Вверх тормашками

      Мне не оставалось ничего иного, кроме как взять на себя роль пророка, пусть и нежеланного, и силой приобщить паству к откровению…       Захват запястья Сириуса обернулся не терпящим возражений, точно жест библиотекаря, хватающего за руку вандала, потянувшегося к фолианту. Он издал нечто среднее между возмущением и интересом, но позволил себя увлечь. Джеймс, следуя стадному инстинкту, пристроился сбоку, сыпля вопросами с простодушием щенка, увидевшего поводок. Ремус шел следом; я почти физически чувствовала, как озабоченный взор оборотня пилит мне затылок. Позади этой кавалькады бежал переполошенный Питер, а замыкал шествие Мэттью-здравый-смысл-Миллер.       — Юджин, это совершенно излишне, — квохтал упрёком Мэттью. — Ты реально тупоголовая истеричка. Почему бы не обсудить все в более подобающей обстановке, а не тащиться сломя голову, привлекая всеобщее внимание?       Он был воплощением разума, и в данный конкретный момент я ненавидела его за это почти так же сильно, как за свою собственную панику; оную приходилось с усилием прижимать ко дну, чтобы она не вырвалась наружу истерикой. Я распахнула дверь в нашу с Камиллой комнату, пропуская внутрь неторопливый кортеж. Леруа с книгой восседала на своем ложе, задрапированном в шелка, вскинув хмурые глаза аккурат от моих напряженных плеч до слишком быстрого дыхания. Она была похожа на кошку, наблюдающую за суетой мыши. Изумруд сощуренных глаз вспыхнул недовольством в сторону сопровождающих меня парней.       — О, званый ужин? — проворковала Леруа, закрывая книгу. — А я не переоделась. Кого будем есть на первое?       — Входите, — провозгласила я, запирая дверь подобно воину, готовившемуся к осаде. — Располагайтесь.       Я нервно притопывала ногой, запирая дверь на ключ и насылая парочку дополнительных замков. Просто на всякий случай. Вдруг Норма почует собрание и явится с лекцией о полуночной дисциплине.       Сириус с грацией умирающего лебедя рухнул на мою кровать, Джеймс принял свою коронную позу «расслабленного лидера» у косяка, Ремус тут же начал бессознательно выравнивать стопку книг на тумбочке, а Питер пристроился на краешке табуретки, никак ожидая, что его в любой момент попросят уйти. Мэттью занял строгую позу у окна, демонстрируя тем самым тошнотворную мужественную солидность.       — Ну что, о’Рейли, — Сириус призывно поднял бровь. — Собираешь кворум. Выносишь нам смертный приговор или просто хочешь объявить о смене режима? Я голосую за диктатуру. С собой во главе, разумеется.       — Во имя всеобщего блага, Сириус, — урезонила я. Внутри все сжалось в холодный, тугой комок, но внешне я была спокойна, как озеро в безветренную погоду. — Заткнитесь на секунду и посмотрите. Проведем небольшой урок визуальной грамотности для страдающих приобретенной слепотой.       Я поставила фотографию перед ними, положила пальцы рядом и стала говорить срезанными фразами, чтобы не взорваться сразу. Мой палец лег на тонкую оправу рамы, пригвоздив к нему улыбающееся лицо прошлого.       — Всем знакомая байка. Дункан. Золотой мальчик, будущее пансиона. Предал, исчез, стал поучительной историей, которую Геральд достает раз в год, как заезженную пластинку Об Отцах и Детях.       — Спасибо за краткое изложение фамильной истории, — буркнул Миллер, возводя очи горе к потолку. — Мы в курсе.       — Прекрасно, — губы тронула улыбка. — Тогда продолжим. Обратите свой просвещенный взор не на его лицо — оно, как мы все знаем, легко меняется с помощью пары капель оборотного зелья. Взгляните на его руку.       Я ткнула пальцем в фотографию, в левую ладонь молодого Дункана, лежащую на плече Геральда. На мизинце темнел массивный перстень с темным, плохо читаемым камнем и странным, угловатым узором.       — Перстень. Довольно уродливый, если честно. Не тот аксессуар, который меняют в зависимости от настроения.       Затем я развернулась, взяла с тумбочки методичку имени Энтони Эртона и раскрыла на форзаце, где был напечатан портрет профессора. Он улыбался своей дежурной, скучной улыбкой. И на левой руке, лежащей на столе, на том же мизинце, был точно такой же перстень.       Я поставила книгу рядом с фотографией. Два изображения. Два разных лица. Один и тот же уникальный, странный перстень.       — Позвольте представить. Дункан. Ныне известный как наш уважаемый преподаватель Защиты, профессор Энтони Эртон. Он сменил лицо, но не сменил привычек. Или, что более вероятно, этот перстень нельзя снять. Волшебный артефакт? Семейная реликвия? Просто дурной вкус? Неважно. Важно то, что он его выдал!       В комнате повисла тишина, на этот раз более напряженная. Сириус перестал разваливаться и привстал, свинцовые глаза сузились, изучая деталь. Даже Джеймс присвистнул, наклонившись поближе.       — Черт возьми, — тихо выдохнул он. — Похоже.       — Похоже? — возмутилась я. — Поттер, это один в один! Тот же камень, те же черточки на металле. Он даже носит его на том же пальце.       — Это… интересно, — Ремус прищурился: аналитический ум уже начал работать. — Но, Юджин, это все еще может быть совпадением. Или подражанием. Или…       — Или он и есть тот, за кого я его принимаю! — оборвала я, нетерпеливо вскинувшись. — Оборотное зелье может изменить лицо, но не привычки. Не мелкие детали, которые человек считает незначительными. Он привык к этому кольцу. Он его не снимает. И он совершил ошибку, позволив сфотографировать себя с ним в обоих обличьях.       И тут вмешалась Камилла. Не вставая с места, она изящным движением руки подозвала к себе учебник. Вскользь изучила перстень на фотографии, потом на книге, сравнивая под разными углами.       — Юджин, да, перстни действительно похожи, но…       — Серебро с чернением, — констатировала я своим вещным тоном. — Камень — вероятно, черный оникс или гагат. Гравировка… похожа на древние руны защиты. Довольно редкая работа. Скорее всего, уникальный экземпляр. Вероятность совпадения стремится к нулю!       Она отложила книгу и посмотрела на меня. С насмешкой в уголках пухлых губ и уважением к фактам.       — Твое наблюдение не лишено оснований. Это серьезный повод для сомнений.       Я кивнула, чувствуя, как ледяная волна удовлетворения омывает мое внутреннее напряжение. Хоть кто-то в этой комнате способен видеть!       — Спасибо, Камилла. Я ценю твою способность видеть дальше собственного носа. В отличие от некоторых.       — Ладно, ладно, — Питер поднял руки в защитном жесте, отрывисто кивнув. — Допустим, кольцо одно и то же. Но это все еще не доказывает, что он — злобный предатель! Может, он… не знаю… вернулся с повинной! Искупает вину!       — Под новым именем, скрывая лицо? — я фыркнула. — Очень похоже на раскаяние. Нет, Пит. Он здесь не для искупления. Он здесь для чего-то другого!       Я повернулась к Мэттью. Моя последняя надежда на здравый смысл.       — Чего молчишь?       Мэттью растрепал чёлку и устало потер переносицу, точно я только что предложила ему в одиночку переписать все учебники. С минуту помолчал, крутя в руках статуэтку-тигра.       — Юджин, даже если допустить твою теорию с оборотным зельем, — начал он своим мерным, душным тоном, — существуют нюансы. Я читал монографию «Скрытые отголоски: о магическом фоне трансмутационных эликсиров». Длительное применение сложных оборотных зелий… — он сделал паузу, водружая статуэтку на полку, — оставляет не статичный, а флуктуирующий след. Он пульсирует, волнообразный, синхронизируясь с лунными циклами или…       — Или с ритмом сердца носителя, — неожиданно вставил Ремус, воспряв энтузиазмом. Все взгляды резко сошлись на Люпине. Он слегка смутился, но продолжил, глядя куда-то в пространство перед собой, якобы читая с невидимой страницы. — Да. Это… довольно эзотерическое знание. Обычно его не дают на курсах зельеварения. Такие колебания почти невозможно уловить, если не знать, что искать. Они маскируются под естественные фоновые шумы магии места.       Мэттью, явно удивленный, что его цитату не просто подхватили, но и развили, кивнул Ремусу с новообразовавшимся уважением.       — И если то, что ты чувствуешь, Мэттью, — это именно такие флуктуации… тогда…       — Тогда это не просто маскировка под шрамы или седину, — закончила я за него, и мое сердце сделало очередной сальто в груди, на этот раз от торжества. — Это след долгосрочной, глубокой трансформации. Маскировки самой сути. То, что нужно, чтобы скрыть не лицо, а личность.       Сириус свистнул, наконец-то оторвавшись от созерцания своего отражения в полированной поверхности моей тумбочки.       — То есть старина Эртон не просто подкрашивает сединки, а постоянно, двадцать четыре на семь, сидит на мощнейшем оборотняке? Мерлин, это же дорогущее удовольствие. И чертовски нестабильное. С одной стороны — похоже на паранойю. С другой… — Блэк поскрёб подбородок, — очень похоже на то, что скрывают нечто очень и очень серьезное.       — Мэтт. Это же и правда может быть следом оборотного зелья? Долгосрочного преобразования?       Мэттью вздохнул. Мудрый, усталый взгляд перешел с меня на остальных.       — Это… возможно, — признал он нехотя. — Эхо сложное, многослойное. Оно не похоже на простые маскировочные чары. Это может быть совместимо с долгосрочным изменением внешности.       Слова местного Отшельника повисли в воздухе тяжестью топора. Я обвела взглядом комнату. Скепсис Джеймса сменился на лихорадочную настороженность. Сириус глядел на перстень с мрачным интересом, буркнув что-то Ремусу, погруженному в размышления. Питер сокрушённо качал головой. Камилла сохраняла темперамент, ехидно отметив, что Мэттью выглядел серьезнее обычного. Они все еще не верили до конца, однако семя сомнения было посеяно, пуская корни. Я отступила на шаг, чувствуя, как стены этой знакомой, уютной комнаты внезапно смыкаются. Теперь мы все оказались в клетке догадок. И лишь пансион мог в полной мере оценить масштаб.       — Прекрасно. Кажется, пора поговорить с Геральдом.       И вот, спустя минуту-другую скоростного спуска по перилам лестницы, я стучусь в дверь кабинета Геральда Уэйна. Из-за двери доносились приглушенные, шипящие звуки старинной пластинки — что-то сложное, с виолончелью, — прерываемые мерным, скрипучим ритмом кресла-качалки.       — Входите, — раздался спокойный, низкий голос, каким, наверное, должны звучать горы, если бы они умели говорить.       Я втолкнулась внутрь, чувствуя себя нелепо с двумя фотографиями, зажатыми в потных пальцах. Кабинет Геральда остался таким же, каким я его запомнила до отъезда: хаотичное царство знаний, где стопки книг на полу соседствовали с безупречно чистым письменным столом, а на полках между трактатами по высшей алхимии мирно покоилась запыленная кружка с надписью «лучшему папе». Сам Геральд полулежал в своем венском кресле у камина. В руке дымился фарфор с травяным чаем, запах мяты щекотно норовил вырваться из меня чихом. Дед не выглядел удивленным моим вторжением, лишь приподнял седые, лохматые брови в немом вопросе. Лицо, испещренное сетью морщин, казалось, хранило отпечаток всех дурацких историй, что происходили в этих стенах.       — Юджин, — ленное и в кой-то веке унылое состояние Уэйна, казалось, замедлило бег времени в комнате. — Что привело тебя ко мне в такой час?       — Озарение, — выдохнула я, сглотнув резь сухости в горле. Я шагнула к столу и молча протянула фотографии: старую, пожелтевшую, не исключено, что пережившую не одну попытку поджога; и новую, глянцевую, с учебника. — Мне нужен твой профессиональный взгляд.       Геральд покрутил презенты в иссеченных шрамами руках. С минуту молча смотрел, попивая чай. Бледнота лица осталась невозмутима, но я заметила, как сжались сильные пальцы вокруг края кружки. Скрип кресла затих.       — Дункан, — произнес старик наконец, хрипом выдавая целую вселенную усталой боли. — И ваш педагог. Интересное соседство. Объясни ход своих мыслей, девочка. И постарайся обойтись без свойственной тебе драматизации. Я старик, мое сердце не оценит.       Я сделала глубокий вдох, собирая аргументы разбросанных пазлов в кучу.       — Перстень, — выпалила я. — На левой руке. На мизинце. Серебро с чернением, камень — вероятно, гагат, учитывая глубину цвета и отсутствие бликов. Гравировка… — я замолчала, копаясь в памяти, — похожа на комбинацию рун Algiz и Ehwaz. Защита и… верность, преданность. Иронично, да?       Геральд внимательно покивал.       — Артефакторика? Увлечение для тебя, Юджин. Хотя гагат? Спорно. Возможно, черный нефрит. Но продолжай.       Его тон подействовал на меня успокаивающе. Я выпрямилась.       — Оборотное зелье могло изменить лицо. Но Мэттью уловил флуктуирующий магический след. А Ремус Люпин… — я запнулась, понимая, что выдаю чужие секреты, но Геральд лишь мудро кивнул, давая понять, что ему все известно, — …подтвердил, что такой след характерен для длительного применения сложных трансмутационных эликсиров. Но поддерживать его годами… это кажется нестабильным. Слишком рискованно для того, кто так тщательно скрывается.       Геральд отставил кружку, сложил пальцы домиком и уставился на меня поверх них. Казалось, он меня оценивает.       — Здравый скептицизм. Редкое качество. Особенно в тех, кто склонен к спонтанным озарениям. — Он вздохнул. — Дункан. Был для меня больше чем учеником, как тебе известно, я считал его сыном. Умный, дерзкий, жадный до знаний. Но я полагал, что молодость всё прощает. Я учил его всему. Доверял. Любил.       Уэйн помолчал, глядя в огонь камина за моей спиной, и его лицо озарилось отблесками пламени.       — А потом он предал меня. И… убедил других, половину из тех, кто был здесь тогда, что я их тюремщик. Что я знаю, как вернуть их домой, но намеренно скрываю это, чтобы удерживать их силу здесь, в пансионе. Он внушил им, что свобода в бунте. Они устроили поджог в западном крыле. Адское пламя, если ты понимаешь, о чём я. Ушли с ним. Несколько человек погибли в том пожаре. — Шелестящий голос дрогнул, и он на секунду закрыл глаза. — С тех пор он мой враг. И враг этого места. И да, — старик вновь уставился на меня с бездонной печалью в глазах, — ты права вдвойне. Классическое оборотное зелье не его метод. Оно для паникующих преступников и влюбленных школьников. Если это он… то он использует что-то иное. Более изощренное. Более прочное. Возможно, сам этот перстень — не просто украшение. Возможно, это якорь и источник трансформации. Артефакт, а не зелье.       — Но… это же невероятно сложно, — прошептала я. — Создать такое…       — Дункан был невероятно одарен, — напомнил Геральд, делая большой глоток чая. — И у него было много времени, чтобы подготовиться. Он всегда мыслил на несколько шагов вперед.       Меня пробрала дрожь. Это звучало куда страшнее, чем простое зелье.       — Но с какой целью? Ради чего на такое решаться? Чтобы преподавать скучные лекции о боггартах?       — Вопрос на миллион галеонов, — мрачно усмехнулся Геральд. — Дункан никогда не делал ничего без далеко идущего плана. Расскажи мне о нем. Как он ведет себя в Хогвартсе? С учениками? С тобой?       Я сглотнула, пытаясь упорядочить воспоминания, которые теперь, под призмой нового знания, казались зловещими.       — Он идеальный преподаватель. Сдержанный, вежливый, предсказуемый. Как будто играет роль. Но… — я замолчала, подбирая слова.       — Но? — мягко подтолкнул Геральд.       — С ним чувствуешь себя как лабораторная крыса. Пугает с первого дня самой своей утонченной, незыблемой нормальностью. Такой вылизанный, что противно. И я изначально чувствовала… блин, ну как сказать то… словно я его уже видела, вот!       Геральд медленно поднялся с кресла. Тень, гигантская и искаженная, заплясала на стенах, уставленных книгами. Он подошел к одному из запыленных шкафов, отпер сложным движением руки и извлек оттуда не фотоальбом, а толстый, кожаный портфель, потрескавшийся от времени. Уэйн водрузил находку на стол рядом с фотографиями.       — Ты права насчет артефакта, — пробубнил старик, расстегивая ремни. — Оборотное зелье — инструмент грубый. Дункан всегда стремился к элегантности. К постоянству. — Он открыл портфель. Внутри обнаружились чертежи, испещренные сложными диаграммами и символами, которые я никогда не видела. — Это его ранние работы. Он был одержим идеей постоянной трансформации. Не просто изменить лицо, а изменить саму магическую сущность, стать кем-то другим на фундаментальном уровне. Он называл это «шагом вглубь зеркала».       Я смотрела на схемы, на переплетения рунических цепей и алхимических формул. Это было выше моего дилетантского понимания, но красота и сложность завораживали и пугали одновременно.       — И этот перстень…       — Якорь, — подтвердил Геральд, тыкая пальцем в один из чертежей, где выделяющимися зазубринами была изображена схематичная рука с кольцом на мизинце. — Он стабилизирует преобразование. Поглощает обратную связь и побочные эффекты. Без него длительная метаморфоза разорвала бы душу на части. — Геральд вспыхнул смесью гордости за гений ученика и леденящей ненависти к предателю. — Он не просто сменил лицо, Юджин. Он, по сути, убил Дункана и воскресил себя в новом теле. Энтони Эртон — это новая жизнь, которую он себе построил. И тот факт, что Дункан носит тот же перстень… это не ошибка, а непомерное тщеславие. Он не может отказаться от той части себя, которую считает совершенной.       Ледяная струя пробежала по позвоночнику. Я сглотнула.       — Тогда зачем он здесь? Зачем возвращаться в Хогвартс, да еще под твоим, как он думает, носом?       Геральд тяжело вздохнул и захлопнул портфель.       — У Дункана никогда не было простых мотивов. Но если он вернулся… значит, здесь есть что-то, что ему нужно. Что-то, что он не смог получить тогда, — старик многозначительно развёл руками. — Ты сказала, он смотрит на тебя, как на лабораторную крысу. Почему на тебя, девочка, как считаешь?       Я замерла. Этот вопрос витал в воздухе с момента моего озарения, но я боялась задать оный самой себе.       — Не знаю. Может, потому что я новенькая? Или потому что я из пансиона? Я — равно связь с тобой.       — Возможно, — Геральд не сводил с меня льдистых глаз. — А возможно, дело не в связи со мной. Возможно, дело в тебе самой. В твоей… восприимчивости. То, что ты рассказала о твоём роде…       В кабинете повисла звенящая тишина. Скрип кресла-качалки затих, виолончель на пластинке умолкла, закончив свою драматичную партию. Остался лишь треск поленьев в камине и гулкое биение моего сердца. Я посмотрела на фотографию улыбающегося Дункана, на его руку с роковым перстнем, лежащую на плече человека, которого он предаст. Потом на залежи чертежей в портфеле — синее сочетание безумного и гениального замысла. И, наконец, на серьезное лицо Геральда.       Семя сомнения проросло. Но теперь это было не хрупкое растение догадки, а могучее дерево уверенности, чьи корни уходили в самую темную почву прошлого.       — Что мы будем делать? — промямлила я, пожевав нижнюю губу.       Геральд подошел к камину и бросил в огонь свою кружку с недопитым чаем. Фарфор со звоном разлетелся на сотни осколков. Нервы, кажись, сдают не только у меня, раз старина Уэйн вовсю разбрасывается фамильными сервизами.       — Мы дадим ему то, чего он хочет, — процедил Геральд, обрёв стальную твердость. — Приманку. Мы позволим ему думать, что его план срабатывает, — он повернулся ко мне, впервые выпрямившись в широкой спине, да позволив лицезреть того Геральда Уэйна, который когда-то не боялся никого и ничего, — Рано или поздно он совершит ошибку. И когда он это сделает… — Геральд сжал кулак, и костяшки его пальцев побелели. — На этот раз он никуда не уйдет.       Он подошел к столу, взял фотографию Дункана и, не глядя, швырнул ту в огонь. Пламя с жадностью лизнуло бумагу, почерневшие края поползли к улыбающемуся лицу. Я смотрела, как горит прошлое, и гадала о том, как бы это не аукнулось в будущем…       Дверь кабинета Геральда закрылась за мной с тихим щелчком, словно захлопнулась крышка гроба. Я прислонилась к прохладной стене коридора, пытаясь перевести дух. В ушах гудело. Ну вот, просто прекрасно. Блестяще, Юджин. Ты не просто подозревала, что новый учитель мудак. Ты умудрилась выяснить, что он мудак эпохального масштаба. Не какой-то там мелкий жулик или скучный карьерист. А настоящий, матерый, с историей, предательством и, похоже, личной Вендеттой против единственного адекватного взрослого в радиусе ста миль.       Мой мозг, отчаянно пытаясь справиться с осознанием всего этого бардака, лихорадочно строил версии. Ладно, допустим, этот… Дункан-Эртон не просто решил вернуться в альма-матер пощекотать нервы бывшему наставнику издалека. Нет, он же не идиот. Он прошел через какой-то адский ритуал постоянной трансмутации, вшил свою душу в безвкусный перстень — надо же, какой клишированный злодей, хоть сейчас на обложку готического романа — и устроился на работу в школу. Для чего? Вариант первый: тоска по родине. Захотел на котлеты в столовой и на духоту общежития. Сомнительно. Вариант второй: месть Геральду. Но тогда зачем вся эта многомесячная подстава? Можно было подкараулить в темном переулке и брякнуть чем-то тяжелым по голове. Эффективно, проверено поколениями хулиганов. Вариант третий, самый паршивый: он что-то ищет. В Хогвартсе. Я закатила глаза к потолку, где мирно висело приведение в виде канделябра. Ну конечно. Мало было Волдеморта с его крестражами, который тоже очень любит прятать свою душеньку в исторически значимых местах. Теперь вот новый претендент на звание «Придурок Века» объявился. Может, он тоже хочет создать крестраж? Или, что еще хуже, найти какой-нибудь древний артефакт, о котором все забыли, потому что он был надежно спрятан под горой старого хлама в Выручай Комнате? Или… или он вербует. Ищет тех, кто уязвим, зол на мир, чувствует себя не в своей тарелке. Охотится на попаданцев, в конце концов! Мысль заставила меня похолодеть. Моя собственная отчужденность, мои колкости, мое вечное «я-здесь-чужой» — все это могло сделать меня идеальной мишенью. Он уже пробовал ко мне подкатиться с разговорами о «потенциале». Чёрт. Чёрт возьми.       Я оттолкнулась от стены и побрела по коридору. В голове стучало. Крестражи, артефакты, вербовка… настоящий гребаный квест.

