мне. Внутри лежал кусок гладкого, чуть отшлифованного обсидиана.       — Попробуй его. Магическая проводимость высокая. Думаю, выдержит закладку символической защиты.       Я стиснула камень в пальцах, с живым интересом сощурившись на ощутимый жар материала       — Я хотела сделать тебе амулет. В плане, каждому из вас. С ментальным щитом. От проклятий и чужой агрессии. Может, даже добавлю резонансную петлю на отражение заклятий.       — Ну, чтобы не умереть от дружеского обезоруживающего в спину?       — Примерно.       Мэттью глядел необычайно серьёзно. Пристально. Его глаза были ледяными по цвету, но не по температуре — и сейчас в них плескалось что-то, похожее на беззвучное «будь осторожна».       — Я приму. Но только если сделаешь красиво. И не в форме льва.       — Уже обидно, — я рассмеялась. — Но ладно. Что-нибудь минималистичное и изящное.       Мэттью протянул руку, коротко потрепал меня по затылку под шарфом — с тем же бережным раздражением, с каким люди поправляют покрывало на диване: как будто ты сам себя не уследил.       Я хотела что-то ответить, но он опередил:       — Кстати, Камилла про тебя спрашивала.       Я осоловело моргнула. Кости словно провалились внутрь, дыхание стало каким-то полым.       — Что?       — Просто спрашивала, как ты. Вчера, кажется. Спросила: «Ты с ней общаешься ещё?» Я сказал — да. Что ты жива, цела и, насколько мне известно, пока цветёшь и пахнешь. С последним преувеличил.        Я решила не умирать, она — не вмешиваться.       — И всё?       — И всё, — кивнул он. — Просто любопытствовала.       Камилла Леруа, чего таить, была человеком, с которым я смогла выдохнуть в тот первый, тошнотворно неестественный месяц, когда магия казалась шизофреническим сном, а все вокруг — музейными куклами с палочками. Мы не рыдали друг у друга в подушку, не целовались в лоб и не устраивали совместных медитаций под луной. Но с ней я могла сесть на подоконник, запустить в рот печенье и вслух спросить, как не сойти с ума, если ты случайно оказался в книге. Камилла всегда шутила, приукрашивала всё в какой-то романтизированный флёр, но именно это и спасало. Мне это шло. Мне это надо было. И именно поэтому, наверное, когда она перестала быть рядом — это ударило по тем участкам, о которых я думала, что у меня нет. Расчёски, разбросанные по полу. Мои вспышки, её упрямое бухтение на испанском. А потом — сентябрь. И канон. И война. И всё, что я решила изменить. Камилла с тех пор смотрит на меня, как на предателя сразу всех миров. Включая наш. И вдруг сейчас пунктирные вопросы через третьих лиц?       Мы продолжили идти. Позади Сириус громко засмеялся. Я инстинктивно повернулась. Он смотрел в нашу сторону с чем-то вроде настороженного интереса. Джеймс что-то ему буркнул, Сириус ответил — коротко. И продолжил смотреть.       — Он ревнует, — фыркнул Мэттью, не глядя.       — Не ревнует.       — Ну да, конечно. Просто идёт по пятам.       Я молчала. Мне не хотелось ничего объяснять — и, кажется, он это знал.       — Ты ведь знаешь, что они тебя не просто пасут. Ценят.       — Сентиментально.       — Констатация факта, — пожал Миллер плечами. — И да. Ты выглядишь отстойно.       — Потому что я устала.       — И всё-таки Камилла про тебя помнит. Что бы там ни было.       Я мельком пожала плечами, хотя едва ли от этого зависела точка сборки всего внутри. Порыв ветра с озера оказался на редкость промозглым. Я подумала, что всё можно починить. Не сразу. Не идеально. Но можно. С Мародёрами — позже. С Камиллой — может быть. С собой — если хватит сил.

***

      Вечерние сборища Дуэльного клуба имени Эго-Эртона были примерно как семейные ужины у чистокровных — никто никого не любит, но все нарядные и делают вид, что знают, зачем пришли. Профессор Тёмных искусств в прямом смысле этого слова выплыл из-за угла. Плащ цвета грозового неба. Тонкий шрам от носа к виску — «перо чёрной гарпии», как он однажды сам сообщил. Голосил с порога, словно каждый его монолог уже напечатан золотым тиснением на обложке:       — Друзья мои! — распахнул он руки с видом волшебного Иисуса на приёме у королевы. — Как же приятно видеть вас всех снова… и особенно — приветствовать новых участников, решивших, что отработка заклинаний в хорошем обществе лучше, чем отработка их в одиночестве на мёртвых кустах в парке!       Скрестив руки на груди, я исподлобья поглядывала на устланную синими коврами площадку, где один из слизеринцев отчаянно отбивался от полусонного гриффиндорца.       — Ах, Евгения, своим игнорированием ты подрываешь мой образ, — Михаил вовсю жужжал на левое ухо, изображая тонкую обиду, хотя глаза его блестели весёлым самодовольством. — А я тут, между прочим, делаю тебе одолжение своим присутствием. Уважаемый, популярный, безупречно одетый… но, признаюсь, твоя недоступность даже интригует.       Я развернулась к нему так, как разворачиваются к назойливой мухе, — вроде и не резко, но с предельной ясностью, что хватит уже летать у уха.       — Спасибо, Михаил. В следующий раз постараюсь быть менее интригующей. Скажем, обернусь в змеиную кожу — чтоб сразу узнавал.       Он расцвёл насмешкой точно я сказала что-то фривольное, а не пригрозила метаморфозой.       — Прелестная шутка. Такой наследственный темперамент…       Ага. Пошло.       — Пожалуйста, не продолжай. У меня аллергия на фамильные экзерсисы.       Я сделала вид, что слежу за толпами разрозненных студентов, но на самом деле просто пыталась не засветить Долохову в висок. Он, конечно, воспринял моё молчание как зелёный свет. Как и все, кому в детстве мало били по губам за самодовольные интонации.       — Интересная особа, не находишь? — вдруг проворковал русский волшебник, кивнув подбородком в сторону. Я проследила за вниманием Долохова, натыкаясь на низкорослую рыжеватую персону в стандартном обмундировании моего факультета. Неряшливое чуть вьющееся каре мелькнуло блямбой издалека.       — Это кто такая? — спросила я, не поворачиваясь к Долохову, чтоб не давать ему удовлетворения визуального контакта. В свою очередь Миша уже пятый раз за сегодня подбирал для себя ракурс, в котором якобы случайно дышать мне в шею было социально допустимо.       — Катарина Уитлок. Гриффиндор. Шестой курс. Австралийская чистокровка — фамилия уважаемая, даже у нас на континенте знают. Хитрая, начитанная, с мозгами — редкость для вашего факультета. Хотя в её случае, думаю, распределяющая шляпа просто решила, что это будет весело.       — Австралийка?       — Ну, чистота крови не знает границ, не так ли? — слащаво улыбнулся он, всё ещё стоя ко мне на опасном расстоянии, будто проверял, как быстро моя кожа начнёт слезать.       — Я знаю границы. Личные, например, — буркнула я. Михаил чуть отступил, но ненадолго.       — Австралийка, да. С акцентом. И довольно забавным. Её британская грамматика иногда дерётся с интонацией мясника из Мельбурна. Но это часть её обаяния, как по мне.       Я посмотрела ещё раз. Катарина стояла, облокотившись на перила, болтая ногой в воздухе и что-то шепча Барти Краучу — да, именно тому Краучу, у которого обычно выражение лица как у человека, который видел ад и не оценил интерьер.       — С Барти?       — Они знакомы. Слухи расходятся. Но держатся вместе странно. Не романтика — скорее, союз. Регулус тоже… кхм… замечает её. И это делает всё… интригующе.       — Не используй это слово в моём присутствии, пожалуйста. У меня на него сыпь.       — Прости. Слишком много меня интригует, видимо.       — Михаил, если ты не прекратишь использовать свой голос как оружие массового флирта, мне придётся вызвать тебя на дуэль.       — Только если победитель получает поцелуй.       — Или медицинскую помощь. Тоже достойный приз.       Долохов криво оскалился и отошёл, оставив после себя тонкий след парфюма и неприятного чувства, что ты только что провела мини-дипломатическое сражение с павлином в фазу оплодотворения.       Я снова посмотрела на Уитлок. Та в этот момент как раз подняла глаза — мимо всех. Прямо в потолок. С прищуром человека, который всё время кого-то оценивает на предмет съедобности и прибыльности. И тихо фыркнула точно собственному внутреннему анекдоту. Улыбнулась Барти, что-то ему вполголоса навешала. Он ничего не ответил. Но округлил глаза донельзя эмоционально для всей купы аристократии в собственном естестве.       Пока я уговаривала себя не свалить через заднюю дверь, Энтони Эртон снова хлопнул в ладоши, от чего в воздухе проскочила золотистая искра — мерзкий фокус, от которого у меня зубы заныли.       — Сегодня, дети мои, мы отрабатываем защиту от инверсо ноксус — довольно редкого, но увлекательного заклинания отражённого поглощения. Пара на пару. Встаньте друг напротив друга… вот так. Да, мистер Миллиган, чуть левее… Отлично.       И тут мне выпал джекпот.       — Мисс Джонс. Мисс Уитлок. Думаю, вам будет… познавательно.       Я развернулась дёргано. Столкнулась глазами с Катариной Уитлок, что стояла с выражением искреннего и не особо осмысленного любопытства. Брови её жили в активном режиме «а вот сейчас я вас заценю», тонкие губы блестели в полуулыбке, глаза — голубые, с льдистыми вкрапинками предвкушения.       — Приветик! — отвесила она, кивнув. — Оттаскаем друг друга за волосы?       Я моргнула. Один раз. Второй.       Потом уже в лицо ей:       — Если ты первая, я даже пожалуй подожду.       — О, cheeky. I like ya.       Я сглотнула смех. Баттл-покемонская дикция. Да она звучит как дед-лесоруб из Тасмании!       Энтони Эртон, между тем, выдвинулся в центр зала, как маэстро, готовящийся дирижировать симфонией из юных идиотов, потенциальных травм и своего авторского тщеславия.       — Инверсо Ноксус, — вещал он, разгуливая между нами, как строгий призрак эпохи дуэльных кодексов, — чарующий рикошет. Магия, возвращающая импульс нападающего обратно к нему, но с задержкой и искажением. Используется, если вы не только хотите защититься, но и… проучить. Не смертельно, разумеется. Но с послевкусием.       Он щёлкнул пальцами. Из воздуха сформировалась полупрозрачная голограмма — что-то между Патронусом и магическим гифом, где два силуэта сражались. Один выпустил луч — второй поднял палочку вертикально, и в следующее мгновение световая атака, как бы провалившись в воронку, свернулась в спираль и выстрелила обратно. Удар пришёлся чётко по носу атакующему.       — Ваш вызов, — с нажимом проговорил Эртон, — не блокировать, не поглощать, не прятаться. Отзеркалить.       Он остановился прямо между мной и Катариной, бросив на нас взгляд, полный педагогической тоски и лёгкой надежды, что мы не сожжём друг друга.       — Попытайтесь. И не стесняйтесь быть… творческими.       — Начнём? — произнесла Катарина, легко покачиваясь с пятки на носок, якобы не собиралась метать в меня светящиеся смертоносные штуки, а… ну, может, предложить чаю или покидаться подушками. Я, на всякий случай, отступила на шаг. Всё таки, побуду раздражающей узколобой тварью, в Австралии, насколько я знала, обнимались с крокодилами, играли в крикет на раскалённой сковородке и называли пауков «приятелями». Это всё оставляло отпечаток на характере.       Я привычно прокрутила палочку между средним и безымянным пальцами.       — Без предупреждения или считаешь до трёх?       — О, ты из тех, кто любит чтобы считали? — игриво хихикнула она. — Тогда один. Два. Два с половиной… Флипендо!       И взмахнула палочкой в сторону потолка. Потолка. Вверх выстрелил заряд, блеснул всполохами и — рикошетом, как по инструкции Эртона — вернулся, описав дугу. Прямо между нами. Я в панике дёрнула кистью:       — Инверсо Ноксус!       Заклинание затянулось в спираль, мотнулось вбок, скрутилось как комар в бутылке и с хлопком ткнуло её… в плечо. Легонько. Как будто палочка поцеловала её извиняющимся пингвином.       — Милота! — воскликнула Катарина, хлопая себя по плечу, — это что сейчас было, щекотка или нежное предупреждение?       — Я просто сердобольна к сёстрам-гриффиндорцам. Искренне. От сердца.       — Почувствовала! Прямо вот тут, — она ткнула себя в висок. — Бессмертная любовь. Обожаю неопределённые импульсы.       Крауч-младший хохотнул где-то за спиной. Раскачивался вперёд-назад и наблюдал угрюмо, но с блестящими восторгом глазами. Снаружи он — типичный слизеринский джентльмен: форменный чёрный жилет сидит как с иголочки, каштановый маллет приглажен, осанка — с таким углом спины, что можно было бы доску для трансфигурации ставить. Скользкий даже издалека, мол, «вот вы сейчас думаете, что я ваш одноклассник, а через три года я вас сдам в Азкабан за нарушение пунктов школьного устава, которых вы не знали». Он из тех, кто не то чтобы красивый — опасно оформленный. Чёткие линии скул, пристальный взгляд, точно рентгеном снимает копии твоих слабостей. У него вообще лицо шпиона на подработке — хладнокровное, но с задорным огоньком в резких движений. Челюсть у него всё время сжата, наверняка он и спит, скрежеща зубами об идее государственной реформы. А Регулус всё так же стоял, будто вырезанный картон. Только уголок рта чуть дёрнулся — и всё. Энтони Эртон прошёл мимо, одобрительно хмыкнув:       — Оригинальная траектория. Не рекомендую в коридорах, но для тренировки — живо. Мисс Уитлок, вы всегда так атакуете?       — Иногда я просто машу палочкой и смотрю, что произойдёт, — убеждённо кивнула Катарина. — Сюрприз.       — Блестяще, — в глазах Эртона промелькнуло что-то вроде искреннего ужаса, завернутого в учительское любопытство. — Продолжайте.       По залу уже летали искры. Кто-то из младшекурсников рухнул на пол, визжа как чайник. Эртон комментировал происходящее тоном комментатора на выставке армянского персидского ковра:       — Отличная попытка, мистер Хэмфри, но Инверсо не работает на вербально-контактной атаке. Что ж, экспириенс!       Я икнула. Мы снова встали в позицию. Я прикидывала, не сломала ли себе спинной мозг при предыдущем изгибе. Катарина поправила неряшливо повязанный галстук и, кажется, мысленно поставила галочку в разделе «новая потенциальная подруга/объект для провокаций». Либо, что не исключено, она просто была простецким добряком.       — Хочешь я тебя запутаю, а потом не выстрелю? — поинтересовалась она с самым миролюбивым видом на свете. — Типа психологическая дуэль.       — Это будет мой второй любимый тип дуэли, — отозвалась я. — Сразу после «просто оглуши меня, и мы пойдём есть.»       — Боже, ты смешная, — сказала она и радостно подняла палочку. — Пожалуйста, не умирай.       Встреча закончилась так, как заканчиваются все официальные мероприятия с заклинаниями и подростковым тестостероном: кто-то кого-то случайно поджёг, Эртон выдал двадцать минут нравоучений в стиле «магия — это искусство, а не петарда», младшекурсников соскрубывали от стены, и мы все — в разной степени побитости и душевной дезориентации — начали вытекать в коридоры.       Я держалась в хвосте. Без сил, с налитыми руками, точно меня всю дуэль били арматурой. Сзади кто-то уронил палочку, спереди громко обсуждали, сколько баллов должны дать за «тот приём, где я как бы ногой отбил заклятие». А я, как всегда, залипала на чужие лица.       Вот Барти. Стоит, опираясь плечом о стену с видом, по меньшей мере, небесного светила. Весь такой безразличный до костного мозга, но глазом косит на Катарину, как будто она только что уронила у входа бомбу с часовым механизмом. Катарина же стояла в трёх метрах, небрежно перебрасывая палочку из руки в руку и что-то весело рассказывала Регулусу, жестикулируя. Регулус, на секундочку, слушал. Не с кислым лицом «вы все недостойны даже моего презрения», а с таким вот нехарактерным, но вполне человеческим интересом. Губы чуть тронула улыбка.       Улыбка.       На лице Регулуса Блэка.       Заносите это в международный магический реестр аномалий.       — Интересно, как гриффиндорка вообще оказалась в его поле тяготения, — пробормотала я себе под нос. — Что, у Слизерина квота на клоунов?       Барти всё ещё смотрел на них. Не говорил. Не подходил. Только жевал взглядом, как сухую ветку.       О-о-о.       Треугольничек?       Я бы сделала ставки, если бы не была занята тем, чтобы не завалиться на пол прямо сейчас.       Я как раз свернула в коридор, ведущий к башне, собираясь провести вечер с компрессом на всё тело и моральным аутоанализом, как вдруг кто-то материализовался в ногу со мной.       — Джонс, — ровно произнёс Регулус вместо сквозняка.       Я чуть вздрогнула.       — Блэк. Ты тоже в башню Гриффиндора или просто любишь неожиданно материализовываться как тревожный симптом?       — Я заметил, что ты справилась с отражением. Неожиданно хорошо, — отчеканил он. О, неужто я такая редкостная лабораторная культура, что внезапно выдала реакцию?       — Спасибо, я старалась. Всё по инструкции: рефлексы, внутренняя паника и минимальные ожидания от жизни, — я бросила на него взгляд. — Хотя, знаешь, по шкале от «впечатляюще» до «не опозорилась» — где я?       — В верхней четверти. Для гриффиндорки.       — Как щедро. От тебя это почти как… признание в симпатии.       Регулус чуть скосил взгляд, но, увы, не улыбнулся.       — Я и правда хотел сказать, — начал он с той своей фирменной интонацией, в которой каждое слово оборачивалось в защитное заклятие. Или шапочку из фольги. — Что Слизнорт устраивает очередной званый ужин. В пятницу. Будет небольшая компания.       Пауза.       — Ты могла бы пойти. Со мной.       На секундочку — я охренела! Это был тот редкий случай, когда внутри что-то качнулось, и не от смеха.       Но потом, конечно:       — А ты так с каждым дуэльным партнёром поступаешь? Или у тебя просто настроение сегодня — приютить кого-то менее надменного?       — Учитывая, что Уитлок уже идёт с Барти, — процедил он, сделав вид, что не заметил подкола, — я посчитал логичным пригласить тебя.       — Аа-а-а, — протянула я, кивая. — Понятно. Дипломатия. Ты просто балансируешь треугольник, чтобы никто не подумал, что ты страдаешь по гриффиндорке. Или чтобы Барти не подумал, что ты страдаешь. Или чтобы я подумала, что ты в принципе способен страдать.       Я остановилась. Он остановился тоже.       — Могу не называть это приглашением, если так будет проще.       Я сложила руки на груди, морщась тяжести рюкзака на левом плече.       — А как ты это тогда назовёшь? Административным сопровождением? Формальным взаимодействием? Магическим шантажом?       Рег поморщился от словесного давления.       — Формальное предложение. Без обязательств.       И кивнул наотмашь пафосно.       — Будешь — хорошо. Не будешь — переживу.       — Прекрасно, — отрапортовала я, отдавая честь. — Обожаю мужчин с планом «на случай, если Юджин снова решит всё испортить».       Он чуть склонил голову. Чёрные кудри мазнули по бровям, а слизеринец, расслабившись, позволил себе осторожную улыбку.       — Ты не портишь. Ты… осложняешь. Это весело.       Это было самым близким к симпатии, что я когда-либо слышала от Регулуса Блэка в свою сторону. Отчего и стало в два раза подозрительнее.       — И всё-таки, — я прищурилась. — Зачем ты меня туда тащишь, Блэк? Слизнорт и его ужины — это не моё. Я не умею жать руки и обсуждать будущее в Отделе международного магического сотрудничества.       — О, не увиливай, ты можешь, я уж помню, — пожал он плечами. Я присвистнула нервно. Не упоминай Вальбургу всуе, всё верно. — Но туда приходят люди. Некоторые — опасные. Некоторые — глупые. Некоторые — полезные. Ты можешь посмотреть. Оценить. Сказать мне потом, кто тебе не нравится.       — И ты мне… доверяешь?       Он замер. На полсекунды.       — С тобой не скучно, — сказал он наконец. Прокашлялся в рукав платиновых манжетов. — А я достаточно умён, чтобы в случае чего разобраться с мелкой пакостью.       Я не знала, что сказать. За исключением первобытного желания плюнуть в лицо в ответ на «мелкую пакость».       Поэтому просто кивнула.       — Окей. Я подумаю. Если явлюсь — постарайся сидеть слева. Я плохо воспринимаю манипуляторов по правую руку.       — Буду учитывать.       Он повернулся. Сделал шаг. Второй. Я уже собиралась развернуться, когда Блэк бросил через плечо:       — Надень что-то красное. Слизнорту понравится контраст.       Ужин со Слизнортом? Со Слизеринцами? С Регулусом Блэком? Это звучало как начало знатной подставы или социального эксперимента: «помести одну упрямую гриффиндорку в комнату, полную выхоленных интриганов, и смотри, кто первый сломается — она или все окружающие». Регулус вообще не пытался ничего из меня вытянуть, не проверял на ироничность, не продавливал границы, не делал вид, что знает меня лучше, чем я сама. Я бы, наверное… даже хотела с ним получше подружиться.

