Вверх тормашками

— Вы, что ли, все Джонсы такие? — между тем выдал Блэк и я непонятливо нахмурилась.

— Прости?

Сириус положил аккурат с тарелкой газету с мелькающими на обложке картинками. «Ежедневный Пророк». Я прочитала заголовки, так и не уловив смысла.

— Третья статья. Шанс Джонс.

В углу страницы красовалась длинная, явно преисполненная речевых оборотов статья. Я быстро пробежалась взглядом по написанному, про себя уловив несколько ироничный посыл. В статье говорилось о неудавшемся ограблении банка, причем, писавший её человек вовсю высмеивал несостоявшихся преступников, между строк высказывая, как бы поступил именно он.

Из главы «О, эти проблемные школьники».

      Стопки пергаментов, чашки с засохшим чаем, разбитый перьевой дозатор (он то ли самоуничтожился, то ли его кто-то проклял; версия зависела от настроения), да и, конечно, полупочиненный амулет, который Шанс Джонс собирал уже четвёртую неделю «для души». Так он говорил. На деле — просто не мог спокойно жить, если в руках ничего не щёлкает, не шуршит и не вибрирует.       Он сидел с лупой, пинцетом и очень подозрительным куском рунного кварца, насвистывая что-то похожее на джаз, пока в голове бродили мысли совсем другого порядка. Джаз, к слову, он ненавидел.       — Неаккуратно, — пробурчал Джонс сам себе, полируя медную деталь. — Всё рассыпется.       Он глубоко вздохнул и снял лупу. Над головой пролетела записка: кого-то срочно искали в отделе политических происшествий. Шанс проигнорировал. Его интересовали не происшествия — а их последствия. Скандалы, недомолвки, грязные рунные фокусы, тайные клубы в Хогсмиде, взяточники в Совете — вот где лежал его хлеб. И, если повезёт, чуть-чуть масла.       Редакция газеты «Ежедневный пророк» — настоящий организм, вымахавший до размеров квартала в магической части Лондона, между сдвигающимися переулками и переобувающимися в полдень мостовыми. Архитектурно — гибрид поздневикторианского официоза с замашками на модерн, с башенками, витыми балконами, остеклением в духе потёртого янтаря и крышами, напоминающими шляпы домов в Косом переулке. Занимал офис целых четыре этажа и два подвальных уровня. Лифт здесь буквально живой. Это старинный, хлипкий, гоблинский механизм с характером. Он фыркал, шипел, и если ты ему не нравишься — может повезти тебя в архив времён Гриндевальда, и попробуй потом выберись. Интерьер здесь являли собой сплав бюрократии и безумия. На первом этаже приёмная с летающими под потолком почтовыми совами, стеной из писем и доской позора, на ней развешивают недостоверные статьи с язвительными комментариями редактора. Шанс Джонс в своё время был там частым гостем. Самый оживлённый этаж — второй, редакционный. Там всегда пахнет чернилами, чаем с молоком и горячими булочками. Рабочие места вразнобой: у кого-то аккуратно и с пером в подставке, у кого-то — как у Шанса Джонса — бардак, похожий на магическое месиво, где среди газет, артефактов, ниток и гильдийных жетонов можно случайно найти компромат. У Шанса стол стоял у окна. На стене над столом приколоты старые вырезки, заметки карандашом, какие-то рунические схемы, а также детский рисунок — явно сохранённый не для красоты, а по инерции, из прошлого, которое Шанс не обсуждал. Под столом коробка с механизмами: зачарованные пружины, фибулы, остатки старых подвесок. Где-то в глубине этажа — отдел скандальных новостей, оттуда доносятся крики, запах огненного виски и регулярно выходит Рита Скитер с видом человека, который только что затеял информационную гражданскую войну. Есть секция с заколдованными черновиками, где бумага горит от неудачных идей, и кладовка, где прячут магглоновости, от которых у волшебников сводит скулы.       Пальцы Джонса ловко поддели механизм амулета — тонкую конструкцию из серебряной проволоки и щепотки литой воли. Всё закрутилось. Сработало. Маленькая искра прошла по рунному кругу. Он усмехнулся. Ивановы, чёрт бы их побрал, всегда делали вещи на совесть. И хоть теперь он был не просто Иван Иванов, а Шанс Джонс, имя — это, по сути, просто шильдик. А внутри он всё тот же: руками работает лучше, чем ртом. Хотя ртом, по признанию коллег, тоже неплохо.       — Ты опять играешь в инженера, Джонс? — раздалось сбоку, точно кто-то аккуратно капнул кислоты в чай. — Или это очередной способ избежать дедлайна?       Шанс не поднял головы. Кварц не слушался. Магическая плёнка на нём пошла пузырями, точно артефакт начал обижаться.       — Не сейчас, Скитер. Я с разумной материей общаюсь. Нам с ней надо доверие построить.       — Разумная материя? — девушка чуть наклонилась, так что зелёные пряди её волос задели его плечо. — Какая у тебя трогательная жизнь, Джонс. Я вот с разумной материей обычно выпиваю.       Он всё-таки поднял глаза.       Рита Скитер, двадцать лет, свежий выпуск школы пера и провокаций. Появилась в редакции, как дракон в стеклянной лавке, — громко, блестяще и сразу с обещанием устроить революцию. У неё были идеально выверенные наряды, лакированные каблуки, ногти как острие стилета, и привычка обводить всех мужчин в комнате взглядом, словно выбирала жертву не для флирта, а для препарирования.       И всё же она прилипла к нему. Пряталась за колонной, потом «случайно» появлялась у его стола, совала длинный вздёрнутый нос туда, куда не следовало. Шанс знал. И терпел. Не потому что нравилось — просто забавно. Своего рода кошка с зеркалом, где кошка — это Рита, а зеркало — это он: довольно усталый, циничный, с прожжённым насквозь юмором и ощущением, что у него за спиной уже лет пятнадцать никто не смеет хлопать без предварительного согласия. А хвостом крутить не переставала.       — Что ты там на этот раз конструируешь? — она обошла стол и присела прямо на его бумаги, демонстративно скрестив ноги в чёрных колготках. Короткая зелёная юбка кожаного цвета провокационно натянулась. Джонс лишь закатил глаза. — Или опять притворяешься, что репортаж сам себя напишет? Шанс бросил взгляд на её маникюр. Сочетание малинового и изумрудного — опасная комбинация. Особенно вблизи глаз.       — Это антикоррозийный амулет. Уникальная разработка, кстати. Подарок для одного очень влиятельного человека, чтобы у него наконец перестали ржаветь мозги.       — А, ты пишешь для отдела промышленных заклинаний? — она склонилась вперёд. Зелень в глазах затопили широкие зрачки. — Или всё-таки что-то по-настоящему грязное? Заговор? Роман? Или, быть может… — она кокетливо понизила голос, — воспоминания о девушке, которую ты однажды бросил, потому что ты — загадочный мудак?       — У тебя богатое воображение, Скитер. Надеюсь, ты его страхуешь. А то как бы не перегорело.       И вернулся к амулету. Рита вздохнула. Таких вздохов с её стороны было много и они не принадлежали романтической комедии, скорее эротическому триллеру ради кассовых сборов.       — Ты знаешь, что мог бы быть легендой? — сказала она вдруг, без смешка. Серьёзно. На одну, короткую, странно настоящую секунду. — Если бы хоть раз сделал что-то не только из принципа.       — Я однажды купил тебе кофе.       — И сказал, что он с ядом.       — Я не уточнил чей. Яд — понятие философское и чу-у-точку растяжимое.       Рита встала, не отрывая от него взгляда. И всё равно осталась маленькой, дерзкой девочкой с недолепленным чувством собственного достоинства: ровно на шаг от того, чтобы быть уязвимой.       — Ты знаешь, что ты старый мудак? — буркнула Скитер, стоя в пол-оборота и лениво перебирая что-то на его столе. С щелчком стукнула по одной из множества побрякушек. Примерилась к россыпи хризолита. — Прямо физически чувствуется.       — Странно, что ты всё это знаешь, Рита. Обычно такую экспертизу проводят либо археологи, либо те, кто слишком близко обнюхивал.       — Да по тебе видно, Джонс. Вонь холостяка доморощенного.       — Это не вонь, это амбре зрелости, — ответил он, цыкнув под нос, стоило амулету повторно замкнуться раньше положенного. — Ты просто ещё не доросла, чтобы его оценить. У тебя сейчас на носу возраст, когда кажется, что всё вокруг должно быть либо драмой, либо трагедией. Юношеским максимализмом кличут.       Шанс кивнул ровно в момент, когда негласная подопечная топнула каблуком.       — А ты всё вокруг превращаешь в пыльный анекдот. Мне двадцать один год, между прочим!       — Лучше пыльный, чем плагиат. Ты же буквально срисовываешь мои ранние статьи.       — Я вообще-то не срисовываю. Я оригинал. Ты просто не умеешь видеть женщин, кроме как через призму своего непомерного мужского эго. Джонс наконец обернулся с долгим, пронзительным выжиданием в изломе широких бровей. Лицо было спокойно, но в уголках глаз пряталась усталость — не от Скитер, а от того, кого она ему напоминала.       — Ты не оригинал, Рита. Ты предсказуемый кризис недолюбленной умницы с амбициями и фальшивой небрежностью. Как газетный заголовок, в котором пытаются втиснуть остроумие, но выходит капслоком. Знаешь, как он звучит?       Рита картинно-скучающе вскинула брови. Джонс даже не сразу понял, зачем это сказал. Слова вырвались как рефлекс — с тем же ледяным, накатанным тоном, каким он когда-то обращался к другой женщине. Совсем другой.       Василиса. Бывшая жена и мать его детей. Женщина без лишних сантиментов, зато с залихватским смехом. Когда он впервые увидел её, она вытирала барную стойку, а рядом кто-то лежал с рассечённой бровью. И никто не вызывал скорую. Потому что Василиса уже вызвала. Потому что это она оттаскала за шкирку двух пьяных парней, чтобы они не разгромили ползала, и она же потом вернулась за бар, не потеряв ни капли достоинства. Он влюбился почти сразу. Не из-за внешности — хотя она была будь здоров — а из-за того, как она читала его любые навороченные попытки её обольстить. Кивала чуть вбок, как птица, и щурилась, точно солнце мешало. У неё была своя правда, а на чужую она не обменивалась. Познакомились, когда Иван приходил в бар не писать, а выключаться. От редакции, от людей, от собственных мыслей. Там, где били рожи и не задавали лишних вопросов. Она один раз швырнула в него полотенце со словами:       — Если ещё раз откроешь рот, чтобы блеснуть своим мужским высокомерием, я тебя отшлёпаю половой тряпкой, Иван-дурак.       И вот тогда он понял — пропал. Жили они плохо. И ярко. Это была не любовь, а пороховой погреб, где дети бегали между коробками с динамитом. Василиса умела бить больно и напоражение в цель. Он же, как всегда, прятался за недосказанностью. Сначала — страсть, потом — напряжение, потом — тишина. И однажды он пришёл домой, а её и дочек не было. Только записка на холодильнике:       «Ты же не полный урод, Ваня. Просто тебе лучше одному. И мне тоже. На Нику и Женю это никак не распространяется: им нужен отец.»       Он часто думал: она сбежала не от него, а от жизни, в которой нужно было постоянно что-то доказывать. Василиса не хотела бесконечного потока эмоций. Она хотела бар, свои дурацкие кактусы на подоконнике и этот тягучий джаз. А он приносил в дом шум. Скандалы. Погоню за тем, что выше головы. И теперь, глядя на Скитер, он вспомнил ту самую интонацию бывшей жены. Только вот Скитер была фанерной декорацией, а его склочный характер в ответ на малейший триггер — наждаком.       — Надоело с тобой разговаривать. Всё равно на твою физиономию никто всерьёз не смотрит.       Рита резко развернулась, цокнула каблуком и ушла, оставив в воздухе лёгкий запах мятного лосьона. Шанс покачал головой, посмотрел на амулет в руке и пробормотал:       — Молодость… бестолковая молодость.

***

      Он стоял у костра из тел, и всё во мне отказывалось понимать, что я на это смотрю. Плечи чуть ссутулены, как всегда, когда он злится и сам себя сдерживает. Рука сжата в кулак, ногти врезались в ладонь, я это знала, я это видела сотни раз в прошлом. Седина у блондинистых висков стала резче, будто вырезана ножом, а вытянутое острое лицо не изменилось. Лишь пытливые морщины у бровей стали глубже. Такой же нос, немного скошенный, как у Ники. Та же льдистая кайма синих глаз, почти стеклянных, если свет попадал под углом. Только раньше в них была пытливость и резвость, а сейчас — капилляры.       Я глядела сквозь, а мозг вяло молотил в голове одни и те же фразы: «Это не он. Это не может быть он. Ты придумала. У тебя потеря крови, ты бредишь». А потом он шагнул вперёд и что-то сказал знакомым голосом, от которого полоснуло паникой в грудину. Потому что это был его голос. С характерным сдавленным выдохом в конце фразы, как будто слова для него всегда оставались работой с напильником. Мир поплыл из-за того, что я стояла в снегу, с изуродованной рукой, сзади — Джеймс и Сириус, впереди — мертвецкий свет тел, и вдруг из него выходит не герой, не маг, не агент — а мой отец. Я так и не поверила. Просто шагнула назад, точно шаг отдалит меня от невозможного. Но папа уже был рядом. Реальный. Слегка пахнущий ментоловыми сигаретами и насквозь промёрзший. И я услышала, как голос внутри меня, тот, что всё ещё был ребёнком, вдруг дрогнул:       — Папа? — повторила я уже почти без звука, потому что горло сжалось в тиски комом скрываемой истерики.       Отец дёрнулся как-то не по-взрослому. Не по-мужски. Он шагнул вперёд с каким-то кособоким, неловким движением, как если бы опасался, что я испарюсь, как морок. В следующий момент меня схватили. Обняли так сильно, будто собирались склеить из осколков, — как если бы я не стояла перед ним, а разваливалась. Папа задыхался. Буквально. Ловил воздух ртом, уткнувшись в моё плечо. Снег налипал нам обоим на воротники, на руки, на волосы. А он всё прижимал меня к себе, дышал, точно пробежал марафон, и снова хватал:       — Боже… Женя… Женёк… ты… ты настоящая?.. это ты?.. ты живая?.. откуда?.. как?.. чёрт… рука… руку покажи… Господи, рука, что это у тебя?!       Он уже пытался её осмотреть, а я, кажется, отмерла на отголосках разума и одновременно воскресла. Потому что это исконная отцовская привычка хватать за плечи и тормошить, не разбирая, кто пострадал, а кто виноват. Его беспомощный, больной ужас в глазах. Папа тряс меня, будто хотел удостовериться, что я не голограмма.       — Где Ника?! — хрипло, с надрывом. — Она с тобой? Вы… вы обе здесь? Кто тебя послал?! Кто, мать его, тебя сюда запихал?! Я… я искал… я каждый день…       Он говорил и целовал меня в висок, в щёку, в лоб — вслепую. Пальцы дрожали. Периодически он прерывался на вдох, на слово, которое не мог выговорить, на какое-то судорожное движение, и снова вцеплялся.       Я встряла как в болоте. Буквально. Мозг отказался всё интерпретировать. Сириус и Джеймс где-то остались на заднем фоне, в промёрзшем, окровавленном снегу. Маски, заклинания, боль — всё соскользнуло в подвал сознания.       Я моргнула, и капля с ресницы упала ему на впалую щеку. И тогда я, наконец, смогла издать какой-то звук. Неосмысленный.       Папа…       Он снова вцепился в меня:       — Ты живая… ты — моя девочка… ты же моя…       И всё, что я могла, — это стоять и не развалиться. Или развалиться прямо в его пальцах.       Поодаль слух прорезал хруст. Резкий, ломкий, как если бы кто-то наступил на кость. Или… сломал ребро.       Мы замерли одновременно. Отец отпустил меня почти с усилием, как отрывал руки от чего-то горячего. Рванулся назад, выдохнул резко, с шумом — в лёгкие попал ледяной воздух.       — Что это?.. — просипела я, тоже оборачиваясь.       Но уже знала. Чумные доктора не лежали. Не стояли. Они — тлели. Те, кто ещё оставался — маски, мантии, тела. Поднятые над землёй сантиметров на тридцать, как на невидимых нитях. Пропуская через себя свет, мерзкий, неправильный, и едва ли кто-то зажёг фонарик внутри плоти. Человеческие тела горели с явным намерением и без малейшего крика или движения. Отец вздрогнул, пальцы рванулись к запястью и с лёгким щелчком в ладонь высыпалось кольцо. Медное, с насечками. Он провернул его большим пальцем, затем последовал щелчок, как от старой катушки, и воздух вокруг дрогнул.       — Стой, стой, стой, стой… — пробормотал он, уже кидаясь вперёд.       Он бросился к ним, вытягивая руку, на кольце блеснуло что-то — артефакт активировался. Пространство вспухло тонкой рябью, заклинило, как пузырь между мирами.       — Abscindo vinculum, — выдохнул он. — Contravincio mortem. Ну же! Давай!..       Он пытался. Я видела, как по запястью у него прошёл свет, кольцо натужно заискрилось, словно сопротивляясь, но ничего. Тление не замедлилось. Напротив — ускорилось. Мантии съёжились, маски осели, будто плавились. Где-то хлопнуло, а один из трупов вздулся изнутри и исчез сожённым черновиком.       — Нет, — выдохнул отец. Голос оборвался. — Они… они заговорены.       Он повернулся ко мне, глаза округлённые, почти белёсые от гнева.       — Утырки, Женя. Заговорили себя под смерть.       Отец осел, точно у него из позвоночника вытянули стержень. Всё тело поникло, дыхание стало рваным.       Я смотрела на тлеющие останки напавших волшебников. Внутри начало шевелиться что-то плохое. Очень плохое. Они не просто нас хотели вырубить. Они пришли с целью. Цель не далась, а выход оттого был лишь в один конец.