***

      На следующее утро я сжала в кулаке пригоршню пламени из камина в гостиной пансиона, выкрикивая название лондонской таверны сквозь стиснутые зубы. Путешествие сквозь систему Каминов, признаюсь, вещь на редкость отвратительная, как если бы тебя пропустили через гигантскую мясорубку. Меня выплюнуло в закопченный камин «Дырявого Котла», и я, отряхивая пепел с платья (черное, практичное, идеально скрывающее сажу), пробилась через толпу предпраздничных покупателей к узкой, неприметной лестнице, ведущей в Косой переулок. Вокруг благоухали ароматы жареных каштанов, омелы и приторной сдобы — классический рождественский коктейль.       Квартира Шанса Джонса, он же Иван Иванов, располагалась над магазином Диковинных находок. Дверь была покрашена в темно-синий цвет и украшена скромным серебряным венком. Я вставила ключ в сложный механический замок (отец не доверял магическим, говорил, что их можно обойти с помощью хорошей отмычки и плохих намерений) и вошла внутрь.       Для того, чтобы замереть на пороге.       Пространство напоминало мастерскую сумасшедшего инженера, заброшенную библиотеку и бардак подростка одновременно. Книги громоздились башнями на полу, на стульях, на подоконнике, их корешки пестрели кириллицей и латиницей — «Курс теоретической физики» Ландау мирно соседствовал с «Тысячей магических трав и грибов». Поверхности были завалены деталями непонятных механизмов: шестеренки, платы, мотки проводов причудливых цветов. На стене висела репродукция «Черного квадрата» Малевича, которую отец упорно за глаза называл оригиналом, и рядом — схема парового двигателя, начертанная прямо на обоях. В носу засвербело от паяльной кислоты и резкого одеколона. Признаюсь, родитель мой не гнушался выливать на себя добрую часть флакона.       Из-за груды ящиков с надписью «Хрупкое!» поднялась фигура. Папа был в засаленном фартуке поверх простой фланелевой рубашки, в руках зажимал какой-то дымящийся прибор, похожий на гибрид паяльника и волшебной палочки.       Увидев меня, он замер, точно позабыв, что собсвенноручно вручил мне ключ. Голубые глаза широко раскрылись. Он судорожно сдернул фартук, швырнул прибор на стол и сделал шаг вперед, растерянно обтирая руки о брюки.       — Женёк? Проходи. То есть, входи. Добро пожаловать, — он мотнул головой на комнату, с внезапной неловкостью осознав, что представляет собой его жилище. — Извини за… это всё. Не ждал так… рано. Хотел прибраться.       Он неловко потоптался на месте, затем резко закрыл расстояние между нами и — к моему величайшему удивлению — обнял меня. Обнял крепко, по-отцовски.       — С Рождеством, дочка, — пробормотал он мне в волосы и отступил, смущенно откашлявшись. Он с беспокойной оценкой пригладил вьющиеся локоны на моём затылке. — Эти твои англичане… они тебя хоть кормят нормально? Или только эти их крекеры с чаем?       Его объятие, неожиданное и крепкое, на мгновение растворило всю мою броню. Родной запах, неуловимый, что он привез с собой из другой жизни. Я уткнулась носом в грубую ткань рубашки, чувствуя, как кулак тревоги, копившийся все эти недели, наконец-то начинает таять.       — Кормят, пап, — выдохнула я, отступая на шаг и смахивая предательскую влагу с уголка глаза. — Не крекерами. Но их пудинг — это настоящее преступление против человечества!       Отец хрипло рассмеялся, отчего лицо, обычно погруженное в глубокомысленное хмурое созерцание, озарилось теплом.       — Пудинг я тебе всегда заменю на нормальный борщ или пельмени. Сейчас, кстати, как раз сварил. — Он мотнул головой в сторону крохотной кухни, откуда действительно тянул знакомый, согревающий душу запах. — Заходи, разувайся. Рассказывай, что стряслось. По лицу вижу, что стряслось в канун праздника.       Я скинула пальто и повесила его на единственную свободную вешалку, заваленную техническими халатами. Шарф гриффиндора отправился следом. Обстановка квартиры, являя симбиоз двух миров, действовала на меня успокаивающе. Здесь не было места вылизанной холости Хогвартса или гнетущей тайне пансиона. Здесь был мой папа и его безумные идеи.       — Пап, — начала я, садясь на единственный свободный стул и отодвигая стопку журналов «Квант», — ты что-то знаешь об артефактах-якорях? О тех, что стабилизируют сложные долговременные заклятья?       Иван, уже разливавший по мискам дымящийся борщ, замер с половником в руке. Профессионализм усмешкой коснулся уголка треснувших губ.       — Знаю. Теория постоянной трансмутации. Опасная штука. Почему спрашиваешь?       Я как на духу выложила всё. От первого щемящего чувства дежавю на лекциях Эртона до ночного разговора с Геральдом. Про перстень, про флуктуирующий след, который уловил Мэттью, про чертежи Дункана, про то, что Эртон — это не просто маска, а новая, выстроенная вокруг артефакта личность.       Папа слушал, не перебивая. Крутил в руке по-славянски узорчатую ложку, прежде чем поставить передо мной миску с борщом, густо сдобренным сметаной, и сесть напротив, отодвинув свою.       — Геральд… я готов с ним согласиться на все сто процентов, — произнес вычурно-недовольно наконец, отчего акцент стал чуть заметнее, как бывало в моменты сильного волнения. — Этот человек, если это он, — одержимый гений, который нашел способ переплавить себя заново. Подходить к нему близко — все равно что тыкать палкой в спящего дракона. Ты должна слушаться Геральда в этом вопросе. Держаться подальше. Наблюдать только из-за угла.       — Ничего не делать? — вырвалось у меня, хотя я и сама понимала правоту его слов. Тот холодный, расчетливый ужас, что я почувствовала в кабинете Геральда, снова шевельнулся внутри.       — Ничего не делать — это единственный разумный вариант, когда твой противник тебя в десять раз сильнее и умнее, — сурово припечатал отец. — Твое дело — найти ниточку. Ты ее нашла. А теперь дай профессионалам тянуть за нее. Геральд знает этого человека. Он справится.       Какое-то время отец слабо улыбался моему бубнежу в тарелку. Насыщенный вкус свеклы и хрустящая на зубах капуста разморили тело после мороза. За окном, судя по поднявшемуся ветру, бушевала метель.       — И еще кое-что, — папа потянулся к полке над кухонным столом и достал оттуда очки-вилосипеды с причудливыми линзами. — Старая разработка. Видит сквозь маскировочные чары. Не ручаюсь, что сработает против артефакта такого уровня, но… поможет тебе наблюдать издалека без необходимости подходить близко.       Я перехватила очки, чувствуя, как тяжелеет моя сумочка не от планов нападения, а от инструментов для осторожной осады.       — Спасибо, пап.       — Не за что, — буркнул он, наконец придвинув к себе миску и принявшись за еду. — Теперь ешь. Пока не остыло. А потом… — он посмотрел на меня поверх ложки, транслируя ту же тревогу, что грызла меня, но и твердую решимость меня защитить, — …забудь о том, чтобы быть героем. Твоя задача — оставаться живой и незаметной студенткой. Самую опасную часть работы сделают другие.       И впервые за долгое время я почувствовала не азарт охотника, а странное облегчение. Мне не нужно было нести эту ношу одной. За мной стоял мой отец, вооруженный своими изобретениями, и старик Геральд, вооруженный своей местью. А моя задача была, пожалуй, самой сложной — делать вид, что ничего не знаю, и просто ждать…       Первый день отдыха начался с практического урока в мастерской отца. Иван Иванов, отбросив журналистский пафос, предстал передо мной в роли Учителя. Он решил научить дочурку основам создания защитного амулета.       — Основа — обсидиан, — пояснил он, вручая мне полированный черный диск. — Камень поглощает и рассеивает магические колебания. Твоя задача — нанести иглой руническую цепь: Perthro для скрытности, Laguz для «растекания» твоего сигнала, и Wunjo, чтобы чары не причиняли дискомфорта тебе самой.       Я, стиснув зубы, водила острием по холодному камню. Рука дрожала. Первые две попытки провалились, так как линии вышли кривыми. Отец терпеливо приговаривал: «Не дави, веди, ты направляешь энергию».       На третий раз получилось. Тонкие линии легли ровно, и когда я вложила в последнюю руну каплю своей магии, амулет мягко моргнул тусклым серым светом.       — Хорошо, — покивал отец. — Теперь якорение.       Он протянул серебряную цепь, указав пропустить через неё свою магию, аргументировав тем, что Амулет должен стать частью меня.       И тут меня осенило.       Пока родитель отвернулся, чтобы подобрать инструмент для финальной настройки, я действовала на чистой интуиции. Взялась не за цепь, а за тончайшую серебряную проволоку. Быстрым, точным движением я пропустила ее не через обсидиановый диск, а вокруг, создав тем самым не оправу, а сложную трехмерную паутину, которая окутала камень со всех сторон. Вместо того чтобы стабилизировать энергию, я создала для нее лабиринт. Каждый узел паутины служил крошечным резонатором. Грубо говоря, я не просто «якорила» амулет — я превращала его в подобие магического хамелеона, который должен был не поглощать мой след, а бесконечно его отражать и преломлять, делая не просто лишь невидимым, а неотличимым от окружающего магического фона.       