***

      — Н-да, ну и платьишко, — заметила Мэри, свесившись с моей не заправленной койки и оценивая один из вариантов одежды. — Его моль не прогрызла вдоль разреза случаем?       — Спасибо, как всегда, за утонченную поддержку, — пробормотала я, держа ткань перед собой. Сомнительного цвета, где-то между бордовым и заплесневелым гранатом. Казалось, оно само не уверено, в какой век и статус хочет вписаться. Как и я.       Гардероб Юджин Джонс никогда не претендовал на размах: он был скорее хранилищем вещей, которые чудом не сгорели в быту. Но сегодня надо было собрать из этого музеефицированного хаоса нечто, что не скажет «меня позвали по ошибке», и при этом не изобразит «я страшно старалась». Баланс между презрением и приличием. Форма, подходящая к ужину клуба Слизней с амбициозными змеями, где тебе улыбаются до скрежета зубов и скрещенными пальцами.       — Может, вот это? — Мэри швырнула мне на кровать алую атласную рубашку. Тонкая, с глубоким v-образным вырезом — отличный вариант для тех, кто точно не желает, чтоб во время диалога им смотрели в глаза.       — Это твоя.       — Ага. Поэтому она не облезет и не будет пахнуть, как курительная трубка старого вурдалака.       Я прижала вещицу к себе, прикидывая в уме: с моими коричневыми классическими брюками может сойти за изысканную простоту. Или хотя бы на «намеренно не пыталась». Образ, который я стремилась культивировать с тринадцати лет.       — У тебя есть серьги?       — Есть одни, но с ними я похожа на дочь эксцентричного мэра, которая поехала учиться в Париж и увлеклась марксизмом.       Макдональд неразборчиво прыснула под нос, заслужив от меня лишь пожимание плечами.       — Прекрасно. Прибереги красноречие для этих зажравшихся аристократов.       Подруга ловко подобрала мои волосы, точно раскладывала шахматную комбинацию. Пальцы двигались уверенно, без сантиментов: она знала, где у меня затылок, где пряди кудрявятся назло, и где надо зафиксировать, чтобы не развалилось через пять минут. Вьющиеся светлые патлы восхищали до тех пор, пока кто-либо не норовит сообразить из веника икебану. Финальный результат оказался низким пучком с одинокой прядью у левого виска.       Спальня, где числилась Мэри, была почти полной копией моей — вытянутый прямоугольник с окнами на Чёрное озеро, вытертым ковром и кучей разномастных подушек. У стены — комод, заваленный банками с ингредиентами и, подозреваю, остатками старых эссе. Над кроватью Мэри висел плакат с какой-то джаз-группой из мира магглов, которую она обожала: вечно мрачные парни с яркими маллетами и залихватским прищуром. В целом, комната казалась не обжитой до конца — как будто её хозяйка всегда готова была собрать вещи и уйти, если станет совсем плохо. Соседки у Мэри были все как на подбор странные. Та же Фло — девочка с веснушчатым лицом и мозгами кипящего котла, которая то клала под подушки письма бывшим, то экспериментировала с ароматами для духов и благоухала, прости Господи, за версту. Вторая — Милли — была тихой и почти невидимой, но отчаянно влюблённой в Энтони Эртона, что автоматически делало её героиней трагедии. Третья, кажется, вообще не жила в комнате. Возможно, она поселилась в библиотеке или просто развоплотилась. С ней никто не говорил с октября. На фоне этого психоделического пансиона Мэри казалась островом стабильности. Её стол всегда был ровно на грани «рабочего бардака» и «можно выжить». Всё, что касалось внешности, она делала без особого усердствия: чёрным блестящим волосам — минимальный порядок, одежде — базовая координация цветов, косметике — подчёркнутое «мне лень, но я не слепая». И в этом было гораздо больше вкуса, чем во всей вымученной глянцевости факультетских королев. Признаюсь честно, таким как Макдональд невозможно не завидовать. Она сама по себе была вся аккуратная, написанная робкими мазками, складывалась из линий тонких губ, острой челюсти да живого задора в глубоких чёрных глазах. Ох, а эти длинные ресницы и нос с очаровательной горбинкой!..       И в какой-то момент меня щёлкнуло — как же вообще так вышло, что мы с Макдональд стали близки.       Это ведь не случилось сразу. Мы просто… были в одних местах, в разное время, потом начали попадать в одни места в одно время, и однажды оказалось, что легче с ней, чем без неё. Не потому что она вечно рядом, или что из неё вытекает поддержка, как из переливной вазы. А потому что с ней можно помолчать — и это не будет неловко. Потому что она не задаёт лишних вопросов. Потому что она умеет не душить. Она никогда не пыталась быть «лучшая подруга™». Не вписывалась в шаблон, не караулила меня у спальни, не заливалась розовыми соплями, когда я психовала. Она была слаженная в своих действиях и оттого комфортная. И в этом она безошибочно походила на Ремуса Люпина.       — Ты же знаешь, — буркнула я ей вдруг, — что Михаил будет на этом ужине? Меня пугает концентрация этого идиота в моих буднях.       — Сто процентов, — ответила Макдональд, вставляя последнюю шпильку. — Но ты же не идёшь туда с покаянной речью. Просто пожри, скажи что-нибудь едкое, понаблюдай за сраной аристократией в естественной среде. В конце концов, ты с Ребусом Блэком дружишь!       На «Ребусе» Блэке мои глаза закатились просто непроизвольно.       — Ты лучше всех умеешь успокаивать.       — Ну а ты — лучше всех носишь мою рубашку.       Она села обратно на кровать, подтянув ноги. Мы обе уставились в зеркало. Я — с лёгким напряжением, она — с видом человека, который уже видал и не такое. И в этот момент мне вдруг стало почти обидно, что таких, как Мэри, нельзя клонировать. Какое-то время она молчаливо наблюдала за тем, как я расправляюсь с ремнём брюк и аккуратно вытягивала свои пряди гребнем с частыми зубьями. Я украдкой наблюдала за ней из-за платяного трюмо, где бесстыдно ковырялась в поисках чужой бижутерии.       — Он там будет, — отвесила резким шёпотом Мэри. Делано равнодушно, подобно констатации погоды. — С одной из Эйвери. Не помню, с которой именно. С той, что всё время жует жвачку, кажется.       Я даже не спрашивала, кто «он». Имя Райана Мальсибера в нашем с ней лексиконе давно приобрело особую плотность. Не имя, а глухой удар по полу, как когда кастрюля падает в тишине: сразу хочется сбежать и обернуться одновременно. Я присвистнула.       — Ммм, класс. Официальное открытие сезона «у меня новая девчушка, и она тупее прежней». Он всегда так делает?       Мэри медленно-ритуально начала закалывать волосы у висков в нечто строгое, боевое. Скривилась своим мыслям, пока я критично осматривала ткань брюк. Лето их явно подрало.       — Ну, в прошлом году был роман с Хейзел Кэрролл. Она флюид с флуоресценцией путает.       — Да он реально выбирает по принципу: чтобы не спорила и не спрашивала, где его мать.       Мэри хмыкнула.       — Я не ревную, если ты об этом.       — Да не. Я просто до сих пор не понимаю, как ты вообще могла быть с ним.       — Тогда он был… — она сделала паузу. — Ладно, неважно. Тогда я была другой.       — Нет, ты была нормальная. Он просто ещё притворялся. Сейчас у него, по-моему, тросы поехали окончательно. Он же реально неадекватен. Я не про «вредный характер», я про — с ним ссору начнёшь, а закончишь в Мунго с отвалившейся психикой.       Она отвела взгляд. Не потому что не согласна — а потому что, чёрт побери, знает. Каждый день, каждый проклятый взгляд в коридоре напоминал.       — Ну, справедливо, — кивнула Мэри. — Он после лета того, пятого курса, как будто… понял, что происходит. И что из-за меня ему приходилось оправдываться перед кем-то. Типа: «что ты с ней, она же грязнокровка…» И вот как только ему это начали говорить вдвое чаще — он и скис. Слетел. Стал мелким и мерзким. Вот всё, что было. Даже не трагично.       — Это уже звучит как диагноз, если честно. Он же тебя реально начал гнобить, с каким-то, блин, методическим удовольствием. Ты не обязана сидеть с ним за одним столом. Даже если он будет с розой в зубах и расскажет о просветлении, — продолжила я. — Он не просветлённый. Он клинически обиженный.       Макдональд машинально расправила плечи.       — Я не боюсь его.       — Я знаю. Но он явно боится того, что чувствовал к тебе. А такие начинают мстить просто за то, что ты существуешь. Особенно если существуешь красивее, умнее и всё ещё не сдохла после его подколок.       Мэри закончила укладывать волосы. Подошла ко мне, забрала из моих рук серьгу в виде золотой розы и аккуратно воткнула в ухо — по-хозяйски, как если бы отводила меня на бал сама.       На ней было тёмно-фиолетовое платье облегающего кроя с прямым вырезом и рукавами до середины локтя. Без лишнего блеска, без рюшей, без «посмотрите на меня», оно доходило до середины бедра. Шёлк волос обвивал плечо, и на фоне платья она казалась каким-то старинным гравюрным персонажем. Не вызывающе красива, а по-завистливому притягательна, знает себе цену и не торгуется с этим. Я глядела на неё и думала: как так вышло, что этот человек, с её стальными взглядами и внутренним уставом стал жертвой чьего-то маниакального психоза. Она даже не строила из себя хранительницу тайн или «подругу всех времён». Не присасывалась к душевным кризисам, не дежурила под дверью с платочком и успокоительным. Но, пожалуй, в этом была вся её прелесть.       