***

      Кабанья Голова встретила нас запахом гари, кислого вина и полусгнившего дерева. Скрипучий пол, облупившиеся стены, абсурдно начищенная и помпезная люстра под потолком — всё выглядело так, будто с последнего ремонта прошла пара веков. Зато здесь было тихо, и никто не задавал лишних вопросов. Беззубый щуплый бармен только буркнул:       — Четверо. Комната на ночь? — и кинул ключ на стойку, глядя лишь на добрую горсть монет.       Щёлкнуло. Ключ поймал отец, не поведя и бровью, будто родился с коктейлем Молотова наперевес.       — Пойдут два соседних кресла, — хрипло отозвался он. — И кипяток. Побольше. Комната оказалась до безобразия маленькой. Покосившееся окно, два кресла, односпальная кровать и крошечный круглый столик, у которого было неловко сидеть — колени не помещались. Мы расселись в каком-то странном порядке: Джеймс на подоконнике, Сириус — прямо на полу, спина к стене, отец и я — у стола. Он разложил аптечный свёрток, прищурившись на мою руку.       — Кожу не задело глубоко, — пробормотал, доставая пузырёк с мутной субстанцией.       — Но если бы я пришёл на секунду позже, от кисти осталась бы симпатичная головоломка.       — Приятно, что ты веришь в мои кости, — фыркнула я и чуть дёрнулась от холодка. Рука давно отнялась вплоть ниже локтя.       — Верю. В кости верю. В голову — посмотрим, — отозвался он, не поднимая глаз. Но я видела, как сжалась выразительная челюсть.       Я старалась не смотреть, как ножницами разрезается рукав, и жалко было не ткани, а того, что под ней. Тёплая, но липкая боль начала расползаться, как утренняя сырость по полу. Когда он промыл рану, я сдержала дыхание, но едва ли этим могла обмануть нервные окончания. Он задел кожу тупым пинцетом, и я судорожно вцепилась в край стола, вспоминая всё хорошее, что делала за последние месяца. Вдруг карма поможет и боль отступит.       — Так, — отец тихо цыкнул, — сейчас будет немного… мерзко.       Он не врал. Папа ловко зажал кожу по краям раны, что-то быстро пробормотал, но волшебства не последовало — только длинная игла, пропущенная сквозь чертовски реалистическую нить. Я проводила её глазами, как осуждающая мать проводит глазами молодого преподавателя с пирсингом и татуировкой.       — Где чудесное заживление за три секунды и единорог, который дует на рану? — цедила я сквозь зубы.       — Я не сказочник, — буркнул он. — А теперь сиди ровно и не дёргайся. Нить волшебная. А вот игла — увы.       Игла уткнулась в мою тщедушную конечность. Омерзительно.       Я захлопнула глаза, и жаль что так нельзя было выключить происходящее. Краем уха услышала, как Джеймс, по-видимому, шепчет Сириусу ставки: сколько швов понадобится, прежде чем я вся тут исчахну.       — О, мы как в швейном клубе, только вместо пряжи — мясо, — проговорила я сквозь зубы. — Следующий раз, может, прихватим пуговицу и пришьём мне чувство самосохранения?       Сириус захихикал, не поднимая головы.       Джеймс что-то добавил вполголоса — наверное, число, на которое поставил. Я слышала, как потрескивает бинт, как скользят пальцы отца, и ощущала каждый прокол: иглу вела сама виноватая совесть. В пахнущей лекарствами комнате было душно. От напряжения, от кислоты боли, от того, что никто не говорил лишнего. Даже дыхание пришлось укрощать — медленно, неглубоко, чтобы не сорваться на крик.       — Последний.       — Обещаешь? — хрипло взмолилась.       — Честно.       Отец чуть коснулся кожи ладонью — и только тогда, на миг, посмотрел мне в глаза. Усталые, внимательные, с тем типом боли, которую не залечить иглой. Потом отвернулся, занялся бинтами, а я — наконец — выдохнула.       Родитель работал молча. Ловко. Пальцы всё ещё немного дрожали, но движения были точными. Сириус что-то тихо отвесил Джеймсу, и тот усмехнулся — с истеричным хихиканием невпопад.       Отец вскинул взгляд. Долго и медленно посмотрел на них обоих; без намёка на улыбку.       — Вы, я надеюсь, не охранники на полставки, — произнёс он с тем опасным спокойствием, за которым обычно идёт срыв тормозов. — Или мне стоит прямо сейчас прочитать вам инструкцию «как не подставлять мою дочь под смерть»?       Секунда тишины.       Я осторожно вмешалась:       — Пап… Это не их вина. Всё было нормально, пока…       — Пока пятеро заговорённых на смерть не вышли из леса, ага, — хмыкнул он. Потом резко отступил, как будто сам себя одёрнул. — Ладно. Всё. Вы все живы. Это главное.       Я старалась держаться. Как могучая скала в шторме. Как Годрик Гриффиндор. Сидела прямая, как доска, но едва ли это могло хоть на грамм уменьшить боль. Но когда отец начал перетягивать бинт, и шов, казалось, сам разошёлся — я глухо пропищала.       — …аааачерт! — не крик даже, а глупая, рефлекторная острая жалоба. Такая, за которую сразу стыдно.       И в ту же секунду Сириус метнулся ко мне со спринтерским инстинктом, не иначе. Вскоре в его руке появился маленький флакончик кровосполняющего зелья. Он держал его аккуратно, точно это была не просто аптечная бутылочка, а что-то гораздо более ценное.       — Держи, — процедил, сунув под нос пузырёк с узким горлышком. — Кровосполняющее. Немного мерзкое, но работает быстро. Проверено на себе и… других. — анимаг замялся, но быстро вернул себе лицо: — С тех пор как стал таскаться с Люпином, это у меня в сумке всегда. На правах гигиенической помады, знаешь ли.       Я покосилась на флакон, потом на друга. И не смогла отыскать ни одной смешной гримасы. Ни подкола, ни театральной мины. Только тревога, отнюдь не замаскированная — просто чтобы мне было проще глотать и зелье, и факт, что ему не плевать.       Я моментально уткнулась в пузырёк.       — Спасибо, Сириус, — буркнула, отпивая. Зелье было, конечно, отвратительным. Но не всё же царским ужином в Хогвартсе баловаться…       — Благодаришь меня? Не иначе, как луна в Козероге, — отозвался он без улыбки, просто глядя, как я допиваю. Уголки свинцовых глаз напряглись. Пальцы чуть подрагивали, едва ли от холода. Просто рядом сидеть оказалось недостаточно, но вмешиваться дальше он не посмел. Отец, всё это время не проронивший ни слова, наконец поднял голову. Вперился с видом таким, что моментально захотелось выпрямиться и начать оправдываться, даже если ты ничего не сделал.       — Это твой… друг? — спросил папа с прищуром, аккуратно убирая испачканную салфетку. Лицо обманчиво спокойное. Но я знала эти микродвижения: бровь едва пошла вверх, губы искривились на долю секунды.       Я пожала плечом, намеренно простецки, мол, па, мне не пятнадцать и я не только что чуть не потеряла руку.       — Один из. В лучших представителях видовой категории «мародёр».       — Ага, — добавил Сириус с самым непроницаемым видом. — Варвары. Иногда даже моемся.       Отец не ответил и шутку Блэка вряд ли оценил восторженной реакцией. Только перевёл взгляд с него на меня. Потом обратно.       И что-то в этом взгляде было такое… взвешивающее. А-ля листал досье в уме. Вот вроде бы даже без подозрений, вроде даже очень не хочет делать поспешных выводов, но уже выстроил предварительную версию.       Я с грохотом поставила пузырёк на стол.       — Нормально всё, — пробормотала. — Если бы не он, возможно, лечили бы сейчас не только руку.       — Это я ещё счёт не выставлял, — пробурчал Сириус себе под нос. Родитель мой нерадивый отвесил кивок. Одобрительно? Как будто в этом мире кто-то ещё, кроме меня, получил его негласное «сдаётся, ты не полный идиот». Чудеса в решете. Спустя ещё минут пятнадцать отец снова сел, снял перчатки, кинул их на стол. Чуть тронутая сединой чёлка упала на глаза, и вдруг он стал выглядеть на десяток лет старше. Полумрак плохо освещённой комнаты явно не делал внешности отца чести.       — Господи, Женька, ты выросла, — сипел он уже другим голосом. Потише. — Никогда бы не подумал, что встречу тебя в чёртовом Хогсмиде. В крови, с палочкой!       — Удивительно, правда, — я сглотнула. — Пап, мне самой бы кто сказал…       Отец выдохнул, поднял бутылку с какой-то мерзкой настойкой и отпил прямо из горлышка. Поморщился.       — Я вам что скажу, ребята, — пробормотал он, глядя на мою обнищавшую пиздобратию. — Вам повезло, что я не тот тип отцов, который носит дробовик. Хотя если честно… — он оскалился. — В другой жизни? Вполне возможно.       — Простите, а вы… — Джеймс всё-таки набрался духу. — Вы… кто?       — Шанс Джонс. Журналист. Но сегодня, дети, я был ваш чёртов рояль в кустах.       — Шанс… — замедленно повторил Поттер, уставившись во все четыре глаза. — Подождите… Шанс Джонс? Тот самый Шанс Джонс?       Сириус замер. Челюсть едва не отпала. Брови поднялись до границ приличия.       — Погодите, вы этот Шанс Джонс?! — переспросил он, указывая на моего родственника, словно тот был нелегальной субстанцией. — Журналист? Который опубликовал статью про то, как в Отделе Тайн держат армию домашних кракенов и называют их налоговыми вычетами?       Отец прищурился. Не кивнул, не подтвердил, просто медленно налил себе ещё полчашки той же жуткой настойки, которую пил минутой ранее, и сказал:       — Не вижу повода это отрицать.       — Вы жесть популярный! — выдохнул Сириус. — Я читал ваш материал про побег гоблина из Визенгамота. У меня тогда чуть селезёнка не лопнула, честно. Ты… извините, вы же писали, что носите палочку в штанах просто для эстетики!       — И то, и другое правда, — вздохнул Иван, откинувшись на спинку скрипучего стула. — Но мне казалось, что в приоритете у нас то, что вы чуть не сдохли, а не моя пресс-служба.       — И вы… То есть… типа отец-отец?       — Типа отцовее не бывает, — отозвался Иван, и в голосе его снова появился тот пакостливый юмор, которого мне так не хватало.       Сириус замер. Растерянно усмехнулся.       А Джеймс брякнул что есть мочи заинтересованно:       — То есть, Иванов?       Это прозвучало с такой прямотой, что я чуть не хрюкнула со смеху. Джеймс вообще редко пытался завернуть вопрос в шелковую обёртку тактичности. Он просто выкладывал, как есть. Иногда это раздражало. Сейчас, скорее, помогло. Отец поднял глаза от чашки, не торопясь с ответом. Наверняка мысленно прокручивал излюбленное: «а не пошли бы вы все…» — но корректировал выражение на «наверное, мне надо это переварить». Он медленно провёл пальцами по столешнице, как будто что-то считал. Потом резко встал и прошёл к окну. Посмотрел в промерзшее стекло. Снег метался снаружи загнанными хлопьями, и что-то в отцовской позе оказалось непривычно уязвимым.       Удивительно, но гробовое молчание Джеймс и Сириус в кой-то веке расценили правильно и поспешили сами себя спровадить. Под предлогом «разведать, не вернулись ли эти клювоголовые», но по факту просто дать нам выдохнуть. Отец молча долил в кружку остатки настойки. За это время в комнату с щелчком и лёгким всполохом чар прошмыгнула тщедушная туша домового эльфа — бледного, костлявого, с сажей на впалых щеках и понурыми ушами. Он безмолвно поставил на стол чашку горячего шоколада — по взгляду отца стало ясно, что это презент Его Величества пострадавшей мне — и был таков.       Я стянула с плеча потрёпанный плед, поёжилась и вдруг поняла, что дико устала. А у меня слишком долго не было возможности задать вопросы. И с чего начать не имела и малейшего понятия. Но отец прогромыхал в тишину первым:       — Я не думал, что увижу тебя снова, Женька. А если бы даже и увидел, то уже не теми глазами, — он зажал в зубах выуженную из нагрудного кармана сигарету. Не обернулся. — Мне тогда было тридцать девять. Вышел в магазин. Или не в магазин. Кажется, на работе опять статью не принимали, и я поехал кататься — помнишь, как я иногда просто садился на мотоцикл и пропадал на полдня? Когда с матерью вашей ругался, к примеру. До развода.       Я кивнула. Конечно, помню. В такие моменты мы с Никой сидели на кухне и спорили, кто из нас больше виноват в том, что отец ушёл, хлопнув дверью.       — Ну вот. Я катался — и всё. Еду по трассе, въезжаю в тоннель. А выезжаю — на Риддермаркет в 1974-м.       Он выдохнул дым в приоткрытую форточку и совсем невесело цыкнул.       — Я даже сначала не понял, что произошло. Подумал, что крыша поехала. Или что я уснул. Но потом… знаешь, когда воздух меняется, всё как железом и ладаном пропитывается? Это сразу в нос бьёт. Я понял, что вернулся.       — Погоди, стой, нет, — переполошившись, встряла я. Вопрос глупый. Детский. — Вернулся?       — Вернулся. Оказалось, такие переходы односторонние. Без ритуала. Без связи. Без следа. Они… спонтанные. Я пытался искать. Я три года искал точки разлома, места, людей, знаки. И ничего. Ни одной зацепки. Единственное, что у меня оставалось — кольцо отца. Я наложил на него всё, что мог, все сигналки. Думал: если вдруг, хоть когда-нибудь…       Он замолчал. А потом, уже глядя на меня:       — …и ты здесь.       Я вдруг поняла, что горло снова сжалось. От подавляемой ярости и клубящейся тоски. От ощущения, что мы как две пробки из одной бутылки, выброшенные в океан с минимальной надеждой пересечься.       — Нет, папань, ты мне объясни: что значит «вернулся?» — спросила я. — Что ты отсюда?       Он невозмутимо кивнул.       — Отсюда. И предвидя твои вопросы: да, я знал. Мне было восемь, когда нас с твоим дедом и бабкой выбросило в другой мир. Отец был артефакториком. И мечтателем. Хотел свободы. А мать жёсткая, всё тянула под контроль. Здесь, в магическом мире, у нас был род. Впрочем, судя по реакции твоего дружка Поттера — вы уже всё пронюхали про нашу родословную. Один из последних кланов, работавших с чистыми структурами артефактов, без палочек. Я почти всё забыл. Но не до конца, как понимаешь.       Он вдруг потянулся к своему серебряному перстню — большому, с гербом, помпезно-витиеватым, чертами соединяющимися в раскрытую пасть волка — и покрутил его.       — Перстень, считай, последняя память о доме. С тех пор я сам стал этим домом. А теперь ты здесь.       Я фыркнула.       — Перебор с трагизмом.       Но колени продолжали предательски заходиться дрожью. Я сглотнула. В горле встал ком. Смотрела на отца, как будто сейчас услышу нечто невозможное.       — А ты? — наконец спросил он. — Как?       И вот тут, впервые за всё время, я действительно растерялась. Потому что не думала, что когда-нибудь буду рассказывать это ему.       — Мы с Никой были на экскурсии, — начала я, заламывая пальцы. — Ну, сборная группа, походники, факир без баяна, ты понял. За МКАДом. Типа тур «знакомство с настоящим лесом». Наивная жопа. Ника пошла за грибами или по нужде, я не сразу поняла. Её не было минут двадцать. Потом тридцать. Потом больше. Я пошла искать.       Я помолчала. Отец смотрел внимательно, поджимая губы и явно догадываясь, к чему я клоню рассказ.       — Иду, иду… лес как лес. Только в какой-то момент всё стало другим. Тишина не такая. Воздух гуще. Цвета… более насыщенные. И вот тогда я поняла, что больше не в Подмосковье. Встретила двух мужиков. Максима и Ричарда, как потом узнала. Я пыталась от них удирать, они пытались меня поймать, а в итоге я попала в Пансион Геральда. К остальным попаданцам.       — Геральда Уэйна?       — Да. Ты знаешь?       Отец наотмашь закивал.       — …подожди, ты хочешь сказать, что ты тут не одна? — Иван выпрямился в кресле, глядя на меня, как будто у меня третья рука из уха вылезла. — В смысле, «попаданцы во множественном числе»?       Я согласно угукнула, откашлялась. Горло саднило, словно я не говорила вслух уже месяц.       — Пансион Уэйна — не просто элитная школа. Это… ну, типа передержка. Мы там учимся, живём, адаптируемся. Официально — просто частное учебное заведение. А по сути убежище.       — Сколько вас?       — Не знаю. Я знала человек семь лично. Но потоки идут, ты же понимаешь. Кто-то уходит, кого-то находят.       Отец потер лоб. Помолчал. Потом вдруг добавил:       — Видишь ли, магический мир не синхронизирован с миром без магии. Он существует отдельно, как параллельный слой. У нас тут — 1977-й. У вас там — 2020-й. Тут войны ещё только подступают. Там совсем другие угрозы. Здесь даже Гарри Поттер только неловкий намёк в замысле. В вашей реальности он уже герой. Потому и книги у вас есть.       Я кивнула. Пыталась уложить всё это в голове, но выходило так себе. Он заметил.       — Род Ивановых, — отвесил он уже другим тоном, мягче. Сжал в кулаке медную кружку с ядрёными остатками настойки. — Мы изначально отсюда, Женя. Из этого мира. Но когда-то, когда бабушка твоя поняла, что грядёт что-то очень опасное… она вывезла нас. Меня, себя, твоего деда. Ушли в мир без магии. И мне неизвестно, каким чудом и ритуалом.       — И ты вырос там.       — И теперь, — он чуть усмехнулся, разведя руки, — вернулся обратно. Замкнул круг.       Тишина повисла густой паутиной. Словно шторы в комнате задёрнули. Я выдохнула. Смотрела на руки, на лицо отца, на пыльный свет старой настольной лампы, краем разума опасаясь, что это всё нереально. Мол, иллюзия бреда в благодарность за кровопотерю. И просипела совершенно по-детски, загнанно хватая воздух пересохшими губами:       — Я так скучала…       — А я так надеялся, что не увижу тебя здесь.       Папа не уточнил, почему.       — Подожди-ка, — Иван прищурился и чуть наклонился вперёд, ткнув пальцем в сторону моего плеча. — Это у тебя что, гриффиндорский шарф?       Я машинально дёрнула ворот, будто могла прикрыть всю эту багряно-золотую катастрофу тканью мантии.       — Ну… — выдавила я, — так сложились обстоятельства.       Он театрально ошатнулся.       — Гриффиндор, — повторил он с интонацией человека, который только что узнал, что его дочь работает на правоохранительные органы. Не трудно догадаться по нраву моего родителя, с вышеупомянутыми у него отношения никогда не складывались. — Ты, дочь двух почти законченных циников, — и тут он ткнул себя в грудь, — в Гриффиндоре?       Я развела руками:       — Ага. Представляешь? Распределяющая шляпа увидела мою маниакальную склонность к вбеганию в драки с нулевым планом — и всё, билет в один конец. Иван закрыл глаза, качнул головой:       — Потрясающе. Просто потрясающе. Это же, прости, факультет, где Поттеры в четвёртом поколении по семейной линии лезут в каждую дыру, думая, что у них иммунитет к смерти. И моя дочь там.       — Да всё, прекращай, — усмехнулась я. — Сказали «гриффиндор», я не спорила.       Отец мотал головой с той особенной смесью ужаса, гордости и сдержанной любви, которую обычно демонстрируют отцы, когда узнают, что их ребёнок научился стрелять из арбалета и уже сделал это дважды.       — Господи, — наконец выдохнул он. — Я думал, максимум в Рейвенкло. Или в Хаффлпафф, если решила расслабиться.       — Ха! Расслабиться я бы пошла в Слизерин.       Папа хмыкнул. Потом мотнул головой и, всё ещё глядя на мой шарф, буркнул:       — Переживу.       — Да ты лучше на себя посмотри, — фыркнула я, пока он вытаскивал из внутреннего кармана какую-то очередную побрякушку и раскладывал на дряхлой столешнице. — Не человек, а новогодняя ёлка. Кольца, амулеты, наплечник; ты вообще палочку используешь?       — Мои артефакты работают безотказно, Женя, — сухо да наотрез декламировал Иван, поддевая ногтем замок на медальоне. — Палочка — это ограничение. Ну и… дело привычки.       — Привычки быть феерически навороченным?       — Привычки выживать, Женя.       Я от души закатила глаза. По чему я абсолютно точно не скучала, так это по этому всезнающему душному излому бровей да поучительно-задушенному «Женя». Я же, наоборот, немного осмелела. Внутри щекотало от волнения.       — А это… — ткнула пальцем в тонкое кольцо с узорной гравировкой на левом мизинце отца. — Это что, модулятор хода чар? Или просто декоративный контур?       Отец недоверчиво приподнял бровь.       — Ты в артефакторике разбираешься?       Я поёжилась. Со смешком отмахнулась:       — Не-а. Только учусь. Начала с зачарования, ну, базового, на один цикл. Заговорила серёжку, чтоб не бабахнуло в ухо при откате. Работает пока… иногда греется. И учу руны. Ты бы видел, как я облажалась с сигилой когда мы с Ремусом медальон делали! Сделала и сама грохнулась в обморок! Честно, я пока больше разбираю старые конструкции, чем собираю. Но втянулась.       Папа вдруг улыбнулся. С необъятной хитринкой в глазах проследил за моей внезапной жестикуляцией.       — Бабка Софа надавала бы лещей за самонадеянность.       — Не самонадеянность, — проворчала я. — Если не попробую — не пойму. Зато я поняла, как важно правильно заземлить тёмные чары, особенно если рядом кто-то эмпат.       Он приподнялся, опёрся на подоконник и несколько секунд просто смотрел на меня. Взгляд не умилённый, нет, отнюдь.       — И кто ты у нас из компании? Ответственная? Безбашенная? Теоретик?       — Совмещаю. Но до Мародёров мне ещё далеко…       Он тихо хмыкнул. Я польщённо потупила взгляд.       — Евгения-Евгения…       — Я вообще-то два крестража уже вынесла, — сказала я как будто между делом, зацепляя ложкой сгусток какао со дна. Оно успело подостыть и теперь было похоже на подслащённую мазь для обуви.       Иван, который только что опустил палочку и закрыл крышку аптечной сумки, замер. На полсекунды. Потом медленно поднял на меня глаза.       — Что?       — Ну, диадема… медальон… второй я выкрала из дома Блэков. Нормально, у нас всё под контролем! — я спешно заголосила, завидев первобытную степень гнева на алеющих скулах отца. — Я даже муляж крестража сделала! С Ремусом! Сработало!       — У нас?       — Я и Мародёры. Команда, как бы.       Отец взлохматил затылок, прошёлся до окна и обратно, никуда конкретно не глядя, как человек, который только что по привычке попытался в голове запустить дебаты от лица каждого собеседника. Потом выдохнул, облокотился на стол и сказал:       — Женя. Объясни, пожалуйста, мне, твоему отцу, который даже не успел спросить, как у тебя с учёбой… ты сейчас на полном серьёзе заявляешь, что решила подправить сюжет? Историю?       — Ну…       — …Реального мира. Где магия может оторвать тебе половину тела, если заклинание на слог забудешь. Где чёрт знает что движет логикой, и ничего не отменяет того, что люди дохнут, как мухи?       Я пожала плечами.       — Там в каноне и так дохнут. Что, сидеть и ждать? Уж лучше попробовать сделать по-другому.       Он провёл рукой по лицу. Пару раз. Потом взглянул на меня опять — так, как взрослые смотрят на ребёнка, который только что признался, что поджёг гараж «чисто из интереса».       — Я тебе как человек, который этот канон вообще косвенно прожил, скажу: в нём не только линии смертей прописаны. В нём силовой баланс. Ты сейчас раскачиваешь лодку, даже не зная, есть ли у неё дно. А если вода прибудет?       Я вспыхнула:       — Ты сам сюда попал, между прочим, и ничего — жив!       — Потому и говорю. Потому что видел, как это заканчивается. И потому что в том мире, где я жил до этого, я, между прочим, числюсь пропавшим без вести.       Мы оба замолчали. Было слышно, как за стенкой в трактире кто-то чихнул.       — Я думала, ты умер. Мама говорили, тебя за длинный язык где-то вконец прикопали…       Иван со сладостной негой ностальгии во взгляде расхохотался: до того живо, что я сконфузилась. Укол обиды щекотал нервы. Одержимый восторг отца по моей славной матери радовал и одновременно огорчал. Потому что, казалось, я и Ника всегда были милым приложением к прекрасной Василисе. Казалось, и держал отца рядом с нами только безграничный долг любви перед бывшей супругой. Я знала это чувство с детства. Ту самую тихую, вязкую мысль, что любить нас с Никой он обязан, а любить маму — хотел. И оттого его смех, вспыхнувший сейчас, был не просто реакцией на шутку или воспоминание. Это было возвращение куда-то, где меня не существовало. Я поймала себя на том, что автоматически поджала пальцы здоровой руки под столом. Смешно — на поле боя я не дрогнула, а тут, за кружкой дешёвого горячего шоколада и на фоне облупленных стен, ощущала себя лишней на чужом празднике памяти. Я помнила, как он, бывало, приезжал раз в полгода, врывался в квартиру в своей промозглой косухе, и мы до глубокой ночи пили чай на кухне, пока он рассказывал истории о странных городах, забытых кладбищах и гадалках. А потом — тишина. Сообщения, на которые он отвечал неделями, если вообще отвечал. Обещания приехать на школьный спектакль, которые растворялись в его вечных «не получилось» и «я был в дороге». Случай, когда Ника сломала руку, а он узнал об этом от кого-то третьего через месяц и только пожал плечами: «ну, кости у нас крепкие». Эти воспоминания жили в одном ящике. Рядом, тёплые и ледяные, вперемешку. Он мог раз в год появиться с таким подарком, о котором я и мечтать не смела, и в тот же год забыть мой день рождения. Мог посадить меня на плечи и носить по вечернему парку, смеясь так громко, что прохожие оборачивались, — и потом пропасть, не предупредив, куда.       — Василиса в своём репертуаре. А я думал, ты с Никой где-то на море, — так же тихо ответил он. — И знал, что мать врёт. Но вариантов проверить не было. Меня вышвырнуло сюда, как шляпу на урагане. Только шляпа ещё умудрилась вписаться в редакцию «Пророка».       Я никак не могла решить, чего во мне сейчас больше: радости, что он здесь, или привычной настороженности, что он исчезнет, как только сменится глава.       — Почему ты никогда не пытался…       Я осеклась, а папа горько насупился.       — Пытался, котёнок. Много раз.       Я моргнула. Отмахнулась от негатива в голове:       — А как… ну, книга? Почему у нас вообще в мире без магии была книга о Гарри Поттере?       Иван поправил кольцо на пальце, немного подумал.       — Считай, как радиопомехи. Когда ты достаточно мощно пробиваешь границу — твой след может превратиться в историю. А история — в культурный шум. Кто-то там, может, уловил тональность. Придумал. Написал. Оно всё не буквально, но по мотивам. Миры умеют пересказывать друг другу сказки, если в них есть магия и дыры в реальности.       — Так что, это типа утечка?       — Примерно. Книга — это побочный эффект лома пространственно-временной изоляции. Отец протянул руку и потрепал меня по голове. Сердце пропустило болезненный удар: как раньше, когда я падала с велика.       — Упрямая ты, конечно, как…       — Как ты?       — Я хотел сказать: как твоя бабка. Но да, это тоже не исключено.       — Значит, не запретишь?       Он расправил плечи, размял шею. С показательным спокойствием заключил:       — Я знаю, что бесполезно.       — Потому что?       — Потому что ты уже вляпалась. А когда я был авторитетом для принятия решений?       — Класс. Спасибо за поддержку.       — Всегда пожалуйста.       Я улыбнулась и внутренне расхохоталась во весь голос: приятно, что он осознаёт одну простую вещь — я бы не послушалась.