Я закончила как раз в тот момент, когда отец обернулся с паяльным стилусом в руках. Он замер, уставившись на кособкое творение. Взор, привыкший к выверенным схемам, скользил по дурной, но на удивление гармоничной серебряной паутине, в центре которой пульсировал тусклым светом обсидиан.       Он безо всякой опаски взял амулет, поднеся к специальному детектору магических полей. Прибор, собранный из швейной машинки, вместо того чтобы показывать ровную линию поглощения, выдал на экран сложную, постоянно меняющуюся интерференционную картину. Амулет не скрывал присутствие — он создавал сотню ложных, мгновенно гаснущих следов.       Иван Иванов, автор статей, от которых бледнели министры, и создатель артефактов, за которые боролись коллекционеры, несколько секунд молча смотрел на экран, потом на амулет, потом на меня.        Медленно провел рукой по лицу и тихо, с неподдельным ужасом и восхищением в голосе, пробормотал:       — Господи… я боюсь подростков. Они не следуют инструкциям…       Я только пожала плечами в великоватом медицинском халате, сдерживая довольную улыбку.       — Ну, так эффективнее, разве нет?       — Эффективнее? — он закатил глаза. — Ты только что создала не «скрывающий» амулет, а «анти-трекер». Теперь мне нужно переписать половину своих теоретических работ… и запретить тебе подходить к моим инструментам без присмотра. Но в следующий раз, прежде чем воплощать свои озарения в металле, дочка, пожалуйста, покажи сначала чертеж.       После пайки последовал урок по основам артефакторики — папа с важным видом демонстрировал мне «Иванов-детектор», собранный им из старых радиоламп и позолоченной финифтяной шкатулки, который должен был пищать при приближении зачарованных предметов. Устройство, впрочем, большую часть времени пищало на его же собственный чайник.       Вечером, когда мы уже собирались устроиться с чаем, снаружи послышался мягкий хлопок, и на пороге выросла небольшая гора свертков, доставленных, судя по всему, школьными совами. Я дала друзьям адрес отца, не желая светить локацию пансиона. Разворачивать подарки было отдельным удовольствием. Лили прислала изящный набор для вышивания с магическими нитями, которые меняли цвет в зависимости от настроения. Марлин — добротный любовный роман «Забытые заклятья Ассирийских пустынь». Алиса — пару непромокаемых, самоочищающихся мантий, сшитых, как я поняла, собственноручно. Ксенофилиус — ожерелье из причудливо изогнутых ракушек, которые, если приложить к уху, отдавали шумом волн. Регулус — дорогую, темно-зеленую чернильницу из матового хрусталя, с выгравированным на донышке узором макового цветка. Подарок строгий, однако на удивление душевный.       Но самый душераздирающий восторг вызвала посылка от Мэри. Внутри лежала мягкая игрушка — упитанный, крайне унылого вида котенок, сшитый, кажется, из старого свитера. К ней была прикреплена записка: «Называется «Грустный Кики». Когда тебе будет плохо, помни, что ему в сто раз хуже. Обнимаю!» Я расхохоталась, прижимая уродца к груди, и почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Это было так на нее похоже!       Последним я вскрыла плоскую коробку от Михаила Долохова, неизвестно каким образом выудившего мой адрес. Внутри, на черном бархате, лежала изящная серебряная бутоньерка в виде скрещенных шпаг. К ней прилагалась карточка, исписанная витиеватым почерком: «Украшение моего рода. На случай, если придется пробивать дорогу в светском обществе. Твой М.Д.»       Я фыркнула, отбрасывая коробку в сторону. Куртуазный черт. Он знал, кто мои родственники, и его настойчивые ухаживания, эта смесь показного обожания и тонкого расчета, начинали всерьез вызывать тошноту. Подарок был идеальным воплощением натуры дарителя: на столько же изысканным, на сколько абсолютно нежеланным. Сама я разослала свои подарки заранее: Лили достался редкий сорт персидского чая с лепестками роз и свитком рецептов, подсмотренных у Геральда. Марлин — старинную карту звездного неба, где созвездия медленно перемещались по бархатному небосводу. Алисе упаковала пару прочных, но невесомых напульсников. Для Мэри я отыскала смешную рамочку для фото, которая меняла забавные рожицы каждый раз, когда на нее смотрели. Ксенофилиусу — ящик с диковинными семенами из оранжерей пансиона, подписанные на языке цветов. Регулусу — том сонет Шекспира, чьи работы не одобрялись его семьей, но, как я подозревала, могли прийтись по вкусу наследному принцу Блэков. Отец, наблюдая за моими мельтешением, усмехнулся, разглядывая бутоньерку от Долохова.       — Надо же, — проворчал он. — Ухажер с претензией. Скажи ему, в следующий раз, что мой «Иванов-детектор» срабатывает на фальшь. Его счастье, что побрякушка без второсортных чар.       Я снова рассмеялась, глядя на разложенные подарки и на «Грустного Кики» у себя на коленях. Несмотря на Долохова, несмотря на Эртона, этот день удался. Он был полон жизни, дружбы и отцовской любви в самом неповторимом исполнении.

***

      Январь в Хогвартсе встретил нас отнюдь не свежестью нового начала, а унылым пониманием: праздники кончились, значит вселенная вернулась к своему привычному, отчаянно предсказуемому состоянию. Воздух в коридорах сгустился, вобрав в себя запахи мокрой шерсти, яств, и мороза. Вернуться после отцовской мастерской в заколдованный муравейник с расписанием и дисциплиной оказалось сродни культурному шоку. Первым делом, разумеется, предстояло встретиться с живыми памятниками собственному легкомыслию. Мародёры ввалились в вагон Хогсмид-экспресса с видом завоевателей, возвращающихся в провинцию, которую бросили на произвол судьбы. Умилительная картина. Эта неизменная, бьющая через край энергия идиотизма создавала странный эффект стабильности в мире, где профессор Защиты мог оказаться предателем под иной личиной.       Сама эта хрень — мистер Эртон — встретил нас на первом же занятии неизменной, отполированной до блеска посредственностью. Улыбка оставалась такой же безжизненной, искры карих глаз — насквозь фальшивым. Но теперь за этим фасадом я параноидально цепляла контуры другой сущности, холодной и терпеливой. Каждое движение, каждый взгляд, брошенный в сторону Гриффиндора, отдавался во мне тихим, тревожным звоном.       Ирония нового полугодия заключалась в его обманчивой нормальности. Всё было точно так же, как и до каникул. И всё было совершенно иным. Потому что теперь, под слоем привычной школьной рутины, тикали сразу две бомбы: одна — в лице преподавателя, вторая — в виде Волдеморта. Оставалось лишь гадать, какая из них рванёт первой.       Иллюзия нормальности оказалась хрупкой подобно льду на Черном озере. Она треснула на второй день, в самый разгар завтрака, когда Большой зал насытился ароматом жареного бекона и безмятежной утренней сонливостью. Война ворвалась в заколдованный мирок с беззвучным полетом сов, черным пятном на розовом утреннем небе. Почтовые птицы одна за другой стали влетать в зал, сбрасывая на столы учеников и преподавателей спецвыпуски «Ежедневного пророка». Газеты падали с глухим стуком камней. На первых полосах, под кричащими заголовками, красовалась аэрофотосъемка: аккуратный ряд маггловских домов, превращенный в груду обугленных развалин. «ПОЖИРАТЕЛИ СМЕРТИ УСТРОИЛИ БОЙНЮ В СЕНТ-ДЕВИДС», — выла типографская краска. «ВЫРЕЗАНА ЦЕЛАЯ УЛИЦА. НЕТ ВЫЖИВШИХ».       Тишина, наступившая в зале, ударила пощёчиной. Её нарушил лишь резкий звук опрокинутого стакана с тыквенным соком, лужей растекшегося по скатерти. Кто-то на заплетающихся ногах вылетел из-за стола. Профессор МакГонагалл, побледневшая как мел, дрожащей рукой поправляла очки, глядя в пространство перед собой. Даже Дамблдор, обычно излучающий невозмутимое спокойствие, застыл неподвижным воском, устремив взор куда-то поверх наших голов, выдавая все долгие годы жизни без признака былой лучезарности. А потом начался гул. Шепот, переходящий в испуганные возгласы, в рыдания магглорожденных первокурсников. Вокруг трещиной воцарилась паника, отчаяние. Ужас вонзился в сознание ледяной иглой.       Я встретилась взглядом с Сириусом напротив. Насмешливая маска соскользнула, обнажив ошеломленное неверие. Джеймс сжал кулаки так, что костяшки побелели. Нормальности пришел конец. Война перестала быть абстракцией, газетной сводкой. Она явила свое истинное лицо: обугленное и безглазое. И где-то здесь, в этих самых стенах, сидел тот, кто если не участвовал в массовом убийстве, то точно знал о нем заранее; продолжал учится, попивая чай и делая вид, что из важных событий только предстоящие экзамены.