Что ж… я определённо хочу увидеть, как в Слизнорт-клубе все эти фамильные чудовища втыкают в меня взгляды, как в новую экспонатную единицу. Должно быть весело.       Регулус стоял у входа в зал. Не у самой двери, чуть в стороне, в характерной своей манере: случайно оказался рядом, а на самом деле — выверенно, точно, как ферзь на доске. Белая рубашка сидела идеально, волосы — чуть растрёпанные, что подозрительно напоминало тщательно выстроенную небрежность. В руках он держал чёрные перчатки. Не надел, просто сжимал, якобы они помогали сохранять видимость занятости. Он заметил нас, когда мы только свернули в коридор, и — клянусь — даже на полшага подался навстречу.       — Добрый вечер, — ровно произнёс он, кивая нам обеим.       — Я всё ещё не уверена, что ты не прикалываешься, — сообщила я ему в полголоса, когда Мэри отошла вперёд, сделав вид, что не слышит.       — Юмор как форма социальной тревожности? — мягко отозвался Блэк.       — Нет, скорее как форма защиты от ужинов с людьми, которые используют слово «восхитительно» применительно к конине с трюфелями.       Он скривил угол рта — лишь на толику улыбка.       — Обещаю держать дистанцию от трюфелей.       Мы шагнули внутрь вместе. И сразу — этот воздух, напитанный дорогими духами и мягкой арогантностью. Зал был освещён не просто красиво — театрально. Люстры парили, как созвездия, по стенам ползали золотистые сполохи от чар освещения, а столы — вытянутые, но обтекаемые, — были заставлены тонкой посудой и гравированными бокалами, точно здесь собирались не студенты, а совещание влиятельных семей. Я ловила взгляды. Много. Но не в лоб — вбок, через плечо, мимолётно. Мэри задержалась у входа — я видела, как она кивнула одной из рейвенкловских старост. Райан Мальсибер в углу уже изображал что-то социально активное — разговаривал с близняшкой Эйвери, поправляя манжеты, как будто у него были нервы, а не полые каналы. Мэри не посмотрела на него. Совсем.       А Регулус, к моему удивлению, держался рядом. Ни слова не сказал, просто слегка коснулся локтем, показывая, в какую сторону пойти.       — Мисс Джонс! — профессор Зельеварений словно возник из воздуха, откуда-то между паром грушевого сидра и запахом засахаренного имбиря. — Вот это — сюрприз! Регулус сказал, что придёт не один, но вы… вы-то! Скажу прямо: не ожидал, но рад до безобразия!       Он наклонился ко мне с широкой, порой пугающей отцовской доброжелательностью. Был в этом человеке талант — встречать кого угодно с лицом человека, только что вспомнившего, как в детстве держал тебя на коленях, хотя видел впервые. Усы у него дрожали от возбуждения, как у чересчур приветливого морского котика. Рядом кто-то кашлянул в салфетку, и я почти уверена — от смеха.       — Радость обоюдная, — отвесила я с лёгким наклоном головы.       Мы двинулись к столу. На месте вовсю теплилось презрение, и плескалось оно отовсюду. Вот — бледный Рейган Малфой с белёсыми паклями волос у лица грызёт миндаль. Слева — четверокурсница Марианна Лестрейндж, на вид как статуя, слегка тронутая темпераментом. За ней сидела Этель Грин — вычурная пуффендуйка, на удивление язвительная для своего факультета. Она уже второй раз задавала вопросы, больше похожие на тест на социальную пригодность. Через стол угадывалась фигура Михаила, типичного охотника на сторонние взгляды, одетого так, что не оставалось сомнений — его утро началось с «дайте мне всё самое блестящее».       У дальней стены сидела Лили Эванс. Рядом с ней — унылый Мэттью, что при виде меня состроил выражение предельного внимания. Лили заметила меня и приподняла бровь, явно отметив мой внешний вид и, вероятно, начав внутреннее расследование, как, зачем и по какой линии я здесь оказалась. Скатерти на столах были цвета слоновой кости, с гербом Хогвартса, вытканным так тонко, будто за это отвечала артель эльфов-эстетов. Посуда — серебро, разумеется. Меню — заклинанием написанное в воздухе перед каждым местом. Витало всё то, что взрослые обычно называют атмосферой, а подростки — жопой светской гонки. Слизнорт хлопнул в ладоши, и закуски появились. Все ритуально восхищённо зашумели. Кто-то даже ахнул, увидев паштет в форме барсука.       Я даже не успела удивиться, когда Регулус, с абсолютно невозмутимым видом, отодвинул для меня стул рядом с собой. Всё в нём говорило: ну да, она со мной, все всё поняли, можем жить дальше. Слизнорт, к слову, чуть не расплескал сидр от такого «сюжета», но сдержался и лишь снисходительно хрюкнул.       Я уселась, поправляя подол рубашки. Та ощутимо ползла вниз, явно вознамерившись таким образом привлечь внимание аристократии. Регулус скосил на меня взгляд. Или просто проверил, не свалюсь ли я со стула.       — Спасибо за сопровождение, милорд, — прошептала я, подливая себе тыквенного сидра. — Осталось только приписать меня к вашему родовому дереву.       Мы переглянулись. Он позволил себе уголок усмешки. Примерно через две минуты, когда Слизнорт переключился на хвастовство достижениями Амоса Диггори и я осматривала свою тарелку с интересом этнографа (она содержала то ли паштет, то ли экспериментальное зелье), я ткнула локтем в бок Регулуса и почти шепнула:       — Так… кхм, а Уитлок у тебя теперь в должности кого? Стратегического союзника?       Он чуть повернул голову, не отрываясь от тарелки:       — Она интересный человек.       — Не отрицала. Я тоже интересная. Например, могу имитировать акцент Катарины, когда она говорит слово «shitstorm». Очень жизненно.       — Не смей, — отозвался он так быстро, что я едва не поперхнулась салатом. Блэк сжал серебряный прибор. — Только не это.       — О, mate, but I’m just gettin’ started, — пропела на пониженных тонах я, максимально приближаясь к её резонансной интонации. — Wanna go fer a figh’ o’ verbal banter?       Регулус на секунду закрыл лицо рукой.       — Если ты это повторишь при ней, я скажу, что ты — моя троюродная кузина из Южного Уэльса.       — Круто. Всё таки, припишешь к родовому дереву?       Мы ненадолго замолчали. Я наблюдала, как Катарина, сверкая топазами в колье и жизненным задором, весело объясняла Барти что-то, сопровождая всё жестикуляцией — то ли про последнюю дуэль, то ли про то, как спасти свою шевелюру в бою с водяным дьяволом. Барти кивал как загипнотизированный, хотя я отчётливо видела: у него в ушах явно играло свадебный марш и звук выстрела.       — Не то чтобы я осуждаю, — тихо подначила я, снова поворачиваясь к Регулусу. — Но ты реально собрал вокруг себя двух самых разных людей из возможных. Она как салют, Крауч минное поле. Ты, по сути, стоишь между ними в костюме пожарного.       — Не думай, что я этого не замечаю, — произнёс он без всякой обиды. Лишь пожевал губы.       В какой-то момент я поняла, что жую ради занятости. Еда уже не имела вкуса, всё внимание было на людях. Точно вживую отрываешь этикетки, гадая, сколько под слоем мёда ржавчины. Мэри сидела наискосок, а Райан Мальсибер с другой стороны стола буквально сверлил её взглядом. Далеко не любовно, но с уверенностью, что у него украли то, что «по праву принадлежало». Лицо деревянное, губы в линию, пальцы сцеплены. И вот вроде бы тишина, никто его не трогает — ну, за исключением потуг Лауры Эйвери — а у меня внутри прямо отторжение. Как от вазы, которая слишком идеально стоит на краю камина. Вот-вот бахнет.       Ужин развивался по накатанной слизнортовской траектории: сначала — восторженные тосты, потом легкий семейный шантаж («ну, ваш дядя ведь работал с моим братом, он был настоящий визионер!»), после чего — серия импровизированных интервью за столом. Слизнорт будто подсаживал к каждому магический микрофон, в надежде выудить из нас хоть каплю эксцентричного будущего успеха, которым он потом сможет хвастаться.       — Амос, дорогой, напомни, ты подал заявку на стажировку в отдел Международных Переговоров? А Лили, Лили, как идут дела с твоим эссе по зельям повышенной точности? Уверен, профессор Слэтруэлл будет в восторге. Такая чёткость мысли!       Эванс что-то буркнула, сохранив вежливую мину. Я методично ковыряла фаршированного леща — довольно мерзкое зрелище, особенно когда ты не уверена, был ли лещ живым, когда его зафаршировали.       — А вы, мисс Джонс? — голос Слизнорта, как и полагается настоящему ментору с гиперсоциальным расстройством, пробрался к нам сквозь шум посуды и чужих диалогов. — Всё-таки вы у нас личность… ммм, довольно многослойная. С чем хотите связать свою магическую карьеру? Или, быть может, не магическую?       