***

      Всё поле было похоже на грязные мазки акварели: белые полосы метели, редкие чёрные вкрапления игроков и размытые башни на горизонте. Если честно, я бы на месте судьи просто развела руками и ушла пить глинтвейн: с такой видимостью матч можно было решать подбрасыванием галеона. Но Хаффлпаф, конечно, пошёл своим фирменным путём — терпеливым, как чайник, который никогда не закипает, но упорно стоит на плите. Рейвенкло же изображал из себя военных стратегов, вычерчивая сложные комбинации, которые метель беззастенчиво рвала на клочья. Квоффл жил своей жизнью, и лишь иногда летел по прямой. Порой исчезал в снежной завесе и возвращался в чужих руках. И всё это под ядовито-сахарный голос Селестии Роули, которая не столько комментировала игру, сколько занималась публичной экзекуцией игроков. «Кто-то сегодня явно не завтракал», — хмыкнула она, когда охотник Хаффлпафа промазал мимо кольца, и я готова была поспорить, что половина трибуны захотела в неё чем-то кинуть. Снитч, как и положено уважающей себя золотой букашке, весь матч изображал мифическое существо. Ловцы стоически старались преодолеть бурю. Но в какой-то момент рейвенкловец просто врезался в порыв ветра и… случайно выхватил снитч, точно тот сам приплыл сдаваться. Победа за Рейвенкло, но радость их болельщиков была такой же сдержанной, как и сама игра: в основном все просто хотели домой, к камину и горячему чаю.       Совятня во второй половине дня стабильно подванивала куриными потрохами. Я сидела на широком камне у окна, поджав ногу под себя, и с осторожностью вытаскивала из холщового мешочка лакомство для Эридан: жирную мышу, тщательно обработанную заклинанием консервации.       — На, красотка, — пробормотала я, протягивая ей добычу, — заслужила. Эридан фыркнула, словно ставя под сомнение не свои заслуги, а мои. Потом всё же ухватила добычу и с достоинством начала трапезу, раздуваясь, как миниатюрный чёрный грифон. Я опёрлась лбом о холодный камень стены и, как это бывало в последнее время, мысленно забуксовала.       Декабрь проходил выматывающе медленно. Учёба обострилась, как обостряются болезни перед праздниками: эссе по трансфигурации я сдала на два дня позже срока, и профессор Макгонагалл всё ещё смотрела на меня с выражением «ты — ходячий анекдот, но я пока не смеюсь». Хотя, если быть честной, я начала получать искреннее удовольствие от зачарования предметов. Меня стало переть от самой идеи, что можно, скажем, превратить напёрсток в миниатюрный защитный артефакт. Или вложить в серьгу импульс возвращения. И ещё я на удивление окончательно втянулась в руны — особенно, когда мы с Мэри вполголоса обсуждали, какой рунический круг помог бы наложить заговор на рвотный эффект, если, например, вставить его в чайник преподавателя зельеварения. В теории, конечно. Сложные заклинания перестали быть механической зубрёжкой — я ловила себя на том, что спорю мысленно с авторами учебников, ищу свои логические связки, в упор не принимаю их «так положено». Видимо, определённая доля адреналина от событий последних недель неплохо встряхивает мозг, даже если в остальном тело изнывает от усталости.       Но учёба была как укрытие. Как иллюзия стабильности. Потому что параллельно мы с мародёрами пытались найти хоть какие-то зацепки насчёт тех, кто на нас напал. Сириус тратил на это почти все вечера, и хотя делал вид, что просто балуется с выпусками всех местных газет в гостиной, я замечала, как у него сжимается челюсть, когда он ничего не находит. Джеймс, в свою очередь, иногда уходил с какими-то детьми больших шишек на променады и это наводило на мысли. Питер, как оказалось, мог быть довольно цепким, если дело касалось архивов. Только Ремус говорил, что надо подождать и не рыпаться.       — У нас есть мистер Иванов, — бросил он однажды. — Пусть он и копает. А вы не спецотряд.       Результат? Пшик. Либо слухи были настолько абсурдны, что их стоило немедленно записывать в сборник «100 лучших теорий заговора Хогвартса», либо никто реально ничего не знал. Когда я упомянула это отцу в письме, он ответил сухо: «Не лезь. Это моя территория». И хотя мне хотелось язвить про его склонность к драматичным репликам, я почему-то почувствовала не раздражение, а… облегчение. Отец и правда копал. Появлялся редко, но метко; передавал мне свитки, инструкции по Артефакторике, пару раз вытащил меня на кофе в маггловском Лондоне, который мы пили в промёрзшем переулке, сидя на старой скамейке, пока он объяснял, как работают руны защиты. Я всё ещё не привыкла называть его «отцом» без запинки. Всё ещё не верила до конца, что он тут, живой, с родным, чуть раздражённым, всегда занятым лицом.       А ещё были… мы. Я и Джеймс.       Ну, как «мы». После того, как мы поцеловались, чуть не умерли, и выжили — в этом порядке — началась фаза вежливого, сосредоточенного игнора. Не полный игнор, не тот, где ты прикидываешься мантией-невидимкой, а скорее: «мы просто оба очень заняты и вообще, видишь, у меня в руках книга». Он не поднимал эту тему. Я не поднимала эту тему. Зато я теперь знала, как неловко можно выглядеть человек, которому ты симпатична, когда он пытается не смотреть тебе на губы. Мы не обсуждали, значит, не было. Гениальная логика подростков.       Эридан доела мышу и, не мигая, с укором уставилась на меня.       — Ну чего ты, — промямлила я ей, потирая щёку о плечо. — Всё нормально.       Она хмыкнула — да-да, именно хмыкнула — и скрылась вглубь совятни, на своё любимое место под деревянной балкой. А я осталась одна, глядя в мутное зимнее окно. Снег за ним шёл хлопьями. Наступала та часть года, когда всё замирает, оборачивается хрустальной красотой. За узким окном тянулась метель, и белое марево иногда прорывалось яркими бликами — фонари на башнях то тонули в снегу, то выныривали обратно. Эридан стояла на жердочке поодаль, распушив крылья, и косилась на меня, пока я вытаскивала из сумки свернутый вчетверо лист. Почерк отца был узнаваемо резким.       «Женя,       Пишу из редакции Ежедневного пророка, где с утра до ночи приходится вылавливать из текста чужую бездарность. Можешь гордиться: твой отец всё ещё способен заставить главного редактора повысить голос на три октавы, когда я вычеркиваю из его передовицы очередное «всеобщее согласие» и заменяю его на «коллективное заблуждение». Вчера в курилке один стажёр сказал, что со мной работать невозможно. Это, по-моему, лучший комплимент за месяц.       Есть и побочные эффекты моей славы. Например, двадцатилетняя Рита Скитер, жучара, который залезет в ухо и будет там стучать лапками до скончания времён. Она уверена, что моё сердце — это свободная клетка в зоопарке, которую нужно немедленно занять. Я, конечно, ценю внимание, но предпочёл бы, чтобы её ум работал хотя бы на четверть того, как работают её локоны. Впрочем, наблюдать за её попытками обольстить меня в присутствии старшего корректора — почти достойная оплата за скучные утренние планёрки.       Теперь по делу. Твои «чумные доктора» достаточно интересная публика. Но, как это бывает в жизни, конкретики кот наплакал. Пара слухов о старых артефактах, невнятные истории про то, что они «не из наших краёв», и один совершенно безумный рассказ о том, что они якобы торгуют органами драконов на чёрном рынке (что, между прочим, экономически глупо). Я копну глубже, но, предупреждаю, такие типы умеют прятаться, особенно если у них есть крыша в Министерстве.       На Рождество заберу тебя к себе минимум на три дня. Не обсуждается. Мне нужен мини-отдых, и, как ты понимаешь, твоё присутствие — обязательное условие для того, чтобы я мог изобразить перед соседями пример заботливого отца. Приготовься к обильным ужинам, долгим разговорам и, возможно, к тому, что я попрошу тебя выкинуть из камина одного из моих чересчур настойчивых знакомых.       Хорошего окончания учебного года. Принеси хорошие оценки, Евгения.       Смотри в оба.       И.»       Читаю и ловлю себя на том, что в голосе отца на бумаге всё тот же ритм, что и вживую: чуть насмешливый, чуть снисходительный, с теми паузами, в которые удобно вставлять бровь вверх. И даже через почерк — аккуратный, но с этим его нарочито вытянутым «д» — сквозит самодовольство. В голове сразу встал образ: отец в мятой рубашке кидает чужие листы в корзину, а за его спиной взлетает давление у трёх сотрудников сразу. И ведь он этим гордится. На абзаце про Риту Скитер я даже прикусила губу, чтобы не засмеяться вслух. И папа, который явно получает удовольствие, описывая её так, чтобы я случайно представила сцену и почувствовала лёгкое «фу». А вот на части про «чумных докторов» настроение соскользнуло. Всё размыто, ничего толком не знает… Как будто мы поменялись местами, и теперь он пишет мне из той самой взрослой, сложной жизни, куда я всё время лезу без приглашения. Джеймс с Сириусом, конечно, не упустили шанса меня дожать. Сначала осторожно — «а он что, правда всё это время был в Лондоне?» — потом уже в открытую, с исконно мальчишеским азартом раскопать что-то до костей. Я, разумеется, выстроила стену из полунамёков и готовых реплик. Сказала, что мы с отцом просто потерялись в житейской, не героической, а тупо человеческой глуши, когда письма не доходят, а пути расходятся. Превратила всё в грустную, но безликую историю про «давно потерянных родственников», и следила, чтобы ни один мой взгляд не зацепился за тему попаданцев. Ремус отреагировал, как я и ожидала, достойно без перебивания, с трогательным умением слушать, взвешивая каждое сказанное слово. Питер, наоборот, переглядывался то с Джеймсом, то с Сириусом, явно не понимая, где в этой истории подвох, но подозревая, что подвох всё-таки есть. Сириус скептически щурился, но вопросов не задавал, видно, решил подождать, пока я сама проговорюсь. Джеймс же делал вид, что ему просто интересно, но до того подозрительно цыкал, что невозможно было поверить в это «просто».       В какой-то момент я поймала себя на том, что мне даже приятно: не внимание как таковое, а сам факт, что они тратят силы, чтобы понять. При этом я понимала: чем меньше они знают, тем лучше для всех. А значит, игра в «потерянную родню» продолжится, пока я не научусь врать настолько же правдоподобно, как отец.