***

      Не удивительно, но дуэльный клуб имени Эртона обратился Молебеном перед алтарем практической паранойи. Энтони привычно стоял в центре этого адаптивного безумия, как скала, о которую разбивалась паника. Безупречный вид, доспех из нормальности, сквозь который не пробивался запах гари из Сент-Девидса. Теперь здесь толпились не только амбициозные волшебники. У столов нервно теребили палочки робкие хаффлпаффцы, а у самых стен с серьёзными минами мялись магглорожденные рейвенкловцы. Страх, как повелось, отличный мотиватор. И Энтони Эртон пас его, как опытный пастух.       Ремус стоял рядом со мной, прислонившись плечом к холодному камню. Моментами мы оборачивались к друг другу с одинаково постным презрением на физиономиях. Эртон был безупречен в своём тёмно-сером мундире, щедро раздавая холёные улыбки направо и налево. В центре зала он поднял окольцованную руку, и гул стих почти мгновенно.       — Базовая защита жизненно необходима, — начал он, без усилий заполняя пространство собственным величием. — Но война, как и дуэль, редко ведется на условиях, которые мы считаем справедливыми. Сегодня мы коснемся приема, который мои семикурсники уже единожды опробовали. Он не входит в программу, но и не является… скандальным. Просто… нишевый.       Он сделал паузу, позволяя нам прочувствовать вкус этого слова — «нишевый». Не «запрещенный», не «смертельный». Нишевый. Как редкая специя.       — «Глациес-ретроград», — с губ Эртона сорвалась латынь, лавиной снега приморозив всех к полу. — «Обратное оледенение». Вы знакомы с чарами «Глациус», которые создают лед, верно? Это, пожалуй, их зеркальный близнец.       Преподаватель чинно прошествовал к одному из манекенов, на котором уже был толстый слой искусственного инея от предыдущих упражнений.       — Стандартное оледенение замораживает цель, сковывает. «Глациес-ретроград» работает с уже существующим льдом, влагой, даже просто с низкой температурой объекта. Он обращает вспять процесс кристаллизации. С невероятной, взрывной скоростью.       Энтони легко, почти небрежно взмахнул палочкой. Смуглое лицо исказила тень животного предвкушения.       — «Глациес-ретроград».       Никакой вспышки. Только резкий, сухой треск, похожий на ломку костей. Манекен, покрытый льдом, буквально взорвался изнутри. Не пламенем, а сокрушительной волной расширяющегося льда. Лед мгновенно превратился в миллионы острых, как бритва, осколков, что с силой разлетелись во все стороны, вонзившись в деревянные щиты по периметру с глухим стуком. От манекена осталась лишь бесформенная, мокрая груда материала, пронизанная ледяными иглами.       Ученики замерли, пораженные утилитарной жестокостью.       — Цель, — Энтони продолжил своё безмятежное шествие вдоль рядов, объясняя не иначе, как принцип действия плуга, — это контролируемое разрушение среды. Ледяной щит противника превращается в облако осколков. Замерзшая лужа под его ногами — в крошево ледяных шипов. Зачарованный иней на витраже — в шквал стеклянной пыли. Это заклинание нацелено на поле боя. На то, чтобы сделать его невыносимым для того, кто на нем стоит. Или кто на него полагается.       Энтони обвел взглядом потрясенных учеников. Позволил понимающей улыбке коснуться пухлых губ. Поморщил нос едва ли не капризно:       — Моральные дилеммы, разумеется, присутствуют. Использовать его на живом существе, покрытом инеем или просто вспотевшем… будет крайне неприятно. И, вероятно, вызовет вопросы. Но как тактический инструмент для нейтрализации угрозы, создания помех, разрушения укрытий… — и развел руками, воплощая образ разумного, дальновидного стратега. — Разве директор Дамблдор не призывает нас к изобретательности в защите того, что дорого? Это — изобретательность. Грубая сила? Отнюдь. Применение знаний о свойствах материи против неё же самой, друзья.       Логика была, чёрт возьми, убедительной. Эртон с барского плеча учил калечить окружение. А то, что в этом окружении может оказаться человек… что ж, это уже «моральная дилемма» ученика, не так ли?       Кто-то из слизеринцев, глаза которого горели холодным азартом, уже поднял палочку к своему подернутому инеем манекену. Присмотревшись, в фанатичном проблеске амбиций я заметила Барти Крауча. Энтони кивнул тому с одобрением.       — Контроль, — повторил он, прохаживаясь. — Все дело в контроле над площадью воздействия. Слишком мало силы — и вы получите лишь неприятный хруст. Слишком много… — Эртон улыбнулся нежным оскалом. — Ну, вы видели. Будьте точны. Мы ведь здесь для того, чтобы учиться точности, верно?       Взором коршуна скользя по залу, преподаватель на миг зацепил наш угол. Он остановился на мне, потом на Ремусе. Не дольше, чем на других. Профессиональная оценка посещаемости. Однако этого было достаточно, чтобы запустить по венам противоречивую смесь: слепое, физиологическое отвращение к Дункану-моральному-уроду и… сухую, невольную признательность Энтони-педагогу. Он напоминал того самого учителя физики, который на первом же уроке, не говоря ни слова, бросает со стола увесистый учебник. Пока все отпрыгивают, он поднимает его и спрашивает: «Почему он упал именно так? Почему не завис или не улетел в окно? Объясните, не используя слово «гравитация». И ты сидишь, чувствуя, как твой мозг, привыкший к готовым формулам, с тоскливым скрежетом пытается заново открыть для себя мир. Мне нужно было стать его лучшей ученицей, чтобы однажды иметь возможность всадить ему нож в спину. Или в перстень.       Ремус выдохнул едва слышимо, цедя сквозь сжатые зубы:       — «Обратное оледенение», — примерялся, глядя на осколки льда, торчащие из щитов, как иглы дикобраза. — Не дурно. Превратить любую защиту, основанную на холоде или воде, в ловушку. Или любое место с высокой влажностью — в минное поле. Гениально. И абсолютно аморально, если подумать о последствиях. Но не скрою, в присутствии этого человека всё чаще задумываюсь, что я бы хотел попробовать себя в роли преподавателя.       Я повернулась к Люпину. В карих глазах, обычно таких спокойных, сейчас метались тени от факелов и холодные блики от осколков льда. В моей голове, в том самом закоулке, куда я прятала своё чудовищное знание, что-то ёкнуло. А вот и претензия на канон. Горечь участи попаданки, наблюдавшей за тем, как шестерёнки сюжета начинают медленно поворачиваться, цепляясь друг за друга.       — Знаешь, в чём самое мерзкое? — продолжила я, понизив голос. — Если отбросить всю подноготную… как преподаватель, он — образец. Берёт сложнейшую, опасную концепцию и делает её интуитивной. Показывает принцип обращения силы против неё же. Он не забивает тебе голову догмами, а даёт инструмент и контекст, в котором он работает. И после этого ты уже не можешь не видеть возможности его применения. Это высший пилотаж педагогики.       Рем кивнул, наверняка тоже ощущая холодок вдоль позвоночника, не имеющий ничего общего с температурой в зале. И все это под гнётом улыбки прогрессивного педагога.       Эртон был опаснее, чем если бы просто метал «Круциатус». Потому что то, чему он учил, можно было оправдать. И вот, он объявил пару для показательных спаррингов излюбленным бархатно-равнодушным голосом.       — Мэттью Миллер и Михаил Долохов. Центр зала, пожалуйста.       Мой желудок провалился куда-то в обувь. Чёрт. Чёрт, чёрт, и ещё раз волшебный чёрт. Куртуазный слизеринец с глазами кобры и ухватками ласки, которая уже обнюхала твою шею, выбирая место для укуса. А Мэтт, мой Мэтт-рационалист, Мэтт-зануда, Мэтт-живой-укор-всей-моей-импульсивности, сейчас будет стоять в пяти метрах от того, кто считает дуэль не проверкой навыков, а искусством нанесения унижений. Они вышли на площадку. Мэтт в слегка скованной позе, пальцы белыми костяшками сжимали палочку. Кто бы сомневался, что именно он будет источать всепоглощающую неприязнь к этой показухе. Долохов же скользил, точно выходил не на тренировочный ковёр, а на паркет на балу. Он ловил мой взгляд, подмигнул изящно, галантно. Мне стало дурно.       — Начинайте, — воскликнул Эртон, отступая к краю. Плоский, оценивающий взгляд, скользнул с Долохова на Мэтта. Он ждал чего-то. Не просто победы. Демонстрации. Видимо, что у Дункана не украсть, так это страсть к коллекционированию воспитанников Геральда.       Долохов атаковал первым. Изящный взмах — и тонкая, шипящая струя понеслась к Мэтту, чтобы ослепить его дымом. Мэтт даже не сдвинулся с места. Резкий, отрывистый взмах — «Венти!» — и дымовое облако рассеялось, упёршись в созданный им же встречный всполох ветра. Моё сердце ёкнуло от гордости.       — О, прямолинейно, — усмехнулся Долохов, меняя позицию. — Ценю. Позволь ответить тем же.       Он начал давить вычурно-методично, как шахматист, загоняющий пешку. «Флиппендо!» — Мэтта дёрнуло назад, но он устоял, вкопавшись каблуками в пол. «Локомотор Мортис!» — ножное оковывание. Мэтт успел отскочить, и чары шипя ударили в каменную плиту. Он отвечал чёткими, учебными щитами и редкими контратаками — «Ступефай!», «Петрификус Тоталус!». Всё безупречно с точки зрения учебника. И всё смертельно скучно для такого зрителя, как Долохов, ищущего не победы, а представления.       Долохов зевнул преувеличенно.       — Мэттью Миллер, мы же не на экзамене. Давай добавим… пикантности.       И многообещающе сменил тактику — подол мантии Мэтта вспыхнул. Миллер, вспыхнув от ярости и унижения, погасил его беглым «Агваменти». Толпа захихикала. Мэтт отбил и это, но его дыхание стало прерывистым. Он терял не только энергию. Он терял лицо. А Долохов пировал, наслаждаясь каждой секундой.       Вот сволочь! Я впилась ногтями в кожу ладоней. Вот позёр, выскочка, гнида в шелковых мантиях! Бей его, Мэтт! Не щитами, бей чем-нибудь тяжёлым и неожиданным, чтобы этот павлин в пыль превратился!.. Однако отчего же Мэттью настолько нежный? Почему он сдерживается? Не хочет заинтересовать Дункана, что ли?.. Это было максимально не в его стиле. Не в стиле резкого, вышколенного бойца Миллера, что размазывал меня о кору дуба при любой удобной возможности и в скором времени давал фору в спаррингах против Ричарда.       И словно услышав меня, Мэтт сделал нечто странное. Вместо очередного щита он гневливо ткнул палочкой не в Долохова, а в пол перед собой. «Аква Эрукто!» Из-под плит хлынул мощный фонтан ледяной воды, заливая пространство между ними. Долохов, застигнутый врасплох, отпрыгнул, но подошвы его дорогих туфель промокли. Он рассмеялся, осклабившись.       — Что, решил устроить заплыв? Мило.       Но Мэтт не слушал. До боли сосредоточенное лицо исказилось мимическими морщинами. Он смотрел не на Долохова, а на лужу у его ног. На глянцевую, холодную воду, которая уже начинала покрываться рябью схватки.       И тут до меня дошло. О, Мэтт. Ты же не…       Долохов воспрял самолюбием для очередной колкости, палочку направил для какого-то изощрённого, но неопасного заклятья — вероятно, чтобы завязать Мэтту бант на голове. Миллер выдохнул. И произнёс взбешённо-чётко, вызвав рой мурашек по спине:       — Глациес-ретроград.       На лужу. На ту самую, микроскопическую кристаллическую решётку. Эффект был мгновенным и не таким зрелищным, как у Эртона, но в десять раз более впечатляющим. Раздался высокий звук — словно лопнуло огромное зеркало. Вся вода в луже, вся до капли, мгновенно и обратилась в лёд. Но не в гладкую поверхность. Она взорвалась изнутри миллиардами ледяных игл, кристаллов, осколков, сформировавшихся и вывернутых наружу с чудовищной силой. Выброс и ледяная шрапнель.       Долохов вскрикнул от шока. Его мантии у самого подола превратились в решето. Иглами льда исполосовало голенища сапог. Один особенно крупный осколок, похожий на кристалл кварца, вонзился в деревянную палочку у самого навершия, с треском расколов её. Палочка Долохова выпала из его пальцев, описала дугу и с сухим щелчком сломалась пополам, ударившись о камень.       В зале повисла оглушительная тишина. Даже Эртон замер, позволив профессиональной маске раствориться и обнажить что-то похожее на… живой, неподдельный интерес.       Долохов стоял, глядя на свои изодранные, мокрые шмотки, на сломанную палочку у ног. Его лицо, всегда такое самоуверенное, переполошилось пустым. Не злобы, не ярости. Полное животного недоумения. Он проиграл не в честном поединке, он оказался унижен расчётливой, нишевой магией. Применённой не для атаки, а для контроля над полем боя. Именно так, как учил Эртон, которым Михаил самозабвенно восхищался с начала года.       Мэтт медленно опустил палочку. Он тяжело дышал, вычурно забивая гвозди в гроб чести Долохова. Пот стекал по виску. Он склонил голову к плечу, позволив блондинистой чёлке перекрыть глаза. Якобы только что сделал что-то глубоко противное собственной натуре. Миллер смерил взором сломанную палочку оппонента, вообразив в уголках опущенных губ что-то, вроде сожаления. Да что такое происходит с Мэттью?!       — Превосходно, — хлопнул в ладони Эртон. Он шагнул вперёд, награждая сцену кивками одобрения. — Мистер Миллер. Демонстрация безупречного понимания принципа и свойств среды. Превратили защиту — сырость пола — в оружие. Это именно то мышление, которое я пытаюсь привить. Мистер Долохов, — он повернулся к слизеринцу, — полагаю, у вас есть запасная палочка? Урок на сегодня усвоен, не так ли?       Долохов ничего не ответил. Он лишь наклонился, подобрал обломки своей палочки, и не глядя ни на кого, вышел с площадки. Его гордая, змеиная осанка на мгновение сломалась, выдав обычного, униженного подростка.       Я выдохнула воздух; казалось, не вдыхала всю дуэль. Ладони вспотели. Сердце колотилось где-то в горле. И я не знала, нервно прыснуть мне от облегчения или замереть от унижения, что я только что увидела в глазах самого здравомыслящего человека, которого знала?       Я оторвала взгляд от Мэтта, заставив себя сосредоточиться на центре зала, где Сириус Блэк с развязной ухмылкой играл с мантией, а Барти Крауч-младший стоял напротив, прямой и острый, как отточенный клинок. Дуэль должна была быть зрелищной — петушиная бравада против ледяной расчетливости. Эртон умел выбирать оппонентов для спарринга. Но у меня не было на них ни малейшего интереса.       Все моё внимание, вопреки воле, тянуло обратно, к фигуре у стены. Мэтт слушал Энтони, вскользь кивал, но всё его существо было сжато в один тугой, отчуждённый узел. Он не расправлял плечи от похвалы, не сиял. Он изучал свои ладони, будто впервые видел на них линии судьбы, и те чем-то безобразно пугали. Обычно уверенные пальцы, которыми он выделывал хитроумные движения палочкой или выписывал формулы — нервно теребили некогда идеально завязанный галстук. Судорожно тот послабляя.       Крауч атаковал первым. Чистый рывок и «Ступефай». Сириус, казалось, даже не шевельнулся, просто качнулся вбок, и чарующая струя прошла в сантиметре от его плеча. Он не стал парировать. Он развернулся на каблуке, мантия взметнулась драматичным чёрным вихрем, и пока Бартемиус перестраивался, Блэк выпалил клубок ярко-розовых дымовых шаров, вынырнувших из кончика его палочки с легкомысленным хлопком. «Фумус» Крауча столкнулся с этой нелепой, мельтешащей завесой и потерял направление. Блэк рассмеялся оглушительно звонко, и выстрелил из-за дымовой завесы низким, цепким «Локомотор Мортис».       Это был чистый, беспардонный стёб над самим понятием «правильной дуэли». Крауч, пойманный врасплох нелогичностью, едва успел подпрыгнуть. Чары схватили его за голени, но не сковали намертво — он рухнул на одно колено, сохраняя равновесие. Богатое на мимику лицо исказила вспышка ярости. Он рявкнул «Флиппендо!», пытаясь отбросить Сириуса, но Блэк был уже не там — он исчез в остатках розового дыма, чтобы появиться сбоку.       — Скучно, Крауч! — прокричал гулко Сириус. — Давай, удиви меня!       И далее сотворил нечто совершенно идиотское. Вместо очередного атакующего заклинания он взмахнул палочкой к потолку, к одной из старинных железных люстр. «Вингардиум Левиоса!» Не на саму люстру, а на толстую цепь, на которой она висела. Цепь дрогнула, люстра качнулась, и с неё градом посыпались вековые пыль и мелкие осколки хрусталя прямо на голову Краучу. Тот инстинктивно зажмурился, поднял руку, чтобы прикрыться.       Этого мгновения хватило. Сириус, все ещё ухмыляясь, мягко, почти небрежно произнёс: «Петрификус Тоталус».       Чары настигли Крауча в момент, когда он отвлекался на физическую, а не магическую угрозу. Он застыл в нелепой позе — одно колено на полу, рука у лица, глаза широко раскрыты в неотфильтрованной ненависти. Полная обездвиженность.       Тишина в зале длилась долю секунды, а потом взорвалась смехом, свистом, аплодисментами. Вот и победа наглого, блестящего импровизационного таланта над сухой техникой. Сириус отдал театральный поклон, поймал мой взгляд и подмигнул. Победа Мародёра. Предсказуемая, как восход солнца, и столь же бесполезная для моих текущих мыслей.       Класс Защиты всполошился от щелчков палочек и отголосков заклинаний. Сириус Блэк, с лицом, озарённым тем самым вызывающим полубезмятежным выражением, которое сводило с ума девушек, только что одержал чистую победу.       Энтони Эртон, с сияющими глазами режиссёра, наблюдающего за удачным спектаклем, поднял руку.       — Великолепно, мистер Блэк! Настоящая виртуозность! А чтобы испытать её в полной мере… — взгляд скользнул по рядам студентов и остановился на стройной, молчаливой фигуре у дальней стены. — Мистер Регулус Блэк. Продемонстрируйте нам, чему научил вас ваш дом. Брат против брата. Должно быть, поучительно.       Сириус медленно повернулся, встретившись взглядом с младшим братом. Уголок его рта дёрнулся: не-то тик, не-то волнительная улыбка. Регулус вышел вперёд с холодной, отточенной грацией. Не уступая в учтивости, пусть и в глазах, таких же серых, но лишённых огня Сириуса, плескалась предвкущающая насмешка.       Они заняли позиции. Палочки скрестились.       — Братец, — тихо, так, что слышно было только им двоим, начал Регулус, делая вид, что проверяет хватку своей палочки. — Рад видеть, что наследие нашего дома… не прошляпил всё-таки. По крайней мере, в этом вопросе.       Сириус ответил ему беззлобной, открытой ухмылкой, будто они делили безобидные шутки за скучнейшим ужином.       — Кое-что да, Рег. Кое-что осталось.       Дуэль стартовала быстрой, острой и безжалостной с обеих сторон. Они знали друг друга до сокровенных движений, до малейших привычек. Но сегодня Сириус был на другом уровне — собранный, стремительный, яростный в своей точности. Его последнее заклинание, хитроумный гибрид Обжигающего и Ошеломляющего, прошёл под щит Регулуса и ударил в плечо. Младший Блэк отлетел к стене, с трудом удержавшись на ногах, отчего палочка выпала из онемевших пальцев.       В наступившей тишине, пока Регулус, бледный от злобы и унижения, поднимал свою палочку, в шаге от меня качнул головой Долохов. Вытянутые глаза с презрением скользнули по Сириусу, что непринуждённо отряхивал мантии, ожидая ответного колдовства от брата.       — Слишком уж красуется, — на всю аудиторию заключил Долохов, наблюдая, как Регулус перехватывает рукоятку палочки и посылает в старшего сиблинга Обезоруживаюшее. — Аж тошно смотреть. Будто павлин на помойке.       Сириус услышал это. Он медленно повернулся, уведя чары в сторону, и его улыбка не померкла, а, напротив, стала лишь шире и ослепительнее. Он лениво провёл рукой по волосам, собирая их в беспорядке, вызванным дуэлью.       — Ох, Долохов, — самозабвенно отражая алые всплески Регулуса, напоследок пропел: — А как, скажи на милость, могу я не красоваться, — Блэк задержал театральную паузу, обводя взглядом зал, — когда на меня смотрит леди?       И тут же, подчёркнуто-невзначай, острота насмешливых пасмурных глаз, на долю секунды встретилась с моим. Бросил данность в пространство, как вызов и Долохову, и брату, и всем остальным. И безо всякого стеснения вернулся к схватке, сияя предстоящей победой и дерзостью, прекрасно зная, что этот мимолётный взгляд был куда весомее любого свойственного ему фарса.       Это было настолько пафосно, настолько откровенно срежиссировано, что у меня оторопь взяла. Если он хотел заставить меня чувствовать себя как главная героиня из дешевого сериала по «Домашнему», то у него, черт возьми, получилось. Едрить его дурацкие, затёртые до дыр клише! Помимо преподавателя-оборотня, войны на пороге и внутреннего кризиса лучшего друга, у меня есть ещё и публичные ухаживания местного сорвиголовы, сделанные с тонкостью парового катка. Просто прекрасный, многогранный сюжет. Прямо как в жизни. Только в жизни обычно не бывает такого концентрированного нагромождения клише на квадратный метр. Похоже, моя реальность пишется автором с пристрастием к дешёвым драмам.

***

      Вечер опустился на территорию замка свинцовым, неестественным покоем. Обычно напоенный ароматами трав и озерной свежести ветер казался спертым, отравленным дымом далекого пожара. Мы сбились в кучу у подножия никогда-не-замерзающего-фонтана, чья вечно журчащая вода сегодня звучала назойливо и бессмысленно.       — Вырезали. Целую улицу. Как скот, — Сириус сидел на краю каменной чаши, взгляд, устремленный в темноту, выдавал напряжение стальной пружины. — Они даже не скрываются. Благое деяние — устроить резню и расписаться Тёмной Меткой.       Блэк, сгорбившись, курил сигарету. Дымок смешивался с морозной дымкой, и эта картина казалась удивительно уместной. Питер нервно теребил край мантии, моментами поджимая губы. А Джеймс не находил себе места. Он метался перед нами по заиндевевшей траве, а тень, отбрасываемая светом из окон, рвалась и изламывалась. Люпин помассировал переносицу, стоило лидеру заговорить:       — Не скрываются? — фыркнул, нервным движением сгреб пальцами свои вечно непокорные волосы. — Они пляшут на костях! Они машут перед нами окровавленными тряпками и смеются! А мы что? Сидим здесь и… и что? Ждём, пока они дойдут до Хогсмида?       Энергия, обычно такая заразительная, сейчас била вхолостую, раскаляя воздух вокруг. Поттер завершил очередной круг и вдруг рухнул на каменную плиту рядом со мной, с драматическим вздохом обреченности.       — Невыносимо, — заявил он, откинув голову назад и уставившись на проблеск пары звёзд. — Абсолютно, катастрофически невыносимо. Мое сердце не выдержит этого безумия! — он повернул ко мне лицо, транслируя, помимо искренней ярости и боли, знакомые огоньки театрального страдания. — Юдж. Ты всегда знаешь, что сказать. Успокой мои смятенные чувства. Скажи что-нибудь эдакое. Вдохнови на подвиги или хотя бы на достойное оцепенение.       И всё это с присущим пафосом шекспировского героя, пока его плечо, намеренно или нет, касалось моего, искажая всю картину напускного отчаяния. В просьбе сквозила не только потребность в утешении, но и привычка — тянуться к источнику холодного, отрезвляющего здравомыслия, когда его собственная горячность грозила выжечь все внутри. Я посмотрела на Поттера, потом на остальных — на напряженного Сириуса, на молчаливого Ремуса, на перепуганного Питера. На нашу маленькую, глупую, отчаянную банду, затерянную в начале большой войны.       — Подвиги, Джим, обычно заканчиваются на первых полосах «Пророка». В разделе некрологов, — припечатала как можно более ровно. — Обойдёмся пока без них, ага? Нам и без того внештатной деятельности хватает, если это можно так назвать.       Мои слова повисли в морозном воздухе, повергнув компанию в кратковременное, тягучее молчание. Разрушить его сумел только Джеймс, чья способность переключаться с трагического пафоса на бытовой абсурд не переставала поражать.       — Обойдёмся, — передразнил он мой тон, но тут же поёжился, театрально обхватив себя за плечи. — Ага, отличный план. Только я сейчас превращусь в ледышку, и тогда мне будет уже не до подсчета теней. Здесь, знаешь ли, полярная ночь наступает. — Поттер изобразил унылое лицо, всем видом демонстрируя замерзающего пингвина-сироту.       Прежде чем я успела отреагировать, он резко сдвинулся ближе, перейдя от слов к действию. Его рука обвила мои плечи с преувеличенной дрожью, а голова с этими вечно торчащими волосами потянулась вниз.       — Совсем заледенел, — пробормотал он жалобным тоном, явно нацеливаясь уткнуться носом в участок шеи между воротником и загривком. — Ты же не позволишь продолжению рода Поттеров пасть жертвой переохлаждения? Согрей героя несчастного, Джонс.       Блэк фыркнул, выпустив струйку дыма. Ремус потупился, стараясь скрыть улыбку. А я замерла в этой нелепой позе, ощущая, как ледяной кончик носа действительно прикладывается к коже. Идиот. Невыносимый, театральный, вечно голодный до внимания идиот. Вокруг — руины сожженных домов, в стенах замка — притаившийся враг, а он разыгрывает комедию про замерзшего щенка.       — Джим, — произнесла я безразличным тоном, глядя поверх его головы на Сириуса. Тот упёрся в меня ответным интересом. Чем больше Джеймс сгущал краски и размывал тем самым грань наших взаимоотношений, тем больше я хотела это прекратить и не бросать песок в глаза прохожих. — Твое поведение напоминает попытку незрелого лабрадора прикорнуть на радиаторе отопления. С той лишь разницей, что радиаторы обычно не отвечают коленкой в солнечное сплетение.       Но коленку я, конечно, не выставила. Позволила другу просидеть так еще несколько секунд, чувствуя, как его показная дрожь постепенно стихает, сменяясь обычным человеческим теплом. Иногда его дурацкие выходки были единственным, что возвращало миру хоть какие-то понятные, пусть и абсурдные, очертания.       — Ладно, согрелся, — Сохатый наконец отстранился, наделяя слова неподдельной благодарностью за короткую передышку. — А вам меня лишь бы осудить!..