Вопрос Слизнорта вроде бы прозвучал просто — светский, любопытный, почти декоративный. Но отозвался в голове как камень, брошенный в тину. Я замерла с вилкой в руках, уставилась в фарфоровую бездну супа и вдруг поняла: мне ведь действительно не смешно. И не всё равно. Не хочу быть ни чьей ученицей по принуждению, ни чьим лицом по протекции. Я хочу ковыряться в вещах, которые старше меня на сотни лет. Разбирать их на руны, на проклятия, на ткань времени и магии. Я хочу создавать то, что не разлетится от одного «экспеллиармуса». Вещи, что переживут владельцев. Я не герой, но, возможно, я инженер. И если я не могу контролировать людей, я хотя бы научусь контролировать предметы.       Я подняла глаза и спокойно сказала:       — Думаю, артефакты. Их исследование, восстановление… может, и создание.       Слизнорт буквально вспыхнул, как фейерверк, запущенный из чайника. — Вот это дух, мисс Джонс! Целая область, огромная, почти забытая! Очень, очень достойное направление! О, я знаю нескольких специалистов — мы обязательно поговорим!       А я молча кивнула, и впервые за долгое время то, что я произнесла вслух, не показалось мне притворством.       Слизнорт, словно дирижёр на банкете жизни, повернулся к следующей скрипке — Лили Эванс, разумеется. Он засиял, как драгоценный камень при свете самодовольства, и вытянул к ней руки, будто лично вручал стипендию будущему министру магии.       — А вы, мисс Эванс? — он чуть покачал головой, как если бы наперёд знал, что сейчас услышит что-то достойное вышивки на мантии. — Насколько я знаю, у вас оценки — ах, превосходные! Все профессора хором твердят, что перед вами… ну, совершенно любые двери. Медицину, пожалуй?       Лили сделала вежливое лицо, то самое, которым обычно реагируют на старушек, гладящих тебя за локоть и интересующихся, почему у такой хорошей девочки нет жениха.       — Пожалуй, да, — кивнула она. — Медицина или зельеварение. Не уверена, куда именно, но я люблю прикладную работу.       Я наблюдала, как она гладит край скатерти с видом святой девы в лабораторном халате. Слизнорт радостно замахал рукой:       — Ах, прекрасно! Прекрасно! Я бы вас, дорогая, отправил сразу на стажировку к Элалии Стритч в Мунго. Дама своеобразная, конечно, но какая рука! Я ей лично своё ухо поручал, не в метафоре, заметьте!       Я едва не поперхнулась напитком. Лили не успела ничего ответить, как внимание Слизнорта уже сместилось на Мэттью.       — А вы, мистер Миллер, насколько мне известно, обожаете полевую работу? Что-то в духе проклятых мест? Археомагия?       Мэттью слегка приподнял бровь, якобы не против, чтобы его прямо сейчас закопали в каком-нибудь кургане вместе с этим разговором.       — Да, — сухо сказал он. — Интересуют нестабильные магические зоны, гибридные аномалии, остаточные следы тёмной магии. И… последствия контакта с артефактами неизвестного происхождения.       Я с трудом сдержалась, чтобы не хлопнуть ладонью по столу и не предложить: «Мэтт, звони мне, когда найдёшь зачарованную гробницу — принесу бутерброды».       Профессор Зельеварений бесстыдно сиял:       — Феноменально. Просто блестяще. Я знаком с редакцией «Аура магии» — вас туда точно стоит пристроить с полевой колонкой. Запишу, запишу!       Пока он делал пометки в своей до зависти хорошей памяти, я откинулась на спинку стула, рассматривая гостей — смесь смущения, амбиций и обилия лака для волос. Идеальный бал на Титанике перед айсбергом взросления, — подумала я и налегла на картофель.       — Ах, Юджин, — вдруг раздался рядом липковатый голос, но я, привыкнув, стоически продолжила жевать. — Как часто сводит нас судьба!       Тягучий, с мёдом и ядом пополам голос Долохова одной своей интонацией напоминал скрип двери.       — Михаил, — протянула я, не оборачиваясь. — Ждала, когда начнёшь считать: через сколько минут после подачи второго блюда можно начать заигрывать.       — О, я бы не посмел. Хотя… ты сегодня выглядишь так… ну, тебя можно подать на подносе с бокалом шампанского. Простота, конечно, но концептуальная.       — Если это был комплимент, он прошёл через мясорубку.       Он засмеялся, чуть нагнувшись. Регулус на секунду перестал жевать, бросив на него взгляд — без ярости, но с холодком. Вроде как я всё вижу, Миша, не перегибай.       — А вообще, — продолжил Долохов, наплевав на всякие замашки воспитания, — ты и Регулус… любопытная пара. Серьёзно. Уж не скромничай, Рег. Ты ведь не из тех, кто просто водит кого-то в свет.       Регулус не ответил — просто поднёс бокал к губам. Я бы пожелала Долохову закиснуть прямо в сидре. И тут, явно только поджидал нужной паузы, зазвенел голос Слизнорта:       — Регулус, дорогой, расскажи-ка нам! Неужели ты и правда пришёл с… хм, спутницей? А то мы тут делаем ставки — ты сам виноват, не даёшь сплетникам ни капли информации. Мисс Джонс, вы не в курсе, он всегда такой скрытный?       — Да, — опередила я, не поворачивая головы. — Он, знаете ли, идёт в комплекте с молчаливым презрением и умением игнорировать идиотов.       Слизнорт расхохотался так, что его салфетка чуть не слетела со стола.       — Ах, язвительно! Великолепно! А ведь я был уверен, что вы, мисс Джонс, не человек светский… Но, похоже, ошибался. Вы сегодня, безусловно, украшение стола. Уж не знаю, как вы уговорили мистера Блэка, но…       — Это я её позвал, — наконец очень спокойно произнёс Регулус.       — Ну всё, — театрально ахнул Слизнорт. — Это, как говорится, серьёзная заявка!       На той стороне стола Барти фыркнул. Уитлок чуть приподняла бровь и, кажется, подмигнула мне. Я же только отпила сидр и сказала:       — Не спешите волноваться. Я всего лишь гость, а не угроза для кровной линии.       — Пока, — шепнул Регулус под нос.       Я прищурилась, буркнув ему на уровень уха:       — Очень смешно. Продолжай в том же духе, и я устрою сцену с фламбе и объявлю помолвку. Прямо сейчас. Со всеми подробностями.       Блэк хлопнул глазами, выдохнул, чуть качнул головой. Похоже, именно такого сопровождения ему и не хватало всё это время.       Музыка началась не с фанфар и торжеств, а с мягкого колдовского щелчка палочки Слизнорта — в воздухе сгустилось что-то бархатное, ритмичное, точно сны о двадцатых. Чары под потолком вспыхнули тёплыми переливами. Первые пары неуклюже выдвинулись на импровизированный танцпол — конечно, Мэттью с Лили, Мальсибер с Эйвери, а потом — как по сигналу — Барти вынырнул из-за чьего-то плеча с Катариной под руку. Она, сверкающая зелёным и сатиновым блеском юбок, с трезвенным восторгом на лице повела Крауча в центр, тем самым ставила флажок: «территория занята». Регулус молчал. Смотрел, как они двигаются — синхронно, уверенно, как два человека, которые знают не только движения, но и слабости друг друга. Я поймала профиль: ровный, мраморный, но на губах — эта характерная черта Блэков — упрямый изгиб, когда они что-то не одобряют, но чертовски себя сдерживают.       — Слушай. А давай сбежим отсюда?       Регулус повернулся с медленной растерянностью.       — Куда?       — Башня астрономии. Там обычно никого, кроме какой-нибудь парочки в метафизическом кризисе. Но если быть достаточно тихими, мы просто пройдём мимо и разрушим им вечер.       Регулус, на секунду задержав взгляд, вдруг хмыкнул. Хмыкнул. Как ребёнок, который только что увидел, как кто-то на спор выпил зелье роста и пробил головой потолок. Тонкие губы тронула сдержанная ухмылка.       — Звучит… безответственно.       — Да? — приподняла я бровь. Задорно хохотнула. — Так в этом и суть. Минут на двадцать перестать думать — весьма очаровательно.       Блэк бросил взгляд исподлобья прямо на выход.       — Минут на двадцать?       — Дай мне хотя бы пятнадцать.       Он кивнул.       — Пошли. Пока никто не спохватился и не решил, что нам нужно непременно станцевать под что-нибудь «живое и непринуждённое». Или, хуже того, под медленное.       Мы вышли под смех, свет и пульсацию скрипки, оставив позади мантии, фамилии и сверкающую Катарину, разливающуюся по залу зелёной мятой.       Башня встретила нас промозглым ветром, что сразу всколыхнул одежду и пробрался до самых костей. Над головой дрожало небо: густое, синее, точно наспех разлитые чернила, в нём дрожали звёзды, складываясь в далёкие созвездия. Мы молча добрались до парапета, встали, прислонившись к каменной балюстраде.       — Ты же понимаешь, что все теперь думают, будто я не просто пришла с тобой, а… ну, типа, вхожа, — заметила я, садясь на выступ. — Мол, вписалась к элите под птичку.       — Слишком поздно опровергать, — отмахнулся Блэк, даже не оборачиваясь. — Им бы это только доказало, что между нами что-то есть.       — Блэки…       — Твоя ниша по умолчанию.       Мы замолчали. Где-то внизу каркнула сова. Потом вторая. Сова-комментарий. Сова-двойное эхо.       — …Ну, и каково быть третьим колесом в трицикле?       Я не смотрела на него, просто щёлкала пальцами по холодному камню. Знала, что вопрос тупой. Знала, что он, скорее всего, ничего не скажет.       — Не третье колесо, — буркнул Регулус. — Я — багажник.       — Полезный или декоративный?       — Секретный отсек. Про него забывают, пока не пригодится.       Я хмуро цыкнула. Это было слишком честно для него. Тревожно честно. Настолько, что я с опаской скосила глаза — неужели проговорился? Регулус откинул волосы с лица, не свойственным для себя нервным движением кисти.       — К Барти нужно привыкнуть. Его много. Он шумный. У него проблемы с агрессией. Кат зацепила его ещё на первом курсе, с ней он становится более покладистый, в какой-то степени фанатично преданный. А я… — он осёкся. — Они мои друзья. С ними не нужно ничего из себя строить лишнего.       — А в остальных местах — надо?       — Иногда проще молчать, чем объяснять, зачем ты вообще родился.       — Это сейчас что было? — я волнительно рассмеялась. И не из-за того, что действительно находила слова смешными сколько по инерции шокировано. — Попытка в самоуничижение или последствия воспитания?       Он качнул плечами.       — Просто ответ.       — И ты с ними… просто общаешься?       — В смысле?       — Ну, обычно в таких треугольниках — кто-то уходит в драму, кто-то в ножи. А ты всё ещё рядом. Как будто бы твоя роль самая незавидная.       — Я не держусь за людей, если мне с ними плохо. Спроси Поттера, Джонс.       Я прищурилась. Ощерилась неосознанно. Уголок губ дёрнулся сам собой — не от улыбки, а от привычки быстро прикидывать, кто в разговоре пытается что-то припрятать:       — К чему тут Джим?       Регулус не сразу ответил. Казалось, он сражается с собой, решая, стоит ли говорить дальше. Выиграл вариант «сказать», но не без внутренних потерь: он опёрся локтем о балясины, глядя в тёмный горизонт впереди башни, точно там был нужный текст.       — Сама знаешь, к чему, — бросил он. — Ты и мой братец увлеклись друг другом.       И это даже не сплетня, не подколка. Слегка поблёклый, явно зачарованный факт. Я вскинула бровь. Лоб будто стянуло.       — Мы с Сириусом не… — начала я и тут же замялась. Не потому что соврала, а потому что не смогла найти подходящее «не». Не спим? Не любим? Не умираем друг по другу? Нет. Но и не просто «не общаемся». Это было что-то из области минных полей, о которых я не думала, проживая жизнь в духе загнанной лошади. Чувствовала ли я что-то к Сириусу Блэку?       Вопрос вроде бы простой, а в голове — каша. Ну да, он красивый. Да, харизматичный. Да, может разозлить одним движением брови. Но если честно, у меня просто не было свободного пространства в черепе, чтобы как следует это обдумать. Мы виделись и сцеплялись. Он шутил, я закатывала глаза. Иногда он злился, я злилась в ответ, и вся эта химия больше напоминала не влюблённость, а тренировку по боксу с элементами стендапа. Мозг начинал работать как разбитый радиоаппарат, ловил всё, но ничего не распознавал. А ты сидишь в комнате с утечкой газа: ничего не происходит, но стоит чиркнуть спичкой — и привет, Большой взрыв. С ним я не думала. Реагировала. Молниеносно, остро, с почти болезненной ясностью.       И всё же… когда я думала о нём, в голове всплывали не романтичные сцены, а просто моменты: как он крутит палочку в пальцах, как хмыкает, когда думает, что его не слышат, как смотрит — не прямо, а чуть исподлобья, заранее никому не доверяет. Не знаю, что это за чувство, но оно было. Не в духе «ах, я влюблена», а скорее как будто тебе дали книгу на другом языке, и ты упрямо читаешь, даже если каждое слово надо переводить с боем.       Так что я замялась не потому что не знала, как сказать «нет». А потому что «нет» — это была бы ложь. А «да»? Что значило бы «да?»       Я перевела дух. Хотелось встряхнуться. Пнуть камень, выкинуть всё наружу — но вместо этого я только покачала головой:       — Чё ты такой… спокойный, а?       Блэк снова уставился вдаль. Долго молчал.       — Я не вижу смысла в панике. Если можно выжить — выживем. Если нет — зачем сотрясать воздух?       Ощущение дежавю подступило чем-то вязким, подобно тёплой воде, проступившей под ногами. Кто-то невидимый подсыпал в воздух запах старой квартиры, где пыль лежала пластами на подоконниках, где шторы жались к батареям и радио шипело вполголоса в другой комнате. Не здесь, не сейчас, но в теле вспоминалось до дрожи в пальцах.       Регулус вопросительно хмыкнул. Он не знал, что сказал. Он не мог знать. Но всё в этой нехитрой формуле спокойствия, выученной, как заклинание защиты, было тошнотворно родным. И я — не сразу, но почувствовала, как в груди расправляется что-то, что давно сжалось в комок. Что-то слоёное и хрупкое, как папки в старом шкафу.       Я моргнула — и с удивлением поняла, что глаза защипало.       Летний день, квартира, жара, окна настежь, и Ника сидит на полу, по-турецки, босая, с какими-то дурацкими наушниками в ушах.       Я тогда влетела в комнату с округлёнными глазами на парах подросткового максимализма — нас вызывали в школу из-за драки, или то была драма с родителями, не суть. Я пыхтела, бегала по комнате, швырялась тапками, пока она не сняла один наушник и, не глядя на меня, выдала:       — Ну ты чё орёшь-то? Если выживем — выживем. Если нет — зачем сотрясать воздух?       И всё. Спокойная до абсурда.       Я просто вздохнула. И чуть сильнее сжала кулаки. Рядом с Регулусом в этот момент стало почти так же уютно, как в той старой квартире, где всё было на грани выноса мозга, но всё равно оставалось родным местом.       Глаза Блэка чуть сузились — не от недоверия, скорее от попытки нащупать, надо ли ему что-то сказать ещё, или уже хватит. Знакомые глаза блестели металлом и простым человеческим выжиданием. Я выдохнула, слабо качнула головой, тем самым сдувая пыль с воспоминания.       — Знаешь… — голос прозвучал тише, чем я хотела, но уже без привычной бравады, — иногда ты говоришь такие вещи, что я думаю: ты и моя сестра в одной кастрюле варились.       Регулус чуть дёрнулся. Или мне показалось. Но, как и всегда, скрыл это под безразличным покашливанием и полуповоротом головы. Как бы пропустил да не заметил.       — Ты, вроде, как-то упоминала, что у тебя была сестра.       — Есть, — поправила я слишком быстро. — Просто не здесь.       Рег кивнул. Со спокойствием человека осторожничающего непонятно зачем. Он, конечно, не стал спрашивать. И это было, пожалуй, лучшим из всех возможных вариантов.       Мы снова замолчали. Башня звенела тишиной, как колокол, только снаружи слышался вой ветра — равномерный, чуть рваный. От него тянуло на мысли. На всякое.       — Иногда, — поёжилась я, не совсем уверена зачем, — мне кажется, что я просто копирую людей, рядом с которыми чувствую себя в безопасности. Как будто вырезаю их повадки, интонации, даже фразы — и леплю на себя, пока не пойму, кто я без них. Так что да. Ты сказал фразу, которую она когда-то сказала. И я…       Я осеклась. Потому что сказать «и я чуть не разревелась» — это было бы слишком. Даже если это и было правдой.       — Понимаю, — коротко перехватил Блэк, не осложняя диалог уточнениями. А потом он, всё так же не глядя в упор, вытащил из кармана перчатку и машинально стал её крутить в пальцах.       — Она старшая?       — Ага, на пару минут. Двойняшка. И по скорости реакции тоже старше. Она первая во всём. Я вечно догоняю.       Регулус болезненно поморщился, на долю секунды возвёл глаза к хлипенькому потолку. И процедил повторно:       — Понимаю.       И в этой тишине, где звезды казались не далекими светилами, а просто старшими братьями на чердаке, я внезапно поймала себя на мысли: мы с ним ведь и правда до неприличия похожи. Не в лбах, не в манере речи, не в амбициях; у нас разные формы лиц, разная динамика ходьбы, разный запас терпения к идиотам. Но в чём-то глубинном, базовом, мы с Регулусом как будто вылеплены из одинаковой глины. Только он — из холодной, я — из обожжённой. Мы оба младшие, на кого поздно обратили внимание, когда первые уже перегорели. Я всегда чувствовала это с Никой. А он… он с Сириусом, наверное, тоже. Только разница в том, что я всегда смотрела на сестру снизу вверх — с завистью, с обожанием, иногда с ненавистью, когда особенно тяжело быть собой. А у Регулуса, как мне кажется, наоборот: он всё детство стоял в тени брата и при этом знал, что его, Регулуса, выбрали. Выбрали за послушание, за выпрямленные плечи, за вшитую в хребет лояльность. Не потому что любили больше. А потому что он не сопротивлялся. Но цена такой любви — глухая тишина внутри. Он говорил о молчании как о механизме выживания, и я это поняла слишком быстро. Я чувствовала это странное, неуютное, но важное родство. Как если бы ты встретил человека, который тоже запирает эмоции в кладовке, только у него вместо замка — замаскированное приветствие, а у тебя — шутка. Разные ключи, одна и та же дверь.       На астрономической башне было тихо, но это была та тишина, которая не требует заполнения. Она не напрягала. Наоборот — позволяла переварить всё проглоченное. Мир на секунду дал отсрочку. А мне вдруг захотелось, чтобы она длилась чуть-чуть подольше.