***

      Рождественские каникулы подкрались незаметной, но очень ожидаемой наградой за всю учебную суету. Платформа девять и три четверти кипела, как котёл с зельем, который кто-то забыл помешивать. Пар тянулся к сводам, смешивался с шумом голосов, скрипом чемоданов и визгом сов в клетках. Я стояла с чемоданом у ног, придерживая клетку с Эридан, которая вела себя на редкость прилично, и наблюдала, как Джеймс Поттер пытается убедить всех нас в необходимости срочного, немедленного, безотлагательного визита к нему домой.       — Смотрите сами, — начал он, как будто мы были на переговорах. — Поезд идёт до Лондона, там нас встречает отец, и мы едем ко мне. Никаких крюков, никаких ночёвок на вокзале, просто тёплый дом, камин и мама, которая испечёт больше, чем мы способны съесть.       — Мы только что пережили учебный семестр, — заметил Ремус, зябко застёгивая ворот мантии. — И ты предлагаешь начать каникулы с твоей гиперактивной версии домашнего уюта?       — Не версия, а оригинал, — парировал Джеймс. — Лунатик, ты просто не видел, как мама подаёт рождественский ужин. Стол ломится, в камине огонь, папа рассказывает истории про школьные времена…       — О, мистер Флимонт знает толк в историях! — вставил Сириус совершенно житейски. Холод ему, казалось, только снился: он уверенно отказывался от шапки, а шарф и того — бесформенной тяжестью лежал на плечах, уже порядком припорошенный снегом. — Ладно, признаю, прошлый раз было не так плохо. Даже уютно.       — «Не так плохо» — это всё, чего я могу добиться от Блэка, — вздохнул Джеймс. — А ты?       Я пожала плечами, пока Поттер сыпал на меня опасливым выжиданием исподлобья.       — Я вообще-то собиралась на пару дней отоспаться, но… — я выразительно посмотрела на Блэка, — перспектива увидеть, как вы двое в очередной раз спорите, кто первый съест всё печенье, а в итоге заталкиваете его друг другу в горло, стоит того, чтобы изменить планы.       — Это не спор, — обиделся Джеймс. — Это естественный ход событий.       — Естественный, если ты за столом, — пробормотал Ремус.       Питер всё это время молчал, но стоило Джеймсу сказать «печенье», он заметно оживился:       — А твоя мама делает тот же пирог с мясом, что в прошлом году?       — Тот самый, Пит, — торжественно отвесил Джеймс. — И если ты поедешь с нами, у тебя будет шанс отстоять свою долю!       — Значит, мы едем, — заключил Сириус.       — Отлично, — Джеймс довольно потер руки и расплылся в самодовольной улыбке, в которой было и «я знал, что вы все поддадитесь», и чуть-чуть искренней радости. — Тогда прямо с вокзала — ко мне. Отец уже в курсе, кстати.       — В курсе, что нас пятеро? — уточнила я.       — Да, — Джеймс хмыкнул. — Он сказал, что это «интересный способ провести выходные». Я решил, что это согласие.       Пар от поезда снова окутал нас, и мы двинулись к дверям вагона, таща за собой все наши обременительные пожитки. Я поймала себя на том, что впервые за долгое время мне совсем не хотелось разъезжаться по разным адресам. Было приятно знать, что нас ждёт одно место и один стол, за которым всем хватит места…       По приезду на перроне стоял лёгкий декабрьский туман, который облеплял волосы мелкой влагой и превращал чужие лица в смазанные силуэты. Джеймс шагал впереди, как локомотив, таща за собой Сириуса, Ремуса, Питера и меня, и махал рукой кому-то за толпой родителей.       Мистер Поттер встретил нас на вокзале, хотя едва ли мы были делегацией с дипломатической миссией. Высокий, смуглый, подтянутый, в длинном кашемировом пальто, он лишь слегка приподнял косматые брови, когда из-за плеча сына один за другим показались Сириус, Ремус, Питер… и я с клеткой, из которой Эридан сверлила его внимательным янтарным взглядом.       — Ты говорил, что едут друзья, — заметил мужчина. — Но не уточнил, что это почти взвод.       — Это компактная версия, — парировал Джеймс, забирая у меня чемодан. — Пап, это Юджин Джонс!       — Замечательное звонкое имя. Рад познакомиться, юная леди.       Я отвесила вежливое согласие, неловко потупив взгляд. Чего греха таить, Флимонт Поттер оказался весёлым и хорошим собой мужчиной. По крайней мере, практика показала, что Джеймс унаследовал от своего отца весьма и весьма многое. По дороге в машину (а у Поттеров, как оказалось, была самый обычный маггловский автомобиль, пусть и с внутренностями, явно подлатанными магией), Сириус и Джеймс наперебой спорили о том, кто первый доберётся до камина. Питер всё время оглядывался на улицы, надеялся запомнить маршрут, а Ремус сидел рядом со мной и почти не говорил, просто поглядывал — то на меня, то на Эридан, то на заднее зеркало, где отражался строгий профиль мистера Поттера — с благородной сединой на висках и ухоженными усами, которые он явно любил подчёркивать в жестах. Голос у него был бархатный, и каждое слово он произносил с вычурным торжеством, подобно старому доброму анекдоту, развязка которого известна каждому.       Дом Поттеров оказался вовсе не той идеализированной крепостью, которую я зачем-то себе представляла. Не вылизанный особняк с парком, не поместье с бесконечными окнами, а большой, добротный, но очень живой дом. Кирпичи тёплого красноватого цвета, кое-где уже прихваченные мхом, тёмно-сланцевая крыша, и на ней местами лежал снег, будто белые ладони аккуратно прикрыли дом от ветра. Двор был просторный, но не величественный: низкий забор, пара яблонь, которые сейчас стояли голыми и чёрными карандашными линиями на белой бумаге, а чуть дальше — поле, уходящее в холм. Ни пафоса, ни дворянских замашек. Всё очень по-английски: неброско, но со вкусом, и с тем уютом, который невозможно нарисовать специально, он появляется только из десятилетий правильной, сердечной жизни внутри стен. Я стояла у кованых ворот и смотрела. Почему-то хотелось верить, что в этом доме нет места войне, ни большой, ни маленькой. Славно, если бы весь мир с его кровавыми катастрофами обходил Поттеров по дуге. Иллюзия, конечно. Но, чёрт возьми, приятная иллюзия.       И тут я вспомнила, как буквально четыре месяца назад мы с Джеймсом едва не перегрызали друг другу глотки. Он раздражал меня своим самодовольством, как лишний камешек в ботинке. А теперь я заделалась в подружки, кукую у его дома. Если бы кто-нибудь сказал мне это в сентябре, я бы посмеялась и, возможно, обозвала его клиническим фантазёром. Я вдруг почувствовала, что сама себе немного не верю. Как так вышло? Кто я в этой истории? Случайный свидетель? Нелепая вставка в чужой сценарий? Ирония всплыла сама собой, как кислый пузырь: дочь сюжета ли я или же дитя порока? Тьфу, плохой из меня Борис Моисеев.       Внутри дом Поттеров оказался ещё более комфортным, чем снаружи. Первое, что ударило в нос, — аромат тушёного мяса с розмарином и хлеба. Настоящего хлеба, не того кирпича из ларька у дома в Екатеринбурге, который можно использовать как оружие, а хлеба мягкого, с золотистой корочкой. Я вдруг поймала себя на том, что хочу просто вдохнуть и раствориться в этом запахе.       Гостиная встретила нас вязаными пледами на диване, старыми фотографиями в рамках и какой-то общей готовностью к шуму. Здесь не боялись, что мы снесём вазу или опрокинем канделябр. Здесь наверняка ждали, что ввалится толпа подростков и разнесёт всё на своём пути, а потом будут смеяться и разливать горячий шоколад.       Юфимия Поттер вышла навстречу сама. Высокая, стройная, с мягкими глазами и волосами, собранными в пучок, из которого постоянно выбивались непослушные чёрные пряди. Она улыбалась так, будто я была не новой знакомой её сына, а старой соседской девочкой, которую они видели тысячу раз.       — Лапушка! — она обняла сына так, что у того защёлкали рёбра. — И вы, ребята! Проходите, проходите! Снимайте обувь, вешайте пальто… О, кто у нас тут? — она склонилась к Эридан. — Какая красавица.       — Это Эридан, — пояснила я, ощущая, как щёки покалывает после незначительного пребывания на морозе. — И да, она знает, что красотка.       — Отлично, столь прелестные существа обязаны знать, что они красавицы, — заметила миссис Поттер и с приязненной теплотой охнула, в полной мере обмозговав моё присутствие: — Так вот ты какая. Джеймс всё писал, писал: «Юджин то, Юджин это». Мы уже даже забыли, что когда-то в его письмах мелькало имя Лили.       Я чуть не поперхнулась воздухом. Джим, между прочим, тоже. Он кашлянул, сделал вид, что поправляет очки, но уши у него вспыхнули так, что я невольно хмыкнула.       — Мам, — протянул он с обречённостью приговорённого, — мы же договаривались, что не будем…       — Мы договаривались только о том, что я не покажу Юджин твою детскую фотографию в мантии отца, — перебила Юфимия невозмутимо. — Остальное вне сделки.       Мы сели за стол, и ужин оказался таким, что даже все кулинарные прелести Хогвартса потеряли всякую значимость в моей голове. Запечённая курица, овощи, соус, тёплый хлеб, пирог на десерт. Но вкуснее всего были не блюда, а разговоры.       Юфимия вспоминала, как Джеймс в детстве пытался летать на метле, перевязанной к стулу, и врезался прямо в шкаф. Джеймс краснел, перебивал, пытался переводить тему, но это выглядело только комичнее. Флимонт вставлял комментарии вроде: «да, шкаф до сих пор косится на него с укором» или «хорошо, что тогда не додумался привязать себя к камину, иначе пришлось бы расширять дымоход».       А я сидела и слушала. И ловила странное ощущение: я точно попала в чужой сон. В доме, где любят, где смеются, где дразнят друг друга не для того, чтобы уязвить, а чтобы ещё раз подтвердить: мы свои, мы семья.       После ужина мужчины почти синхронно поднялись из-за стола — Флимонт с предложением «освежить память одной старой бутылкой», Джеймс с нарочито рассеянным видом, но, судя по тому, как он косился на отца, явно с намерением не дать тому сказать лишнего. Сириус, разумеется, пошёл за ними.       Юфимия, напротив, мягко предложила мне остаться и пройти на кухню попить чаю. Кухня Поттеров была просторной, но не вычурной: кремовые стены, у арки кресла с высокими спинками, на одно из них меня и усадила миссис Поттер. Чайник на журнальном столике пыхтел с каким-то размеренным уютом. На полке поодаль обнаружился детский снимок Джеймса в огромных очках — явно театральных, потому что занимали пол-лица.       — Понимаешь, — начала Юфимия, наливая мне чай, — Джеймс у нас… долгожданный. Очень долгожданный. Когда он появился, мы, наверное, в какой-то момент перестали различать, где заканчивается любовь и начинается баловство.       Я кивнула, делая глоток. Зелёный чай отдавал какими-то цветочными нотками. Приятная нега коснулась плеч и я сдержалась, дабы не уронить голову на спинку, сползая тюфяком вдоль кресла.       — Он, конечно, вырос умным и добрым, — продолжала Юфимия, сконфуженно зардевшись, — но временами я вижу в нём… знаешь, такую уверенность, что он всегда прав. Это, боюсь, от нас с Флимонтом пошло. Мы слишком часто соглашались с ним в детстве.       — Думаю, он умеет признавать ошибки, — сказала я, осторожно подбирая слова. — Не через предварительную мясорубку, но…       — Да, — Юфимия чуть улыбнулась, — но редко, только если это не задевает его самолюбие.       Она поставила чашку и посмотрела на меня чуть внимательнее, без намёка на допрос. С искренним, девичьим любопытством.       — Джеймс не часто приводит сюда кого-то, кроме своей компании, — заметила она с подначкой. — Тем более девушек.       — Я… — я запнулась, решив, что уточнение про «не девушку» сейчас будет звучать почти как оправдание. — Мы напарники по глупым авантюрам. Так что я, можно сказать, полноправное дополнение к компании.       Юфимия тихо рассмеялась.       — Поверь, иногда именно из этого и вырастают лучшие союзы. Неважно, дружеские или что-то больше. Главное, чтобы человек рядом умел и поддержать, и вовремя сказать правду. А такого как мой сын… Мерлин, уж я то знаю, что на место приходится ставить!       Она говорила спокойно, без намёков и давления. Но в голосе был тот оттенок, который оставляет в памяти длинный шлейф осознания: тебя не столько оценивают, сколько взвешивают на каких-то особенных весах, где измеряется характер.       — Кстати, — Юфимия поставила чайник обратно на подставку и чуть лукаво мне подмигнула. — Я не шутила. Джим ведь писал о тебе в письмах.       Я моргнула.       — Правда?       — Ну да. Сначала как о «кое-какой боевой подруге»! — она изобразила пальцами в воздухе кавычки. — Потом в каждом письме то «Юджин придумала», то «Юджин спасла», то «Юджин вляпалась, но мы вытащили».       Я не знала, куда деть взгляд, поэтому уставилась на зеленоватую рябь чая в кружке.       — Знаешь, — продолжала она, — было время, когда в письмах мелькало другое имя. Лили. Но вот уже давно… — Юфимия чуть пожала плечами. — От слова совсем. Зато теперь «Юджин то, Юджин это».       — Может, просто обстоятельства, — выдавила я, чувствуя, как уголки губ предательски дёрнулись в полуулыбке. Болезненный укол иглой застрял в висках: удивительно, как-то, чего мы с Джеймсом всячески избегали и отказывались предавать осознанию, филигранно разбиралось его родительницей.       Миссис Поттер наблюдала с любознательным ожиданием. Улыбалась моим реакциям, своим мыслям, и не скупилась на всепонимающие материнские кивки.       — Обстоятельства, да.       Она откинулась на спинку кресла, добавив мягче:       — Не переживай, я не из тех матерей, которые начинают строить теории за ужином. Но… мне нравится, что у него есть кто-то, с кем он может быть таким.       Я улыбнулась с неподдельной радостью. Джеймсу повезло с мамой. Настолько понимающий, анализирующий, добрый человек! Я точно оказалась в сказочном рассказе; неужто такие родители существовали в реальной жизни?       Юфимия вернула улыбку. Покрутила в руках дужку миниатюрной фарфоровой чашки.       — Надеюсь, это не последний раз, когда ты гостишь у нас, Юджин!       Комната, в которой меня поселили, была светлой и — как это ни банально — тёплой. Не в смысле температуры, а в том, как всё здесь было устроено: кресло-качалка у окна с пледом, который явно не покупали в магазине, а вязали, пока ждали кого-то из поездки; полка с книгами, среди которых вперемешку стояли романы, альбомы и старые магические справочники; подоконник, заваленный сухоцветами в вазах. Даже кровать — аккуратная, с высоким изголовьем и пуховым одеялом, которое едва не поглотило меня, когда я на него села.       В доме Поттеров всё было по-другому. У нас с Никой никогда не было этой мягкой, почти незаметной заботы, когда тебя обступает уют, потому что кто-то намеренно делает его для тебя. Отец мог появиться раз в полгода, привезти диковинный подарок, рассказать невероятную историю и исчезнуть. Мама, при всей моей любви, в силу скверной привычки подавлять эмоции, превращалась в пороховую бочку и радовала штилем нрава лишь изредка. Здесь же, казалось, каждую мелочь подбирали, думая о том, чтобы тебе было хорошо сейчас. Не от праздника к празднику, не раз в год — а просто так. Удивительно, но это сравнение не только уязвляло память. Оно также резво отрезало волны ностальгии по дому.       Я покосилась в сторону окна, будучи уже в пижаме, и думала, что, может, не зря согласилась сюда приехать. Может, мне действительно полезно иногда видеть, как это выглядит — когда семья живёт не только воспоминаниями и долгами, но и сегодняшним днём.       Дверь распахнулась без стука.       — Нашёл тебя! — объявил Джеймс, ввалившись в комнату с видом победителя. Он уже успел облачиться в полосатую красную пижаму.       — Я вообще-то думаю, — заметила я, не успев даже встать. Нахмурилась.       — А я развлекаю, — отозвался друг, подхватывая первую попавшуюся подушку с кресла.       — Не смей, — предупредила я, но друг уже швырнул в меня пухастую тварь, от которой я едва не навернулась с кровати.       — Месть за разговор с мамой! — зашёлся смехом Джеймс пока я, вооружившись одеялом и своей подушкой, контратаковала.       Подушка встретилась с его плечом с таким звуком, будто я вырубила противника в уличной драке. Я победоносно вскинулась:       — Это за то, что ты не удосужился меня предупредить! — я замахала своей «пушкой» ещё раз, но Джеймс нырнул под удар, смеясь в полный голос, и уже в следующую секунду оказался возле кровати.       — О чём? — нарочито невинно пропел он, а я всё ещё чувствовала странный жар сконфуженности от того, как его мать, абсолютно спокойно, без лишних слов, сдала его с потрохами. «Юджин то, Юджин это» — эхом крутилось в голове.       — Не строй из себя! — я снова запустила в него подушку. — О том, что твоя мама поведёт меня пить чай один на один!       Поттер поймал снаряд на лету, как если бы ловил снитч. И, что хуже всего, использовал моё же оружие против меня. Я успела только взвизгнуть, когда на меня обрушился настоящий пуховой шквал.       — Лапушка! — задохнувшись от смеха, я попыталась отбиться, но он давил, оправдывая имя безжалостного капитана команды. — Ты ведёшь себя как ребёнок!       — Я — ребёнок! — парировал тот, задыхаясь от собственного хохота. — Я — любимый избалованный ребёнок!       Поттер так умело отбивал каждый мой удар, что в какой-то момент я просто рухнула на кровать, прижав подушку к лицу, чтобы не смеяться слишком громко. А Джеймс, кажется, решил, что победил. Он торжественно плюхнулся рядом, распластавшись и раскинув руки, как после великой битвы.       — Всё, конец. Ты повержена.       Дыхание сперло. Поттер едва ли не плевался от собственной важности в потолок.       — Я просто решила, что с тобой спорить — себе дороже, — хмыкнула, приоткрывая один глаз и отодвигая настрадавшуюся подушку. — В следующий раз пущу в ход слёзы.       — Это уже запрещённое оружие, — фальшиво возмутился он. — С этим даже международная конвенция по защите волшебников согласится.       Я рассмеялась и только тогда заметила, как его волосы торчали во все стороны, а очки съехали на кончик носа. Совершенно нелепый вид, и всё же… уже по-настоящему родной.       — Ладно, — Джеймс перевернулся на бок и ткнул меня в плечо локтем. — Мир?       — Мир, — я отвесила вялый кивок, но подушку из рук не выпустила. На всякий случай.       И мир наступил, лёгкий и беспечный, как бывало раньше. Мы просто продолжили. Как будто кто-то нажал на паузу в самом важном моменте фильма, а потом перемотал на привычную комедию. Мы вернулись к подушным боям, к дурацким шуткам, к «лапушкам» и «идиотам». Всё встало на свои круги. Мы заключили мир. Но какая это была странная и хрупкая капитуляция. Мы негласно договорились не замечать неугодное, решив, что если не смотреть, то этого и нет. А я боялась, что однажды мы оба провалимся в болото с головой, и тогда уже будет поздно спрашивать, что же он на самом деле почувствовал тогда, в гостиной, прижимаясь ко мне и настойчиво впиваясь в губы.