***

      Комната в Гриффиндорской башне утопала в полумраке. Обстановку освещали лишь самозажигающиеся свечи. В желудках теплилась сладкая тяжесть трюфелей, которые Питер, вечно озабоченный провизией, выменял у домовых эльфов. Мы устроились кто где: Джеймс развалился на спинке кровати, протирая очки, Питер осторожно пересчитывал фантики от шоколадных лягушек, а Ремус сидел у камина, ближе всех ко мне. Я сидела на полу, прислонившись к сундуку, и сосредоточенно жевала имбирное печенье, пытаясь прожевать вместе с ним и сегодняшний день.       — Ладно, с Дунканом-Эртоном всё ясно, как грязь, — начал Джеймс, водружая очки на нос. — Он умён, опасен и учит нас всему, что нужно для красивой гражданской войны. Новостей нет. А что у тебя, Юджин? Эстер? Она всё ещё на забастовке?       Я поморщилась, откладывая печенье. Отряхнула ладонь.       — Тишина. Полная. Я уже вдоль и поперёк изучила её дневник, взывала к её праху, на худой конец — к её чувству справедливости. Ноль. Она либо окончательно растворилась в вечности, либо… просто не хочет больше говорить. Не хочется признавать, но без её помощи в поиске крестражей мы как слепые котята.       — Значит, информационный вакуум, — тихо фыркнул Ремус из своего угла.       Повисло тяжёлое молчание. Мы все понимали значение забастовки Эстер. Мы лишились единственного шпиона в лагере врага, который был мёртв и потому неуязвим. И мне нужно было постараться призвать всеми правдами и неправдами к этой обиженной моралистке. Если для этого придётся податься в эзотерики — чёрт с ним, но я это сделаю!.. Потому что все мои тщедушные терзания не вознаграждались. Я извинялась, писала письма под подушку, умоляла прекратить поучительную тенденцию игнора за остроту языка, но всё было без толку. Вествуд взяла аскезу от моего общества.       — Ладно, с призраками всё печально, — перевёл тему Джеймс, явно пытаясь сбить мрачное настроение. — Давайте о живых. Кто видел, как Мэри сегодня пялилась на Рема во время зельеварения? Я думал, Мальсибер отравится от злости, наблюдая за этим.       Питер хихикнул.       — Она ему новое перо для записей подсунула. Говорит, «у тебя старое совсем облезло». А сама вся алеет.       Все взгляды устремились на Ремуса. Он только вздохнул, неловко перебирая звенья цепочки на шее.       — Она добрая. И настойчивая. Слишком.       — А тебе это нравится? — встряла я, подбирая крошки с колен. — Честно, Рем, если бы ко мне так липла Мэри, с такими честными глазами, я бы уже валялась у её ног. Или хотя бы задумалась об этом. Ты-то чего?       Ремус резко повёл плечом.       — Я не хочу, чтобы она валялась у чьих-то ног. Включая мои. Особенно мои. У неё должна быть… нормальная жизнь.       Увещевательная точка. Тема закрыта. Но напряжение, которое он носил в себе, было ощутимо, как предзнаменование грозы. Чего Люпину не занимать, так это принципиальной неуверенности в собственном существовании. Ладно. С этим мы ещё поработаем. Джеймс что-то начал доказывать Питеру про тактику квиддича, не забыв приплести бедолагу Дилана Эллингтона, и их голоса слились в отдалённый гул.       Сириус, до этого молча наблюдавший из своего кресла у окна, поднялся беззвучно. Потянулся в позвонках. Он поймал мой взгляд и едва заметно мотнул головой в сторону балкона — вернее, узкой, запретной каменной галерейки за окном, куда мы иногда вылезали. У него в пальцах уже вертелась упаковка маггловских сигарет, пахнущая дымом и пряностями одеколона.       Я, не говоря ни слова, встала и последовала за ним. Это был наш немой ритуал. Мы были единственными в этой комнате, кто на постоянной основе делил эту мелкую, грешную привычку. Холодный ночной воздух ударил в лицо, смывая сладкую духоту комнаты. Галерейка была узкой, каменный парапет — холодным под локтями. Внизу, в чёрной бездне, шелестело Чёрное озеро. Сириус прислонился к стене, ловко прикурил от кончика палочки и протянул её мне. Наши пальцы не соприкоснулись. Он всегда был точен в этих жестах — когда стоит выдержать дистанцию, а когда пригвоздить штормом тактильности.       Я затянулась обжигающим дымом. Блэк привычно стерёг мой покой, пока я выпускала струйку дыма в ночь. Чувствовала, как он смотрит на меня не в упор, а краем зрения, изучая профиль, линию челюсти, напряжение в плечах. Сириус оперся плечом о каменный косяк, усмехаясь через облачко дыма.       — А ты как, спишь вообще в последнее время? — спросил он неожиданно, без всякого перехода. Вопрос застал врасплох. Я замешкалась на секунду, прежде чем ответить, сделав вид, что внимательно стряхиваю пепел.       — А с чего бы мне не спать? У меня совесть чиста. В отличие от некоторых, — парировала я, поднимая на него взгляд. — А тебя-то что это волнует, Сириус?       Он раскатисто, не сдержанно рассмеялся; отдаваясь пьяным помутнением хорошего виски в моём затылке. Я почувствовала, как что-то во мне смещается. Словно привычный замкнутый круг колкостей дал трещину, обнажив что-то хрупкое и не предназначенное для чужих глаз. Горло внезапно пересохло, пока на далёком горизонте расцветали огни Хогсмида, куда я не преминула уставиться, чтобы скрыть это предательское замешательство. Блэк душил неуместной в данных обстоятельствах заинтересованностью.       — Дорогая, не издевайся, — Сириус покачал головой, сощурив веки. Ресницы дрожали, но не скрывали и доли трепета в расширенных зрачках. Я невольно вдохнула глубже, ловя эту вибрацию в голосе, и ветер показался мне внезапно разреженным, головокружительным. — Я просто заметил, что в последнее время у тебя под глазами легли такие элегантные тени. Почти как у меня. Очень идет, но… выдает.       Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. Воздух наэлектризовался, точно после череды смутных чар. Время замедлилось, дробясь на кадры.       — Я просто представляю, каково это — держать в голове столько всего и при этом еще умудряться отбиваться от настойчивых ухаживаний моего названного брата. Должно быть, истощает.       — Справляюсь, — буркнула я. Задушенная ясностью линий его руки, бисеринок инея на его рукаве, собственного учащённого сердцебиения, которое вдруг стало слышно так отчётливо, будто в ушах зазвучал отдалённый, настойчивый барабанный бой. Уверенность Блэка была бетонной стеной, о которую я добровольно и с разбегу предпочитала лупиться лбом.       — Его ухаживания — это как назойливый комар. Надоедает, но не смертельно.       — О, — он ухмыльнулся еще шире, быстрым и точным движением поддевая выбившуюся прядь волос и заправил ту мне за ухо. Прикосновением мимолетным, но обжигающе намеренным. — Значит, есть разница между комаром и… скажем, более серьезным хищником?       Я не отстранилась.       — Хищники обычно не предупреждают о своих намерениях. Это снижает элемент неожиданности.       — Но повышает азарт, — исправил он, не отводя глаз. Перехватывал любую попытку поглядеть куда угодно, но не на него. — Я, например, не из тех, кто любит подкрадываться в тени. Мне нравится, когда противник — прости, объект интереса — знает правила игры и свою цену.       Он отступил на шаг, давая мне передышку, которую я не просила. Улыбка смягчилась, став почти что нежной, что в его исполнении было куда хуже любой иронии.       — И чтобы мы правильно поняли друг друга… меня не пугает конкуренция, котёнок. Я в себе уверен. Это было предупреждение о намерениях. Прими его как хочешь.        Он развернулся и, прежде чем шагнуть обратно в комнату, обернулся через плечо, бросив на прощание:       — И собираюсь это доказать. Основательно.       Блэк оставил меня на холодном ветру с тлеющим в пальцах окурком, с учащенным сердцебиением и с кристально ясным пониманием: Сириус Блэк только что официально объявил, что он намерен добиваться моего расположения.       Дверь в спальню мародёров закрылась за мной, отсекая шум их голосов и оставляя меня наедине с гулкой тишиной коридора. Я впопыхах распрощалась с каждым по очереди и медленно пошла к своей комнате; ступени под ногами казались не такими уж твёрдыми. Всё тело отзывалось лёгкой, навязчивой дискординацией, будто после долгой поездки на сквозняке, когда кожа становится слишком чувствительной, и воздух ощущается как отдельная субстанция. В голове у меня застрял один-единственный, абсолютно не относящийся к делу момент. Палец. Точнее, его кончик, коснувшийся кожи у виска. Не поцелуй, не объятие — нет, ничего такого пафосного. Всего лишь мимолётное, небрежное движение. Заправить прядь за ухо. Идиотский, банальный до слёз жест.       Уголки губ против воли поползли вверх. Я попыталась сдержать улыбку, стиснув зубы, но она прорвалась наружу — кривая, невольная, раздражающе глупая. Я закатила глаза на пустой потолок, но это не помогло. Потому что за этим жестом стояла его чудовищная, неоспоримая уверенность. Не наглость Поттера, который просто не сомневается, что мир вращается вокруг него. Нет. Уверенность Сириуса Блэка была другого свойства — осознанной, выстраданной, отточенной, как клинок. Он знал себе цену. И, что куда важнее, он, кажется, начал определять цену мне. И объявил её достаточно высокой, чтобы вступить в открытую конкуренцию.       Я дошла до своей двери, остановившись перед ней, и позволила себе на мгновение прислониться лбом к прохладному дереву. Внутри всё было перевёрнуто с ног на голову. Я стояла тут, с глупой улыбой и горящими ушами, потому что какой-то вырядившийся в кожу падальщик посмотрел на меня не как на сообщницу по несчастью, а как на женщину.       И тут до меня наконец дошло, медленно и неумолимо, как заключение в давно ведущемся споре. Все мои отмашки, все колкости, всё это отгораживание замком из едких замечаний — это была не защита от него. Это была защита от себя. От этого странного притяжения, которое заставляло кровь бежать быстрее, когда он входил в комнату. От желания парировать его уколы не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы продлить игру. От того, как мой взгляд сам собой находит его в толпе, отмечая позу, жест, тень улыбки.       Он мне нравился.       Чёрт. Чёрт возьми. Сириус Блэк мне нравился.       Не как друг, не как напарник по шалостям. А именно как мужчина. До этой противной слабости в коленях, с раздражающим интересом к тому, о чём он думает, и с этой удушливой завистью к воздуху, который он вдыхает. Глупо отрицать. Бесполезно, как пытаться остановить прилив колдовством. Это факт. Неприятный, неудобный, чреватый катастрофой, но факт. Сириус Блэк — эгоистичный, сложный, взрывной и безумно притягательный — вполз в моё сознание и развернулся там с комфортом. И теперь, когда он открыто объявил о своих намерениях, отступать стало некуда. Да и не то что бы я хотела.