***

      Первое декабря увенчалось, как и все подозрительно тёплые дни в Британии — с лёгкого чувства, что что-то не так. Солнце светит, морозец колет щёки, а твои друзья — особенно те, кто любит превращаться в животных по выходным — вдруг становятся особенно заботливы. Чересчур заботливы. Они меня, по сути, выкрали. Не буквально, но близко. Под предлогом, что «всем нужно воздухом подышать». Мэри кивнула, словно это общее медицинское предписание и увязалась следом. Только она не знала, что за последние две недели я чуть не отдала душу в обмен на шёпот в голове.       Воздух пропах леденцами, горячим шоколадом и чем-то масляно-сахарным, что отчаянно хотелось съесть, но кошелёк предупреждал о последствиях. Питер плёлся сбоку, кидая взгляды исподлобья на витрины. Мэри шла чуть впереди с Люпином, и это уже само по себе выглядело подозрительно — они оба держались так, будто случайно оказались в одном направлении, но никто не спешил уйти первым. Мэри что-то ему рассказывала, причём с таким выражением лица, точно делилась древним проклятием, которое обязательно подействует, если правильно выдержать интонацию. Ремус слушал, моргал с некоторой паникой и как-то совсем по-человечески покраснел — именно в тот момент, когда Макдональд наклонилась к его уху и что-то прошептала, многозначительно хлопнув парня по плечу.       Я сдерживала смех как могла, но, судя по тому, что Сириус, идущий рядом, уже тихо всхлипывал в шарф, нас обоих разрывало.       — Она его убьёт, — выдохнула я на терцию истерично. — Он сейчас просто испарится. Превратится в пыль приличия.       — Он покраснел, Джонс. Ремус Люпин. Красный как кровавик. Это надо зафиксировать…       И максимально палевно вооружился коллективной собственностью Мародёров — волшебным фотоаппаратом. Вероятнее всего, честно спизженным у какого-нибудь бедолаги. Удивительно, но на этот громогласный «щёлк» никто из обсуждаемого дуэта даже не обернулся.       — Тебя в комнату трофеев повесить надо. За токсичную гордость за стыд своего друга.       Сириус едва удержался от ржача. Я тоже. Это была та самая стадия смеха, когда не можешь издать звук, потому что одно только выражение лица второго участника преступления выводит в астрал. Мы шли чуть в стороне, притормаживая, наблюдая за спектаклем на ходу.       — Смотри, он даже не знает, что делать с руками, — заметила я, когда Люпин начал зачем-то отряхивать рукав, который и так был чист. — У него паника в три акта.       — Надо бы им помочь. Намёками. Жёсткими, жгучими намёками.       — Только если ты хочешь, чтобы Рем умер на месте.       Мы ещё немного понаблюдали в молчаливом восхищении. Мэри притворно кивала, будто соглашалась с чем-то, потом подмигнула Ремусу, и тот в ответ выдал такой нервный смешок, что даже я немного пожалела его.       Диалог у них, как назло, был слышен слишком хорошо. Мы с Сириусом держались в нескольких шагах позади, и хоть я старалась не прислушиваться — чисто из уважения к личной жизни Ремуса, — Мэри вещала с таким задором, что не услышать было невозможно.       — …и в итоге он такой: «я не понимаю, зачем столько ингредиентов в одном зелье», — рассказывала она, явно о каком-то бедолаге с их последнего практикума. — А я ему: «потому что ты не на кухне, милок, ты в лаборатории. Это не суп!»       Ремус засмеялся, но явно не знал, куда девать руки. Он поправил шарф, потом стянул перчатку, потом натянул обратно.       Я захлебнулась воздухом от смеха. Сириус вскинул на меня бровь, хотел сказать «всё в порядке?», но сам уже трясся от сдерживаемого хохота.       Мэри продолжала:       — Серьёзно. Если тебя так тревожит теория, я могу тебе скинуть свои шпаргалки. С пояснениями. С иллюстрациями. Может, с парой оскорблений. Для антуража.       — Эм… спасибо, — Ремус слегка покраснел и, по-моему, действительно не знал, благодарить ли всерьёз. — Но мне не очень удобно принимать помощь просто так.       — А я что, благотворительный фонд, по-твоему? Это инвестиция. Ты сдашь зелья, и я почувствую моральное превосходство.       Я слышала, как он рассмеялся. Честно, тепло, необычайно расслабленно. И в этот момент почувствовала, как где-то в животе защемило. От смешанного чувства: восхищения, умиления и жёсткой зависти. Потому что так легко, так по-человечески просто, мне почти ни с кем не было. Потому что Мэри умела в баланс — обхохотать, но не унизить. Поддержать, но не за сюсюканье. Люпин, похоже, это считывал — и хоть тушевался, но не уходил.       Я криво улыбнулась. Да уж, мы точно не заслуживаем Мэри Макдональд.       Джеймс чуть поодаль залипал в витрину магазина с мётлами — будто бы не специально отошёл в сторону. Но я-то видела: всё не случайно. Он был… отстранённый. Не сдержанно-холодный, а именно странно-нейтральный. После того вечера, где случилось то, что не должно было — поцелуй, на который я не знала, как реагировать — между нами пролегла незаметная черта. Ни он, ни я не решились об этом говорить. Он явно решил: если игнорировать, то само развалится. И я не спорила. Но вот уже пару недель это «само» не разваливалось. Оно просто висело, как неотправленное письмо. Джеймс не шутил в мою сторону, не подтрунивал. Даже взгляд старательно не задерживал — но при этом я ловила, как он периодически оценивающе смотрит, и тут же отводит глаза, будто поймали на воровстве. Всё это создавало атмосферу… ну, не ледяную, но ощутимо прохладную. Как в комнате, где выключили отопление, но ты всё ещё сидишь в кофте, потому что не хочешь признавать, что мёрзнешь. Просто отмечала — ага, опять проскочил взгляд, ага, опять сделал шаг в сторону, когда мы почти поравнялись. Это заметно. Как лейкопластырь на щеке: вроде фигня, а глаз цепляется.       Снег пошёл неожиданно — не торжественно, как в кино, а как если бы кто-то наверху почесал голову и не заметил, что сыплет перхоть из туч. Лохматый, мокрый, тяжёлый — он падал лениво и косо, прилипал к волосам, ресницам, плечам, шапкам, языку. В один момент всё вокруг стало на тон светлее. И, как по команде, из людей начали вылезать дети.       Питер, вечно запоздало реагирующий на всё весёлое, вдруг с каким-то нечаянным азартом швырнул в меня комом снега. Неуклюже. Он явно не целился, но попал — в шею.       — А-а-а! — я вжала плечи и заорала, как будто меня пытались заморозить на убой. — Это был акт войны, Петтигрю! За это ты будешь в моей биографии отмечен как «первый труп».       — Это был предупреждающий выстрел! — крикнул он и, почему-то, вместо бегства полез ко мне обниматься. Ошибка новичка.       Я опрокинула его на скамью с хрустом и пыхтением, и началась настоящая снежная потасовка. Питер, к моему изумлению, оказался неожиданно силён — но всё портил его смех: визгливый, заразительный. Он пытался залепить мне вязаной шапкой лицо, я — стянуть с него перчатки и засыпать редкий снег за ворот. Через минуту мы уже катались по земле, визжали и смеялись, как двое восьмилеток. Где-то в стороне слышался щёлкающий фотоаппарат и сдержанный смех Сириуса.       — Что вы творите, уроды?! — визжала Мэри с дорожки, но это только подливало масла.       Я, отдуваясь, села в снег и ткнула пальцем на Сириуса:       — Эй, ты там! Фотограф века! Иди сюда. Поиграем в снежную агрессию, как старые добрые идиоты.       — Меня это не касается, — делано отмахнулся он, хотя я уже поднималась и тянула его за запястье.       — Трус. Всё, Пит, камеру отбирай. Сейчас будет блиц-интервью в снегу.       Питер, восторженно отдуваясь, выхватил фотоаппарат — весь заляпанный — и отбежал, как маленький гоблин, прижав ладони к груди. Сириус же уже скатывался в припорошенную снегом лужайку рядом со мной, на лице его цвело выражение обречённой готовности.       — Только без щипков! — предупредил он.       — Без гарантий! — я рявкнула и сразу же схватила его за капюшон.       Мы катались, как два сомнительных акробата, швыряли друг в друга крохотные снежки, щекотались, тянули друг друга за волосы — в шутку, но с тем азартом, который появляется только между людьми, что не боятся показаться нелепыми. Снег влезал в уши, под манжеты, в ботинки, но всё казалось правильно. Живым. Простым.       И вот мы замираем. Лежим на боку. Снег падает. Чёлка у Сириуса слиплась от снега, и мокрые пряди торчали, как у дворовой собаки. Кожа на скулах порозовела, нос чуть покраснел. Его лицо близко. Глаза прищурены. Дыхание паром на морозе цепляет взгляд. Блэк тоже перестал смеяться. Смотрел изучающе долго. И в какой-то момент мне показалось, что мир стал бесшумным.       Нос к носу, так близко, что я видела, как у него дрогнули ресницы, когда на одну из них упал снег. Слишком длинные, чертовски тёмные, точно у него в глазах и без того не хватало мрака. Щёки подпалены морозом, и я — совершенно нечаянно — поймала себя на том, что смотрю, как у него немного шелушатся губы. Самые обыкновенные губы, ничего особенного, и всё равно хотелось их рассматривать, но едва ли в них было что-то закодировано. Рука его оказалась в снегу, чуть дальше, ладонью вверх — и у меня на миг возникло дикое ощущение, что если её коснуться, то можно будет поймать не тепло, а ток. Как от розетки. Он медленно моргнул, и этот простой жест отчего-то пробежал мурашками по всей спине, потому что Сириус никогда не был таким медленным. Он всегда был порывистым, как ветер, и вдруг — затаился, стал мягким, как кошка перед прыжком. Несвойственно до асбурда!       Чувствовала ли я что-то к Сириусу Блэку?       Где-то под ребром зачесалось. Внутри всё сжалось, как перед долгим прыжком. Я даже не моргнула, настолько боялась спугнуть момент. Как будто он был птицей, присевшей на ладонь: чуть дёрнешься и улетит. У Блэка изогнулся уголок губ, точно он хотел что-то сказать, но сам себе запретил. Прикусил язык и сощурился внимательным восторженным щенком, отчего сердце в груди совершило предательский кульбит.       ЩЁЛК.       — Момент века. Идеальный кадр. Может, напечатаю на кружке? Вам по паре — с сердечками.       Я рванула головой в сторону. Очнулась. Сириус моргнул, и я видела, как на лице у него разом схлопнулась вся эта внезапная сосредоточенность — он вспомнил, где мы, кто мы, и что вообще в пяти сантиметрах лежу я, в нелепом цветастом шарфе, с волосами, забившимися в рот. Мы оба одновременно сели, отряхивая снег. Выглядело это, наверное, как комедия положений.       — Хвост, отдай! — сквозь зубы прорычал Сириус.       — Только через мой холодный, но довольный труп, — обиженно хихикнул Петтигрю и ловко спрятал камеру за спину. — Я художник. Я фиксирую жизнь.       Мы с Сириусом переглянулись — и, как по команде, начали гнать его по тропинке. Он визжал, как чайник, уворачиваясь от снежков и проклиная наш пополам-темперамент.       Прогулка после этого пошла по наклонной — в хорошем смысле. Мы все снова сбились в плотную кучку, немного перегретую адреналином и горячим шоколадом. Мэри волокла Ремуса за рукав, рассказывая ему какой-то ужасно возмутительный анекдот, а Люпин покраснел даже до ушей. Он всё пытался вставить «ну, Мэри, это же не совсем…», но она только хохотала и тыкала ему локтем в бок. На какой-то момент мы с Питером просто шли следом и хихикали, как две паскуды, наблюдая, как Ремус делает вид, что ему неловко, но всё равно не отходит от неё ни на шаг. Мы заходили в «Девятислад», где Хвостик честно пытался найти подарок маме на день рождения и перебирал всё — от жевательных медуз до мармеладных сов с начинкой из розового перца. Его выражение лица при дегустации надолго врезалось мне в память. После — книжный. Там Люпин застрял у полки с новыми талмудами по трансфигурации, а Макдональд, свесившись через его плечо, явно решала, можно ли сбить его с толку каким-нибудь двусмысленным комментарием. Питер остался там же — жаловался, что от книг у него аллергия, но всё равно листал «Житие и хобби зельеваров Восточной Европы» с почти одобрительным видом.       Так мы и расползлись. В итоге остались только мы трое: Джеймс, Сириус и я. Втроем, как в каких-то глупых хронологиях. Джим шёл чуть впереди, загребая снег ботинками, время от времени оглядывался на нас, но ничего не говорил.       Снег усилился. Тот, который не падает — а сыплется, сразу липнет к лицу, залезает в ворот рубашки, превращает воздух в размытую белую муть. Мы как раз вышли за последнюю линию огней Хогсмида, шли по тропе к замку — темнело, холодало, кто-то из нас уже пробормотал, что пора бы поторопиться.       Я даже не поняла, что именно произошло, завороженная зимним вечером.       Вокруг всё обернулось в хруст и хлопок: по воздуху прошёл разряд, короткий и мерзкий. В нос ударило чем-то металлическим, кровь в висках забилась чаще. Я успела только чуть обернуться — и тут же почувствовала, как Сириус резко толкнул меня в бок, прикрывая плечом. Почти одновременно Джеймс вынырнул сбоку, вытянув перед собой палочку, и встав вплотную, заслонил с другой стороны. Удар адреналина в тело пришёл раньше мыслей. Рефлексы сработали первыми. Из снега, будто из пустоты, вынырнули пятеро. Высокие, в тёмных, неразличимых в темноте мантиях — и в масках. Маски выделялись белоснежным пятном на фоне чащи леса: вытянутые, как клювы, с круглыми стекляшками на месте глаз. Чумные доктора. Гротескные, нелепые в учебниках — и ужасающе реальные в этой темноте.       Я судорожно дёрнулась к палочке.       — Спина! — рявкнул Сириус, резко — не мне, Джеймсу.       — Вижу!       Первые заклинания ударили воздух. Всполохи зелёного, багрового. Один из них — слева — попытался метнуть что-то, явно не «экспеллиармус». В отблеске я увидела, как из его рукава выскользнула цепь с какой-то эмблемой. Не успела разглядеть. Только заклинание, пронёсшееся рядом, обожгло снег.       — Per vindictam, — прозвучал чей-то голос из темноты. Голос не громкий, но такой, что его услышал бы даже камень. Он звенел. — Salutant vos punientes.       Снег разлетелся пеплом. Воздух свистел. Всё перемешалось: команды Джеймса, Сириуса, вспышки света, хруст земли под ногами. Кто-то из нападающих вылетел из круга. Один заклинание поймал. Но остальные — всё так же молча, уверенно — сжимали круг. Пять на троих, ага, это ж почти по-честному, если не считать себя за полноценную единицу.       Снег под ногами стал вязким, как кисель. Все двигалось слишком быстро и одновременно слишком медленно. Удар сбоку снизошёл озарением, что меня отрезали. Джеймс рванулся за мной, но кто-то хлёстко скомандовал:       — Импедимента!       — Hi duo canes impediunt!— второй шёпот на латыни, точно с наждачной пылью на вдохе.       Двое в масках сдвинулись вперёд — ко мне. И я осталась одна. Мгновенно. Пожалуйста, только не в лицо — оно у меня единственное рабочее! Относительно.       — Ступефай! — рявкнула я, скользнув ладонью, потому что пальцы мёрзлые, но не дёргались. Первый отбил щит не сразу, его немного качнуло. Второй метнул в ответ, и заклинание наотмашь резануло по рукаву. По ощущениям кто-то воткнул в кожу раскалённый гвоздь. Я дёрнулась, выронила дыхание, стиснула зубы. Я вообще-то планировала умереть в тепле и при свете.       Всё нормально. Нормально! Бей в ноги!       — Левикорпус! — и сразу вслед: — Конфундо!       Первого дёрнуло вверх подобно шарику на верёвке — он затрещал плечами в воздухе, нелепо, с коленями, болтающимися под подбородком. Второй пошатнулся, но отбил.       — Петрификус тоталус!       Не попала. Отбил.       — Редукто!       Пыль, снег, щебень из земли — всё разлетелось. Противник, всё ещё зависая в воздухе, глухо вскрикнул — не громко, просто «оу», как будто ударился локтем. Но я знала — щит срезало. Второй двигался змеёй, как если бы у него не было суставов. В левой — клинок, короткий, зачарованный, поблёскивал сталью. Если вы думали, что хуже, чем воскресенье с похмелья, быть не может — попробуйте ловить аваду на морозе!       Что, блять?!       — Таранталлегра!       Его ноги затанцевали. Реально затанцевали. Уродливо, криво, он завалился вбок — и я, не думая, вскрикнула вдогонку:       — Депульсо! — выброс из палочки в живот. Откинуло на метра два. Грудь сдавлена. Я закашлялась.       Сбоку мелькнула вспышка: секстусемпра. Заклинание, которого никто в школе не должен был знать. И едва ли это были школьники. Струя света рассекла воздух — и прошла в дюйме от моего лица.       — Протего максима!       Слишком поздно. Рука горела. Открытая рана вдоль плеча — коготь, разрезавший ткань и кожу. Я взвыла, нет, я зашипела. Просто сжалась и шагнула назад, уперлась в дерево, в воздух, в страх. Потом — вперёд.       — Инкарцеро! — верёвки, цепи, магическая паутина — всё смешалось. Я зацепила одного. Второго — нет.       — Юджин! — Сириус где-то рядом. Голос. Надтреснутый, хриплый. И вдруг он ворвался как ураган. Неуклюже, без техники, зато с разносом в глазах.       — Бомбарда! — гаркнул Блэк. Земля вспучивалась, воздух дрожал. Один из масочников упал на бок, порвал верёвки. Успел. Я просто подняла палочку второй рукой — левая не работает, кровь с неё капала на снег.       — Экспелиармус!       У второго преследователя вырывается палочка, со стуком приземляясь поодаль. Всё длилось секунды, но внутри этих секунд вмещалось с лихвой. Мир стал узким: только дыхание, удары, вспышки света и гул крови в ушах. Джеймс справа от меня ловко отбил вражеское заклятие — оно свизгнуло мимо, ударив по коряге сзади. Поттер выдохнул что-то в духе «почти», отступил на полшага и тут же выстрелил в ответ — коротким, прицельным. Противник сдвинулся вбок, но не успел — его отбросило, и он рухнул в снег, скользя по льду, как сбитый кегель. Слева Сириус — безостановочная буря. Его движения не были идеальны, они были злые, резкие, агрессивные. Он шёл в разнос, не оглядываясь и не думая. Удар, прокрут, два щита — и снова вперёд. Его противник держался дольше всех, отбивал и кидал в ответ, но промахивался всё чаще. Я мельком увидела, как Блэк бьёт по земле, и снежный взрыв глушит масочника в упор. Того отбросило, маска съехала набок. Под ней — обычное лицо. Молодое, даже удивлённое. Третий рвался ко мне, но я уже перехватила темп. Не дать ему подойти близко. Я закрутилась, отбила, кинула одно заклятие — не попало, туда же и вторе. Третье — петрификус тоталус, — чисто в корпус. Он застыл, завалившись на бок, с хрустом ударившись об камень. Без сознания, наверное. Мы трое снова сбились вместе. Дышим тяжело. Снег валит, как с небес в аду. Я посмотрела на Сириуса — у него разбита губа. На Джеймса — кровь на щеке, но не его. У меня онемела рука. Но стоим.       Снег всё ещё падал — липкий, тяжёлый, мокрый, он прилипал к волосам, лицу, ресницам. Воздух дрожал от разрядов. Трое из пятерых лежали. Остался четвёртый и пятый, всё ещё стоящий в тени, прямо как часовой, выжидающий, оценивающий, хищный. И тут — всплеск.       Рядом с четвёртым в прямом смысле прорвало воздух: раздался резкий щелчок, подобно вольтам прошёл по металлу, и в него вонзился свет — не заклинание, а… сплетение рунической энергии. С неба ударила верёвка из чистого золота, запульсировала и обвилась вокруг масочника, стянув его по рукам и ногам подобно живому лассо. Он рухнул на бок без крика, навзничь как мешок. Оцепенел, силы вышибло.       Пятый — тот, кто стоял в стороне — резко вскинул голову, понял, что что-то пошло не так. И на него — уже шёл незнакомый человек.       Высокий, плечистый. В сером плаще до земли. Движения — не торопливые, а экономные. Ни грамма лишнего. На пальцах — кольца, сверкающие синими и серебристыми вкраплениями. Он не доставал палочку. Просто повёл рукой, и одно из колец вспыхнуло, будто в его нутре горел синий огонь. Из воздуха вынырнули тонкие призмы, сверкающие, режущие пространство — и направились к пятому, как стая стеклянных стрел.       Воздух резко сжался — глухий хлопок, и всё. Пятый чумной доктор исчез. Трансгрессировал. Трансгрессировал прочь, не дожидаясь. Противник был серьёзнее, чем он рассчитывал.       Осталась тишина. Нарушенная, утомлённая, полная только дыхания. Сириус опустился на колено, тяжело выдохнул. Джеймс поддерживал его за плечо, не оборачиваясь. А я… я смотрела на незнакомца. Он стоял в центре поля боя. Снежинки сыпались на его плечи, на рукава, охваченные инеем. Блондин, волосы чуть взлохмачены, на висках — тонкая проседь. Глаза — голубые, холодные, точные. Смотрел на меня с прямым ожиданием.       Я не сразу поняла.       Тело отзывалось болью, рука всё ещё горела, пальцы не слушались. И всё равно — во мне что-то щёлкнуло.       — Папа?