***

      Ночь у Поттеров прошла как в раю. Естественно, если не брать в расчёт паскуду-Джима, мастерски норовящего довести меня до дверей Мунго. Тот ещё долго не спешил уходить из моей гостевой комнатки, полоща мне мозги: то погляди на мою метлу, то поделись мнением о во-о-он том свитере пятилетней давности, то попроси своего отца подогнать автограф, а то, глядишь, в спальне над кроватью вешать нечего. В общем, компанейский вечер в родовом гнезде Поттеров, плавно перетекающий в утро, был прелестным. А потуги Джеймса посвятить меня во всю его домашнюю утварь даже в каком-то смысле умиляли.       В любом случае, на утро Флимонт наотрез отказался пускать меня в свободное плавание и под свою ответственность подвёз к воротам пансионата. Дорога выдалась не слишком длинная, но не для людей со слабой вестибуляркой: свойственные лесам ухабы Мистер Поттер преодолевал с нездоровым азартом. Пока меня, наспех пристегнутую, едва ли не телепало вдоль всего заднего сидения. «Аурелия» — так названный семейством старый, но верный «Форд Англия», пропитанный насквозь магией и заклинаниями неуязвимости — подпрыгивала на кочках, как взбрыкивающая кобыла. Каждый такой прыжок отдавался в висках. За окном проплывал пейзаж: бесконечная стена чахлого сосняка, чуть ли не специально высаженного каким-то министерским чинушей, помешанным на унынии. Слякоть, поднятая колесами, стелилась по обочине ржавым саваном, лениво и нехотя рассеиваясь в утреннем воздухе, густом от хвои и влаги.       Я смотрела на затылок Флимонта, на его уверенные руки на руле, выворачивающие машину в страшные пируэты. Он вел машину так же, как делал всё — с безмятежной, почти оскорбительной компетентностью, не оставляя мирозданию ни шанса на спокойное существование. Это было тошнотворно НЕ обнадеживающе. По крайней мере, я знаю, что стоит ожидать, если мне когда-нибудь посчастливиться делить транспорт под предводительством Джеймса. Уж что-что, но этот навык он точно должен был унаследовать.       Мы миновали старую вырубку, где кривые, укрытые полотном снега пни торчали из земли. Разумеется, Флимонт не знал координаты моей малой родины. И не думаю, что Геральд будет так уж сильно мне благодарен за своевременное рассекречивание. Оттого я на одной лишь скупой памяти отдавала мужчине команды: тут направо, тут левее, а тут-Христа-Ради-не-в-кювет.       И вот, небесного цвета Аурелия Поттер с визгом тормозов, больше похожим на предсмертный хрип, резко свернула с основной, и без того условной дороги на едва заметную колею, ведущую вглубь чащи. Последние пятьсот метров. Воздух в салоне стал гуще, запахло не просто сосной, а именно тем, что Норма пафосно называла «ароматом родового гнезда» — смесью влажной земли, грибной прели и вечного запаха остывшей печной золы.       Флимонт заглушил мотор. Грохот сменился оглушительной, давящей тишиной.       — Ну что ж, — сказал он, обернувшись с радостным известием: — Довёз тебя мистер Поттер в целости и сохранности, а? Глядишь, Джеймс не будет верещать!       Я криво улыбнулась. Икнула, дрожащими руками пытаясь расправиться с мудрёным ремнём безопасности. Укачало меня, чего таить, мама не горюй.       — Мистер Поттер, вы где так научились водить?       Слетевшее с моих губ блеяние отчего-то привело Флимонта в восторг: он расхохотался так звонко, что я аж дёрнулась, точно он в качестве наглядной демонстрации водительского навыка собирался меня обратно в Хогвартс отослать.       — Где, говоришь? Да в том же месте, где учатся все честные парни — на улицах Лондона, в сорок девятом году! — он гордо вскинул подбородок, мечтательно подмигивая в зеркало переднего вида. — Тогда дороги были такие, что кочки сами собой считались элементами вождения.       Я наконец-то освободилась из плена ремня и чуть не въехалась лбом в кресло напротив.       — Вы, выходит, всю жизнь тренировались именно вот так — с целью довести пассажира до предынсультного состояния?       — Ах, это ты ещё мягко отделалась! — с удовольствием заявил Флимонт и щёлкнул пальцами. — Вот помню, как вёз я как-то девушку по работе… Элеанор. Прекрасная барышня, но с желудком явно нежнее, чем у тебя. Мы не успели доехать до Чаринг-Кросс, как она… — он многозначительно замолчал, покосившись на меня.       — Боже, — простонала я, прикрыв лицо руками, — пожалуйста, мистер Поттер, умоляю: остановитесь. Мне и так хреново.       Он прыснул, довольный, как ребёнок, сорвавший важное собрание.       — Ну, я предупредил! — и чуть мягче добавил: — А я ведь тогда думал, что девчонка меня просто возненавидела… оказалось, если бы мы тогда не сбили — ну, повело машину — Гэрри, они бы не познакомились! Элеанор и Гэрри, представляешь! А потом через три года ребятишек нянчили…       Я заморгала. Сомнительно покивала, покосившись в клетку Эридан. Сова хлопала глазами в первобытном ужасе, не меньше моего.       — Так что держись, Юджин, — подытожил Флимонт, разворачиваясь к двери. — Сначала думаешь: «вот оно, погибель!» А потом оборачиваешься, и понимаешь, что это было началом чего-то хорошего.       Я с шумом выдохнула. Да, я примерно при таком сценарном раскладе в этот мир и выпала…       — Спасибо, мистер Поттер, — пробормотала я, выбравшись из машины, — но на всякий случай… в следующий раз я иду пешком.       Поттер расхохотался без малейшего намёка на обиду: отвесил важный кивок, на прощание потрепал меня по сползшей набекрень шапке и был таков.       Я вздохнула, повела плечом. Зажмурилась, прислушиваясь к шуму удаляющейся машины. Открыла глаза и вдруг поняла, что сердце почему-то бешено колотится. Пансион Геральда Уэйна выглядел так, будто его строили не люди, а какие-то упрямые каменные великаны: массивные серые стены, высокие узкие окна, чугунные решётки, всё строго, холодно, с намёком на «веди себя прилично, дитя, иначе расплачусь». Двор был геометрически вылизан — дорожки из плиток, как линейкой проведённые, клумбы по углам, лысые деревья с комьями заботливого снега. Красота, если вы любите симметрию и военную дисциплину в садоводстве. Лично мне всегда казалось, что газоны тут подстригают маньяки с линейкой и уровнем в руках.       Я скинула сумку на землю и хмыкнула:       — Ну привет, дорогая моя коммунальная клетка. Соскучилась, — и самой стало смешно, что я это сказала вслух.       Скучала так, что даже затекшее плечо и ремень сумки, врезавшийся в ладонь, казались до смешного уютными.       На крыльце, оказалось, помимо елового лапника, уже поджидала Норма — неизменно рыжая, строгая, с готовностью отчитать за промах. Летом мы с ней едва ли не цеплялись друг другу в патлы. Но я улыбнулась, махнув ладонью. Потому что без неё это место было бы не тем.       — Юджин, — коротко бросила она, стоило мне топнуть ногой о порог,       — Норма, — важно кивнула я. Уголки губ сами поползли вверх.       Как же не хватало мне… этого всего. Строгого взгляда, скрипучих дверей, собственной идиотской привычки бормотать шутки в пустой коридор, чтобы не было так тихо. Я шагнула через порог — и меня встретил горячий воздух, запах старых досок и то самое чувство, от которого щемит под рёбрами:       Я дома.       Внутри… ах, внутри — это отдельная песня. Потолки высокие, лестницы деревянные, скрипучие, так что по ночам невозможно подкрасться незаметно: шаг — и вся общага знает, что ты пошла за печеньем. Стены обшарпанные, кое-где штукатурка держится на честном слове, но под этим облупившимся видом — свой шарм. Как будто каждая трещина хранит секреты всех студентов за последние лет сто. Мебель — тяжёлая, деревянная, явно пережила уже три войны и пятнадцать ремонтов. На подоконниках вечно стоят кружки, которые «никто» не оставлял, и чьи-то шарфы, забытые ещё прошлой осенью. Полы стерты до дыр, но приятно холодили босые ноги.       И вот в этом всём, в этой смеси строгости и домашнего бардака, было что-то родное. Словно здание ворчало, как старая бабка: «Ну что, опять приперлась? Опять будешь меня царапать своими сапогами? Ну ладно, заходи, не топчись на пороге». Геральд Уэйн возник перед моим раскрасневшимся носом собственной персоной — старик, который умудрился построить здесь не просто пансион, а целый оазис для таких же потеряшек, как я. Худой, длинный, как старый гвоздь, но глаза светятся, и в них та самая вечная искра: и что, что конец света? Карточная партия должна быть доиграна!       — А вот и наша беглянка, — прогудел он торжественно. — Я уж думал, ты забыла дорогу. Мэттью и Камилла прибыли ещё вчера!       — Какое там, — выдохнула я, скидывая сумку, — как я могла не проверить, не развалились ли твои сараи без меня? Ну знаешь, приехала инспекцией: поджечь тут, взорвать там… всё как обычно.       Старик хохотнул так громко, что я сама засмеялась: настоящий гром, катящийся по коридорам.       — Ох, хулиганьё, если бы ты знала, как я скучал по твоим угрозам. Моё сердце ещё держится, спасибо за заботу.       — А как оно, кстати? — я прищурилась шутливым коршуном. — В смысле сердце. Не скрипит, не барахлит? Ты ж, дед, главное, не вздумай помирать! Геральд снова рассмеялся, махнул рукой на мои тщедушные угрозы:       — Видишь, хожу, дышу, ругаюсь на учеников — значит, живее всех живых.       И тут сверху раздались тяжёлые шаги. Я подняла голову: аккурат и по лестнице уже спускался Максим Гордеев.       — Ну-ну, кого я вижу! — протянул он и даже не дал мне слова сказать: подлетел, подхватил на руки, точно я не весила ни грамма, и закружил посреди холла.       — Максим! — завизжала я, вцепившись в его плечи. — Поставь меня на землю, или клянусь, вырву тебе бороду клочьями!       — Эх, Женька, — он смеялся в голос, — вернулась, а всё такая же злая. Совсем не изменилась! Даже легче стала, может, плохо кормили в Хогвартсе? Надо срочно откармливать!       — Ещё один поворот вокруг оси и я сбегу назад к Поттерам! — огрызнулась я, но улыбка не сходила с лица. Потому что это был он. Мой наставник, мой Гордеев, чья забота когда-то заменяла мне всё, чего так не хватало. Отцовская фигура, только ожесточенно обернутая в дисциплину боя и сопливые бульварные романы.       Он наконец поставил меня на пол, хлопнул по плечу так, что я чуть не кувыркнулась:       — Наконец-то! А то я уж заскучать успел.       И у меня к горлу подкатил предательский ком. Но я только фыркнула:       — Подотри нос, старый, за каникулы успею надоесть.       Гордеев покривил носом, точно собирался чихнуть, но вместо этого вдруг расправил массивные руки, в развороте хватая меня за шею и беря в захват. Локти надавили на гортань, а я задушено и невпечатлённо просипела:       — Боже…       — Чё втыкаешь?!       Я протестующе мотнула головой, затылком упираясь в чужое плечо. С кряхтящим таким намёком под нестройный смех Геральда уведомила:       — Будь так ласков, отпусти.       — Может, любезен?       Стоило мужчине ослабить хватку, как я, гарпией цепляясь за чужое запястье и судорожно то выворачивая, захохотала.       — Да откуда в тебе этой любезности взяться!       В общем, другого приветствия я и не ожидала. Гордеев ещё какое-то время поизмывался надо мной, попытался сломать ребро, подкинул клетку с заметавшейся Эридан; в общем, план на день перевыполнил. И лишь после этих предварительных экзекуций меня отпустили в комнату до обеда.       Я толкнула дверь бедром. Поморщившись вековому скрипу не смазанных механизмов, оттянула воротник свитера свободной рукой. Сквозняк тут же ударил в лицо, и волосы прилипли ко лбу. Запахи пробрали обоняние: мать их, так, как будто я вошла не в комнату, а в консервированную банку воспоминаний. Чернила, лаванда из саше у окна, старая древесина, и ещё — мой дурацкий спрей с запахом клубники, которым я летом пыталась замаскировать запах перегара. Всё разом. В носу защекотало, захотелось чихнуть и заржать одновременно.       Я застыла. Флешбеки влупили по башке, как кирпич: жаркое лето, ночи, когда мы с Камиллой не спали и болтали обо всём подряд, мои каракули на её тетрадях, её упрямые попытки заставить меня учить хоть что-то, глупый хохот под утро. Подушки, пахнущие ромашками. Я поставила сумку, и ремень резанул ладонь — кожа белая, вдавленный след, мелкая боль. Я не обратила и доли должного внимания, зачарованная моментом.       Моя кровать была без сучка и задоринки заправлена, что указывало на явное вмешательство её-строгости-Нормы и преданных домашних эльфов. Однако на тумбочке осталась нетронутая перекосившаяся башня из книг. На стене пылился кривой плакат-календарь, который никто так и не удосужился перевернуть до декабря. Всё на местах. Каждая пылинка.       — Ты вернулась.       Я дёрнулась, сердце ухнуло куда-то в живот. Камилла Леруа собственной персоной. Она сидела на своей кровати, свесив ноги; волосы пребывали в знакомом беспорядке. Зелень глаз сверкнула сердитым выжиданием. Испанская бестия не в расположении духа?       — Ну да, — выдавила я, стараясь держать лицо. — Я, типа, тут тоже жила.       — Я думала, ты сбежишь к Поттерам, — железно припечатала та. — Ну, Мэттью сказал, что ты решила начать каникулы у них.       Вот, блин. Началось. С порога. Я не сдержалась от едкости:       — Камилла, серьёзно? Мы с этого начинаем?       Она вскинула руки:       — Claro que sí! Ты же не понимаешь! Думала, у тебя в башке хоть что-то щёлкнет! Ан нет! Всё время, как на тебя ни взгляну, вьются твои мальчики: Поттер, Блэк, Люпин, даже Петтигрю, madre de Dios… ты лезешь туда, куда не надо!       Я скрестила руки на груди, и локоть больно уткнулся в дверную арку — чертова неудачная поза.       — Во-первых, не называй их «мои мальчики». Они не мои. Во-вторых, мы это уже обсуждали. И, казалось, позиции обозначили весьма чётко. Чего же ты по прошествии стольких месяцев решила повторить шоу?       — ¡Maldita estúpida! — выдала она так, что у меня аж уши заложило. — Ты думаешь, что можешь менять сюжет, как хочешь. А потом всё развалится!       — Бля, Камилла! — у меня сорвалось, — продолжишь так орать, единственное, что тут развалится — это потолки! А если ты ещё раз так выругаешься на своём испанском, я тоже начну на русском, поняла? И ты вообще ничего не въедешь. Будем сидеть и изощрятся на родном, как Наполеон и Сталин в психушке!       Мы замолчали. Она сверлила меня глазами, я её. Где-то в коридоре стукнули двери, кто-то засмеялся. Низкий потолок как никогда сильно давил на глаза.       Леруа вздохнула. Плечи опустились.       — Я скучала, знаешь? Летом… ты была моей семьёй. А потом в Хогвартсе я увидела, как ты… не знаю, синдром главного героя схватила. И я испугалась.       Это ударило сильнее любого её «¡Maldita estúpida!». Я моргнула, потому что осознание глупости ситуации пробрало до глубины сердца, пересчитало рёбра, сжало лёгкие в тиски, да вырвалось одной единственной фразой:       — А я скучала по тебе, дура, — я без отлагательств рухнула на чужую кровать, и пружины жалобно пискнули. — Ты меня бесишь, да. Орущая, драматичная, испанский словарь ненормативной лексики. Но заканчивать общение из-за разных взглядов… боже, я же не пожиратель!       Она улыбнулась краем губ. Потом вдруг по-детски боднула меня плечом. Смуглая кожа загорелась здоровым румянцем.       — Ты не ненавидишь меня?       — Чу-у-уточку за истеричность, — я фыркнула, интуитивно уходя от подзатыльника. Пальцы Леруа схватили воздух, а сама она насупилась. — А так… не знаю, глупость это всё. Ты можешь жить свою жизнь, я свою. Но это не значит, что нам нужно поучать друг друга и пытаться втравить какую-то свою истину.       — Боже, какой ты пафосный панк…       Я возмутилась:       — Чего-о?       — В тебе всегда было столько нравоучений?       — Конечно! Дочь своего отца!       Я ударила себя кулаком в грудь. Расправила плечи, пока Камилла, разразившись смехом, уронила лохматую голову мне в район ключицы. Я чувствовала тепло её кожи, и как у меня внутри щёлкнуло спокойствие. Накрыло долгожданной лавиной, из которой не следовала необходимость мыслительных процессов: что? Где? Когда? И почему Лорд Волдеморт не может вежливо издохнуть?       — Ладно, — Камилла покосилась на меня, — мир.       — Это ты так снисхождение мне своё показала?       Я потрепала подругу по голове. Та шикнула, стоило моим пальцам запутаться в непослушных кудрях.       — Дура, я только их расчесала!       — А кусты принято стричь!..       Камилла взвыла, взбешённо хватая меня за ворот. И, не обращая никакого внимания на мой раскатистый смех, попыталась плюнуть в глаз. Судя по всему, за прошедшее время опыт баталий с существами на редкость противными был только у меня, потому что Леруа оступилась и съехала задницей с кровати аккурат на скрипящий пол. Я упала следом, самозабвенно вытирая слёзы хохота.       Я обмахивалась первой попавшейся ерундой — блокнотом Камиллы, так удачно свалившимся вместе с нами. Сама же подруга абсолютно беззлобно буркнула:       — Дура.       За обедом было ощущение, будто в комнату свалился маленький совет ООН, только с более странной повесткой. Скатерть в крошках, чайники шипят, тарелки не успевают остывать — и вокруг стола собираются люди, у которых общего ровно ничего, кроме того, что они все оказались в этой реальности, словно по чьей-то прихоти. Трое школьников в лице меня, Мэтта, и Ками, временно сбежавших с каторги под названием Хогвартс, и это само по себе странно. Мы вроде ещё дети, но сидим за столом, где взрослые обсуждают министерские интриги и проблемы попаданцев. Потом пришли грозная «боевая единица» в лице Максима и Ричарда. Если глянуть со стороны, то любой решит, что это два человека, способные разнести весь домик Уэйна голыми руками. И будут правы. Именно эти двое вбивали в нас азы выживания, и каждый мой шрам на коленях или разбитые костяшки пальцев носят их фамильную подпись. Но, чёрт возьми, я никогда не чувствовала себя под их присмотром по-настоящему уязвимой. Это как когда у тебя есть два старших брата, один учит стрелять, второй — бить так, чтобы не выбить себе же плечо. Геральд восседал в центре стола одновременно шутом и пророком. Глядел, внимал, да подначивал меня налегать на шоколадный пудинг. Норма, к счастью, воздержалась от «стройся!» посреди трапезы. В общем и целом, местная Бри Ван Де Камп была вполне в расположении духа. И Ву Йен. Ах да, Йен. Единственная девушка здесь, у которой нет магии. Сквиб в их терминологии, а если точнее — ходячее доказательство, что жизнь любит подкидывать пакости. Она всегда была немного в стороне, но что-то оставалось неизменным: она всё ещё была намерена выцарапать себе путь наружу.       А ещё были люди, которых я видела впервые, пусть и была наслышана ранее. Двое попаданцев, устроившиеся работать в Министерство. Один, Алексей Соколов, бывший инженер из Москвы: на вид обычный мужик с усами, но умудрился за полгода так втереться к местным бюрократам, что приносил пансиону новости быстрее, чем совы. Второй — Кристиан Майер, немец, математик, на чью голову можно было бы молиться как на оракул. Эти двое привнесли в наш стол прагматизм: еду, информацию, связи. Если Геральд был сердцем пансиона, то Соколов и Майер постепенно становились его руками.       И вот за этим столом, когда все жевали, смеялись и спорили, я вывалила правду. Решила, что оттягивать на сладкое не имеет смысла. Сказала, что мои предки отсюда. Что Ивановы — не фамилия-прикрытие, не придумка, а реальная ветка, уходящая вглубь этого мира. Что недавно я встретила отца. Живого, дышащего, работающего в Пророке и вовсю несущего родовой крест. В комнате сперва стало тише, чем бывает после оглушающего заклинания. Максим уставился на меня, как на взрывоопасный сундук, Ричард нахмурился. Камилла прикусила губу, будто боялась, что вырвется что-то слишком резкое.       А Геральд оживился так, что глаза у него заискрились, как у ребёнка, которому только что подарили новую головоломку. Для него это было не «о, бедная девочка, встретила отца», а «ключ! теория! новое объяснение того, что мы здесь!» Он почти подпрыгнул на месте, рассыпался в вопросах, в его голове щёлкали шестерёнки: может ли это значить, что «попаданство» — не случайность, а сбой в системе родов, корней, памяти? Йен загорелась ещё сильнее. Для неё моя история была как свет в тёмном тоннеле. Если мой род тут, значит, граница между мирами проницаемее, чем все думают. Значит, её положение — не тупик, а задача, у которой может быть решение. Ву Йен недолюбливала меня ранее, однако вдруг обернулась радостью, точно я сама стала этим решением, ходячим доказательством. И мне от этого было одновременно радостно и жутко.       Какой-то чертовски странный день…

***

      На следующий день я едва успела протереть глаза после полуденного сна, как дверь в пансион содрогнулась от удара. Треск, звон, гул — будто к нам вломился налоговый инспектор с отрядом авроров. В следующее мгновение в прихожую ворвалось нечто… вернее, нечто в количестве четырёх персон.       — Сюрприз! — голосил Сириус, несмотря на то, что мы все не страдали глухотой.       — Счастливого Рождества, Джонс! — вторил Джеймс.       Питер прятался за их плечами, держа какой-то пакет, а Ремус, как всегда, изображал приличие, но глаза у него блестели не хуже последнего идейного вдохновителя.       Норма возникла из воздуха, как надсмотрщица в аду. Я остановилась на полпути, наблюдая как стремительно краснеет Норма в халате поверх строгого платья (да, даже дома она носит строгие платья, ей бы на ПМЖ в викторианскую Англию).       — Это что за цирк?! — в тон воплям гаркнула она, на что трещины в штукатурке наверняка задрожали от вибраций. — Вы кто такие, и почему врываетесь в дом приличных людей, как к себе в конюшню?!       — Мы не «кто такие», а лучшие друзья Юджин Джонс! — гордо выпятился Джеймс.       — И принесли ей подарки!       — И болезни, шум, грязь на ботинках, — отчеканила Норма, уперев руки в бока. — Вон, у меня коврик, на нём написано «ОТРЯХНИ НОГИ». Вы читать умеете? Или вас в Хогвартсе сразу учат превращаться в блох, а буквы потом?!       Сириус прижал руку к сердцу. Оскорблённо схватился за красные после мороза щёки, выдавая это за первостепенное смущение:       — О, мэм, больно, как ножом.       — Я тебе сейчас покажу нож! — Норма сделала шаг вперёд, на что Мародёры синхронно попятились.       Я всё это время стояла в дверях гостиной, и заходилась смехом так, что чуть не упала. И кто их звал? Боже, мистер Поттер всё же ненадёжный персонаж, ему государственную тайну не доверяем! Так бессовестно и с потрохами сдать мой адрес — это надо уметь!       — О, ребята, как неожиданно и приятно. А ноги всё-таки отряхните. Норма — это наш Цербер. Нужно по её правилам.       — Она прекрасна! — Сириус театрально поклонился. — Можно, я буду её бояться официально?       — Нет, — отрезала Норма, окидывая меня убийственным взглядом с головы до пят. — Вы будете уважать правила чужого дома.       Я махнула им рукой:       — Ну проходите уже, пока она не вызвала на вас санитаров.       Мародёры затопали внутрь. Сразу оживились, вертя головами. Питер уставился на старые картины, Ремус заметил книжные шкафы и явно хотел сразу нырнуть туда. Джеймс же сразу нашёл объект для перепалки: Камиллу. Она спустилась по лестнице с видом королевы, в кой-то веке собрав волосы в небрежный хвост. Окатила новоприбывших ледяным презрением:       — Это ещё что за обезьяны?       — Ой-ой, мадемуазель, — ухмыльнулся Джеймс, смахивая со лба слипшиеся после снегопада мокрые пряди, — кажется, ваше гнездо испугалось настоящих орлов.       Камилла выгнула бровь.       — ¿Orlos? ¡Tú eres pollo mojado!       — Э… чего? — Джеймс завис.       — Я сказала, что ты мокрая курица.       — Что?! — взвился Поттер. — Я? Курица?!       — Да, — подтвердила Камилла на идеальном английском, приправленным убийственной уверенностью. — Куропатка к столу.       — Ты сейчас умоешься кровью! — Джеймс засучил рукава, но Леруа отскочила, бросив ещё пару испанских фраз, явно не для детских ушей. — Это на Хаффлпафе такое гостеприимство? Да как тебя взяли туда?!       — Господи, — я закатила глаза, — Камилла, с тебя достаточно.       — Поняла, — она вскинула руки. — Но ¡pollo mojado! всё равно правда.       Ремус, между тем, подошёл ко мне и тихо сказал:       — У вас тут… уютно. По-своему.       Я усмехнулась.       — Ага. Многодетная семья. Мы ещё и обувь друг за другом донашиваем, чем не уют?       В прихожей Норма всё ещё бурчала что-то себе под нос, проверяя, не стащили ли мародёры тапки. А я смотрела на весь этот бедлам и вдруг поняла: они действительно — мои люди. Все. И те, кто шумят как стадо баранов, и те, кто рычит как Цербер. Дом, оказывается, может быть сразу в двух местах.       Вечером в коридоре пахло чем-то жареным — видимо, эльфы запекали индейку — где-то за дверью разразились спором Ричард и Максим, а в другом конце коридора носилась Ву Йен, помогая Геральду разгребать осенние запасы трав. С потолка болтался фонарь, тусклый и упрямый, а окна, заклеенные узкими полосками газет против холода, покрылись сказочными узорами.       Я вышагивала с сердцем, полным странной нежности: как же мне не хватало именно этого — вечного гвалта, хлопающих дверей, знакомых голосов и смеха, — того самого ощущения, что мир у меня не отобрали, а подарили. Я тащила под мышкой мешочек с подарками, и остановилась у ребят, занявших гостиную.       — Ну что, мои дорогие, — заговорщицки начала я, — я вам привезла сокровища.       Я всегда говорила, что дарить подарки — это пытка. Потому что в какой-то момент ты протягиваешь вещь, и вот тогда все твои скрытые комплексы вылезают наружу: «А вдруг не понравится? А вдруг слишком дёшево? А вдруг слишком пафосно?». Но я сделала это.       Сириус шёл первым. Я выудила из бархатного мешочка искомое. Мародёры, переглянувшись, уже готовились к фейерверку моей фантазии — мало ли что там окажется: мышь, лягушка или ещё что похуже.       — Ну что вы как дети, — хмыкнула я и тряхнула мешочком. — Подарки, господа.       Первая в пальцах блеснула крошечная серебристая брошь — изогнутая буква «S". Я протянула её Сириусу. Тот вскинул брови, вопросив:       — Буква имени?       Я подмигнула с торжественным выжиданием.       — Потерпи, красавчик.       Следом пошли буквы: «J” для Джеймса, «R” для Ремуса и «P” для Питера. Каждый получил свою, и теперь четверка сидела, вертя украшения в руках, не до конца понимая, зачем это вообще, кроме как в средствах вычурного хвастовства. Но и я не Луи-Франсуа Картье.       — Ты решила, что мы забудем, как нас зовут? — ехидно поинтересовался Ремус.       — Или чтоб нас на собачьей выставке различать? — добавил Сириус, вызывая смешок у Джеймса.       Я закатила глаза и, сцепив пальцы за спиной, громогласно произнесла:       — На самом деле… это не просто безделушки. Каждая брошь зачарована. Я сама наложила защитное заклинание. Работает только на владельца, и только если брошь при нём.       Наступила короткая пауза. Мародёры уставились на меня уже без усмешек.       — То есть… это щит? С рунами? — уточнил Ремус, прищурившись. — Ты серьёзно?       — Именно. Если на вас направят проклятие, брошь его ослабит или отведёт вовсе. Не на сто процентов, но шанс ускользнуть будет. Бонусом, материал износостойкий, в этом мне помог отец. Это значит, что броши в средстве своём не одноразовые.       Сириус первый приколол букву к мантии. Он вытаращил глаза, потом расхохотался и тут же обнял меня, почти раздавив ребра. И, не моргнув, чмокнул в висок. Я отшатнулась, делая вид, что закатила глаза, хотя внутри всё полыхнуло.       — Твоими стараниями, Юджин, я полюблю побрякушки.       Джеймс, смягчившись, хмыкнул и поправил очки:       — Ты понимаешь, что это, наверное, самый полезный подарок, который мы когда-либо получали?       Питер прижал свою «P» к груди, словно боялся уронить, а Ремус, коснувшись подарка, возвёл глаза с благодарностью, которую он не мог выразить словами.       — Ну вот, — пожала плечами я, отмахиваясь. Я неловко зарделась. — Я же говорила: прикол есть.       И тут Блэк, не изменяя привычному нагловатому тону, лающе рассмеялся:       — Так и быть, Джонс. Объявляю тебя почётным Мародёром.       — С почётной буквой «E», — добавил Джеймс, растрепав волосы на моём затылке вместо собственного. — Эй, не забудь себе такую же сделать!       Я фыркнула, но уголки губ всё равно предательски дрогнули.       Ну, а после настала их очередь. Сириус с секунду покопошился в кармане рубашки и протянул вельветовую алую коробочку, предполагающую наличие чего-то если не драгоценного, то явно на то имеющего притязания.       — Джонс, держи, — его голос прозвучал на удивление ровно, без фирменной бравады. Даже глаза вдруг потемнели, найдя мои с немым вопросом: примешь ли? Не слишком ли?       Я качнула головой, отметая глупые догадки. Пальцы оробело прошлись вдоль мягкого материала. Коробочка была на ладонь — лёгкая, но казалось, что весит тонну. Я щёлкнула крышкой, и в этот момент мир сжался до крошечного предмета внутри. Подвеска. Серебро, простая форма, без магических побрякушек и показной вычурности. Маленькая пластинка, отполированная так, что свет ламп мягко скользил по её граням. На лицевой стороне витиевато выбито: «ab imo pectore.» От самого сердца.       Я сглотнула. Воздух застрял в лёгких вязким жаром.       — Сириус… это… — выдохнула я, но слова обожгли язык, и я не знала, продолжать или прикусить его к чёрту.       Блэк пожал плечами, точно это всё пустяк:       — Не думай, что я сильно романтичный. Я просто… ну… нашёл и подумал — твоя вещь.       Но движения его рук выдавали: не просто нашёл. Хмурый прищур кричал: выбирал. Долго. С тем упорством, с каким он обычно выковыривает с волос шпильки или затевает драку с Джеймсом из-за шахмат.       Сириус достал подвеску из коробочки и поднял за цепочку. Металл качнулся, и я поймала в отражении своё лицо. Щёки горят, глаза распахнуты до того широко, что впору самой себе прописать с левой.       — Давай, — он наклонился чуть ближе. — Развернись.       Я подчинилась. Шея вспыхнула не столь не от касания, а от того, что он почти коснулся. Кончики длинных пальцев не обожгли, а оставили понимание этого в кой-то веке читаемого железного воспитания Блэка. Цепочка прохладно легла на кожу, дрожью пробежала вниз по позвоночнику. Быстрые, уверенные пальцы застегнули замочек. И вдруг так и остались рядом. На миг задержались на ключицах.       Я выдохнула слишком резко. Забудьте, что я там говорила про воспитание, он просто сраный обольститель! В горле пересохло от того, что я всё это время задерживала дыхание. Грудную клетку защемило, стоило Сириусу всё же вернуться на диван. Я глупо хлопнула глазами, не прекращая крутить в руках украшение, холодящее шею.       — Чтобы знала: ты часть стаи, — преувеличенно весело разрядил обстановку Блэк.       «Часть стаи» — звучало так, словно меня не просто терпят, а принимают. Насовсем. Я трогательно шмыгнула носом, отчего-то почувствовав, как слёзы счастья накатили к глазам. Была ли я когда-нибудь так счастлива после попадания в этот мир? Была ли я когда-нибудь настолько счастлива в целом? Всё это время я пятилась и буксовала в собственной печали, вспоминая Нику и ограничивая тепло, норовящее попасть в душу и затопить там всё до краёв. И пусть меня размазало, пусть. Но вместе с тем я поняла и почувствовала одну простую истину: только что я получила наглядную возможность призвать Патронус.       Джеймс, видя моё вычурно-плаксивое состояние, приобнял за плечи. Утащил на диван, не обращая и доли внимания на то, как я тюфяком шлёпаюсь между ним и Сириусом. Он забурчал что-то шутливое в ухо, не прекращая ободрительно похлопывать меня по лопаткам. А потом перед моими глазами возник следующий подарок: Джеймс вручил тоненькую книжицу с заклинаниями для розыгрышей.       — Чтобы ты не скучала, когда нас нет рядом, — пояснил он, подмигивая. — А ещё… открой книгу.       Я фыркнула:       — Это угроза?       Впрочем, стоило мне открыть фолиант на первой попавшейся странице, так оттуда выпала колдография. Тёплая сепия мелькала моментом: Ремус подаёт мне плитку шоколада, пока Джеймс выучено-очаровательно строит морду в камеру. Разумеется, он был единственным, кто знал о наличии фотографа, оттого получился краше всех нас вместе взятых. Я тыкала возвышавшемуся Блэку в грудь, что-то поучительно навешивая в приветливое лицо. Питер улыбался до ушей и, пользуясь моментом, хлопал Люпина по плечу. Догадаться, когда было сделано фото не составило труда; свой потрёпанный после дуэли с Регулусом видок я бы с радостью позабыла. Однако, вопреки моим желаниям, это ещё и посмели увековечить.       Питер, пользуясь случаем, протянул коробку шоколадных лягушек.       — Я… ну, ты иногда забываешь есть.       — Я? — прищурилась я. — Ладно, ты прав.       На сердце дрогнуло: слишком он был искренний.       А Ремус положил мне на колени книгу поэзии. Старинную, с вытертым корешком.       — Мне показалось, тебе понравится. Много мотивирующих стихов найдёшь.       Я осторожно провела ладонью по обложке. И, блин, это был тот случай, когда у меня не осталось иронии. Только тихое «спасибо», встрявшее в горле страхом лишиться моих ребят.       Вечер был замечательным. Порой в гостиную заглядывала Норма, но больше ничего не говорила: поглядывала внимательно-участливо, иногда позволяя себе улыбнуться и поправить рождественские украшения: носки у потрескавшегося камина, навешанный Максимом дешёвый исконно-славянский дождик-мишуру. Мы посмеялись, пошумели, и постепенно запах еды, доносившийся поодаль, начал звать всех к столу. Мародёры спорили, кто успеет первым добежать и занять лучшее место. Джеймс, конечно, ухватил Питера за рукав и потащил, Ремус извиняюще улыбнулся Норме и пошёл следом. Сириус поднялся… но потом сел обратно. На пол. Прямо рядом с моим креслом.       — Ты чего? — спросила я, глядя на его растрёпанную голову сбоку, перехваченную излюбленным низким пучком.       Блэк простецки пожал плечами.       — Не хочу пока идти.       И посмотрел на меня снизу вверх.       Я почувствовала, как сжимается грудь. Вот ведь! Глаза у него в полумраке блестели не хуже искр в камине.       — Ну, — я откинулась в кресле, делая вид, что расслаблена, — ты решил сторожить мои тапки?       Блэк выпятил нижнюю губу, прицениваясь с ответом:       — Нет. Решил посидеть рядом. Если не возражаешь.       — Я… — слова вдруг увязли где-то в горле. — Не возражаю конечно. Сиди.       Он вытянул ноги, закинул руки за голову, точно ему тут комфортнее, чем на перине.       — Знаешь, Джонс, — тихо бросил он после паузы, — я иногда думаю, что если бы ты не появилась, было бы чертовски скучно.       — Ага, конечно, — я по-дурацки хихикнула. — Вы бы и без меня нашли, где и во что вляпаться.       — Но это другое! — он протестующе приподнялся на локте, упираясь в подлокотник. — А ещё отсюда можно смотреть на тебя, не особо палясь.       Я задохнулась в желании рассмеяться, но хохот превратился в неловкое блеянье:       — Ты ужасно льстишь, Блэк.       — Не льщу, — серые цепкие глаза грозовыми тучами нависали над моим самообладанием. — Ты сейчас другая. Тут, в твоём пансионе. Спокойная. Безмятежная.       Я опустила взгляд на свои пальцы, вцепившиеся в подлокотник. Безмятежная? Это обо мне? Да я мешок нервов! По крайней мере сейчас так точно. Но, чего таить, он был прав. Здесь меня настигла такая степень умиротворения, которая не настигала уже много лет.       — Ты выглядишь так умиротворённо, — продолжал он. Каждое слово насыщало воздух между нами эфемерными разрядами тока. — И знаешь… мне хочется, чтобы ты выглядела так и рядом со мной. В будущем.       Я судорожно вдохнула. В груди что-то переломилось. Я грешной душой подумала, что это сердечный приступ. Посему попыталась пошутить, но получилось только сиплое:       — Ты драматичный пёс.       — А ты… — он замялся. — Стоит ли мне говорить, а?       Он замялся. Мои пальцы, всё ещё вцепившиеся в грубую ткань кресла, разжались сами собой, будто его слова были целебной мазью на мою вечную скованность. «В будущем». Неразорвавшаяся хлопушка обещания, грозящая вот-вот осыпать всё вокруг блёстками немыслимой, пугающей надежды. Как он смел? Как он смел говорить такое с такой лёгкостью, будто не предлагал мне переписать все наши общие завтрашние дни, а просто передавал солонку за ужином?       И сквозь этот вихрь мыслей я наконец позволила себе взглянуть не украдкой, а цепко — подобно ему, подобно привычке, что я переняла у Блэка. Склоняя голову к плечу, впитывала его образ для какой-то важной, вечной памяти. Смольные волосы, выбившиеся из небрежного пучка и касавшиеся широких плеч. Отточенная сталь глаз, с целой вселенной озорных замыслов. Пухлые губы, всё ещё тронутые насмешкой, дразнили возможностью сказать ещё больше. Гроза и уют. Безрассудство и пронзительная глубина. И он сказал, что хочет видеть моё спокойствие рядом с собой. Это не отсутствие бурь, а тихая гавань, и он, этот вечный шторм, мечтает в этой гавани бросить якорь?       Я лихорадочно сглотнула, чувствуя, как что-то тёплое и огромное расправляет крылья у меня под рёбрами. Сердечный приступ? Нет. Это было куда страшнее. Это было похоже на полёт. Это было похоже на влюблённость.       Тишина тянулась патокой. Близость, паника, да Сириус Блэк на коленях передо мной, глядящий с преданной нежностью, сжигающей на своём пути всё подобие уверенности во мне. Он чуть подался вперёд. Я услышала, как щёлкнуло бревно в камине, и сердце у меня, кажется, сделало сальто. Интимность его присутствия добивала. Как бы он уже сказал всё, но оставил меня додумать.       — Ладно, пойдём ужинать! — выдохнула я преувеличенно взбудоражено, резко вставая.       — Джонс, — ухмыльнулся Блэк, откинувшись назад. Беззлобно сощурил один глаз. — Ты сбегаешь.       Я зачем-то отрицательно качнула головой:       — Я иду есть.       За ужином моих гостей приняли со всеми почестями. Уже знакомые с Максимом Мародёры норовили напросится на мастер-класс по боевой магии авторства Гордеева. Тот, польщёно улыбаясь в бокал вина, отнекивался аки благовоспитанная монашка. Перечитал старик любовных романов, вот и переиграл. А после ужина я, как добросовестный гид по отелю, повела друзей на экскурсию.       — Прошу, налево — лестница, на которой я летом чуть не переломала ногу и потом отлёживалась с вывихом. Она, к слову, ведёт в спальню Мэттью Миллера. Направо — библиотека, наше сердце и мозг, — комментировала я с важным видом, чувствуя себя одновременно и экскурсоводом, и цирковой укротительницей. Потому что держать четверых гиперактивных подростков в куче — это, извините, не сущий пустячок!       — Библиотека? О, наверное, у вас есть книги разных магических школ! Имею в виду, стран… — Ремус загорелся, словно кот, завидевший целый шкаф с валерьянкой.       Сириус лицедейски закатил глаза:       — Ну, конечно. Ничего более захватывающего. Книги, пыль, тишина. Прям праздник души.       — Лодырь и варвар, — парировал Ремус, но тут уже Джеймс подпрыгнул:       — Ричард! Это Ричард? — и ткнул пальцем в здоровенного, мрачного мужчину, проходившего мимо с целой стопкой свитков. Я не удержалась от смешка: до чего этот бородач строил из себя персону ранга минимум Министра Магии, стоило завидеть незнакомые лица.       — Это Ричард, — подтвердила я, стараясь не плюнуть вслед мужчине. — Боевая единица номер два. Максим и он обучали меня и Мэтта.       — Вот это плечи, — уважительно протянул Сириус. Присвистнул. — Я бы так хотел…       — …но не получится, — вставил Ремус.       — Иди в жопу, — буркнул Сириус с блеском в глазах.       А Питер просто застыл, разглядывая Ричарда, как ребёнок, впервые увидевший рыцаря.       Мы шли дальше. Коридоры, старые картины, запах излюбленных настоек Геральд. Я видела, как мародёры то толкались, то смеялись, то удивлённо щупали старые светильники. У них всё превращалось в приключение.       — А это что? — Джеймс ткнул пальцем в ряд вычурных рам на стене.       Я остановилась, скрестив руки на груди.       — Это фотографии. Наши.       На снимках красовались люди: те, кто жил здесь раньше и сейчас. Смех, улыбки, кружки в руках, кто-то спит прямо на диване, кто-то спорит, кто-то (я) с перекошенным лицом копает грядки.       — О, это же… — Ремус подошёл ближе. Прищурился на мой звёздный час.       — Да-да, я там лохматая и недовольная.       Они смеялись, подшучивали друг над другом, спорили, где я получилась лучше. Но мой взгляд зацепился за нечто другое. На одной из старых фотографий стояли двое. Геральд чуть моложе, в плечах ещё шире, взгляд полный какого-то почти хулиганского огня. И рядом с ним юноша. Тоже в мантии, волосы медного оттенка ниже плеч, искривлённая улыбка. Дункан. Излюбленная сказка на ночь, столь же поучительная, сколько противная.       — Это кто? — вопросил Джеймс, заметив, куда я уставилась.       Я сглотнула.       — Это Дункан. Он был для Геральда как сын.       — Был? — тихо уточнил Ремус. Участливо заломил брови.       — Был, — повторила я. И заставила голос звучать ровно, буднично. — А потом предал.       Мародёры переглянулись. Сириус тихо присвистнул, Джеймс щёлкнул челюстями, неодобрительно качнув головой. Но я уже почти не слышала их. Я не могла оторваться от фотографии. Эта улыбка. Узнаваемая яркостью замысла. Улыбка человека, который всегда на шаг впереди, который знает больше, чем говорит. Я уже видела её. Совсем недавно. Холод пронзил меня от макушки до пят. Мир вокруг накрыло колпаком. Смех мародёров оборвался, свет в коридоре мигнул, рассыпался на пиксели. И я замерла кроликом перед хищником. Я вспомнила, где я видела эту улыбку. Так улыбался один человек. Преподаватель Защиты от Тёмных Искусств — Энтони Эртон.