***

      Под гул голосов и звон посуды я вперилась в странную картину: Мэттью Миллер, обычно воплощение ледяного самообладания, сидел с видом человека, пытающегося решить теорему Ферма на обратной стороне салфетки. Когда он встал из-за стола, его движение обернулось настолько неестественно резким, что он едва не зацепился мантией за ножку скамьи. Для Мэттью, чья грация обычно вызывала зависть у каждой именитой Леди, это было равносильно публичному признанию в убийстве.       Я подождала, пока он выйдет в коридор, затем плавно выскользнула следом и уцепила под локоть.       — Показалось, или ты только что чуть не навернулся на ровном месте? — спросила я, направляя его в сторону первой попавшейся аудитории. До начала занятий было ещё по меньшей мере полчаса.       — Отстань, Юджин, — буркнул Миллер, пусть его попытка вырваться была подозрительно вялой. — Не до тебя.       — Вот как раз до меня! — парировала я, вталкивая его в кабинет Нумерологии. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я едва не ткнула рейвенкловца носом в настенный плакат с какими-то вычислениями. — Когда Мэттью Миллер начинает напоминать рассеянного алкаша, это значит, что вселенная явно сошла с привычной орбиты. Говори.       Он отвернулся, разглядывая маггловские формулы с выражением глубочайшей неприязни.       — Максим и Ричард провели кое-какие параллели. Между нападением на тебя и нашими… догадками насчёт Эртона.       Я медленно прислонилась к первой попавшейся парте. Дыхание перехватило от ужасного предчувствия.       — Продолжай.       — Они считают теорию о Дункане достаточно убедительной, — Миллер произнёс это с таким видом, будто признавался в совершённом преступлении. — И… предлагают мне установить с ним более тесный контакт. В роли заинтересованного ученика.       Я несколько секунд молча переваривала эту информацию. Потом тихо, неестественно вежливо спросила:       — Позволь уточнить. Наши дорогие наставники, эти столпы разумности и осторожности, предлагают тебе втереться в доверие к человеку, который, вероятно, является легендарным предателем, мастером маскировки и, не исключено, прямым приспешником Волдеморта?       Мэттью молча кивнул, глядя в пол.       — Великолепно, — мой голос прозвучал неприятно восторженно. — Просто блестящий стратегический ход. «А что, если мы кинем самого рационального из наших учеников в пасть к предполагаемому психопату? Вдруг выживет?» — я оттолкнулась от столешницы. — Они совсем лишились рассудка? Или просто решили провести эксперимент по естественному отбору в реальном времени?       — Они считают, что у меня есть необходимые… качества, — пробормотал друг без тени энтузиазма.       — Качества? — я фыркнула. — Да, твоя способность сохранять покер-фейс когда всё вокруг горит синим пламенем, действительно бесценна. Напомни мне, это то самое качество, которое помогло тебе попасть под демонстрацию наступательных заклятий летом? Или то, благодаря которому ты чуть не взорвал библиотеку в общаге, пытаясь создать портал? — я сделала шаг к нему. Вцепилась в воротник, умоляюще вторя: — Мэттью, они предлагают тебе играть в шахматы с гроссмейстером, когда ты только что научился двигать пешки!       Он наконец поднял на меня взгляд, хлыстом знакомой до боли, холодной решимости.       — А у нас есть другой вариант? — протестующе вскинулся он. — Если это он, то кто-то должен это выяснить. И кто, скажи на милость, подходит для этого лучше? Ты с героическим идиотизмом? Камилла с минимумом критического мышления? Или, может, твоя компашка с фирменным желанием лезть на рожон?       Мы тяжело дышали в такт тиканья старинных часов.       — Должен быть другой вариант, — проговорила я, стараясь не прикрикнуть. — Не может быть, чтобы единственным решением было подсунуть тебя ему, как… как приманку.       Мэттью усмехнулся беззвучно, со всей горечью, на которую был способен. Поглядел на мои сцепленные пальцы у себя на воротнике с противной нежностью.       — Другой вариант? — покачал головой. — Юджин, посмотри на ситуацию его глазами. Обычные ученики Хогвартса? Массовка. Он, если это он, вернулся сюда не для того, чтобы собирать гербарий. Он ищет уязвимости, доступ к тому, что скрыто. Он проявит интерес только к нам. К тебе, ко мне, к Камилле. Мы — единственные, кто связан с пансионом Геральда, — он горько скривился, — …я идеально вписываюсь в роль разочарованного ученика, который считает, что его недооценили. Который ищет покровительства у кого-то… сильнее. Мудрее. Того, кто сможет разглядеть его «истинный потенциал».       Я закатила глаза, пытаясь скрыть нарастающую панику под слоем шутливого всплеска.       — Ага, конечно. И Энтони Эртон, человек, который успешно дурачит всех вот уже сколько месяцев, с радостью распахнёт объятия и признается: «Ах, дорогой мальчик, ты прав! Я и есть тот самый злобный предатель Дункан, вот мои планы на ближайшее будущее, держи, не благодари»! Это же бред, Мэттью! Он не дурак!       — Он и не дурак, — по-простецки вскинул подбородок Мэттью. — Он нарцисс. И они любят, когда их «гениальность» наконец-то кто-то «разглядел». Я не буду спрашивать его напрямую. Я буду задавать «правильные» вопросы. Проявлять «случайную» осведомлённость в темах, которые его интересуют. Создам иллюзию, что я — тот самый алмаз, который все проглядели. И он… — Мэттью замолчал, сощурившись, — …он, возможно, захочет этот алмаз огранить.       Я смотрела на него, и меня охватывало леденящее душу восхищение, смешанное с ужасом. Он уже всё продумал. Он видел все ходы, все риски. И был готов на них пойти.       — Ты понимаешь, что это… — я сглотнула, — …что если он раскусит тебя, тебе конец? Не выговор, не отчисление. Конец.       Мэттью медленно кивнул, принципиально не выдав мне и горсти сомнения.       — Я понимаю. Но если мы не попробуем, конец может быть всем нам. Или ты думаешь, он просто так появился здесь, чтобы вести скучные уроки? — Миллер повернулся к двери. — Я не прошу у тебя благословения, Юджин. Я прошу… чтобы ты была готова. На всякий случай. Не мешай мне и не смей подставляться.       Он вышел, оставив меня одну в холодном классе нумерологии. Тело в раз продрогло.       В ушах звенело.       Ярость.       Она поднималась по пищеводу едким комом, горячей и бесполезной. Ярость на Максима и Ричарда — этих трезвомыслящих, опытных взрослых, которые с таким спокойным цинизмом предлагали подставить под удар одного из своих. Ярость на Мэттью — за его чёртову рациональность, за эту самоотверженную готовность стать разменной монетой в игре, где ставка — его жизнь. И ярость на себя — потому что в глубине души я понимала, что он прав. Другого варианта действительно не было. И от этого осознания злость становилась ещё острее, превращаясь в нечто беспощадное и тщетное.       Бессилие.       Оно накатывало следом, холодной волной, гася огонь ярости и оставляя после себя лишь тяжёлую, унылую пустоту. Что я могла сделать? Побежать к Дамблдору? Устроить сцену Максиму? Это лишь подтвердило бы его мнение о нас как о детях, не способных на взрослые решения.       Мы были в ловушке. Загнанные в угол собственными знаниями, собственной историей. И единственным выходом из этой ловушки был самый опасный, самый безумный шаг — послать одного из нас в пасть к волку, притворившись, что это — разумный план.       Это была та самая ярость, которая не находила выхода, та самая ясность, которая не приносила утешения.       Я вышла в коридор. Где-то звенел смех. Обычная жизнь. А у меня внутри бушевала тихая, бесплодная буря. Ярость и бессилие сплелись в тугой узел под рёбрами, напоминая, что наше детство закончилось. Не с громким треском, а с тихим, решительным шагом Мэттью Миллера навстречу опасности.       Ярость горела в жилах раскалённым металлом. Бессилие от действий Великих Умов общаги служило детонатором. Глубже, в самой подпочве души, клокотала другая, куда более страшная решимость. Они там, в пансионе, могли строить свои осторожные, хитроумные планы. Они могли рисковать Мэттью, раз уж заблагорассудилось. Вооружиться принципом Альбуса-дохрена-имён-Дамблдора. Но при этом я всё ещё была дочкой своего отца. Пансион Геральда Уэйна, этот островок сумасшедших и отверженных, не падёт. Не из-за Волдеморта, не из-за его приспешников, и уж точно не из-за того, что какие-то там «мудрые наставники» просчитались, подставив под удар давнего врага моего лучшего друга. Труды Мэттью, его холодный, ясный ум, его готовность влезть в самое пекло — всё это не должно было пропасть даром. Не должно было стать просто ещё одной неудачной разведкой в войне попаданцев, которую мы не начинали, но вынуждены были вести.       Моя цель оставалась прежней, с того самого момента, как мародёры принесли мне диадему. Волдеморт должен был потерять свою страховку. Своё бессмертие. И если прямой путь к победе мне был заказан, если даже Эстер, наш призрачный шпион, взяла молчаливый отпуск, то что ж.       Значит, придётся призвать к ответу.       Выручай-комната этим вечером приняла вид, который я, наверное, никогда никому не покажу. Сводчатый потолок пропал в темноте, а на каменный пол я сбросила стопку книг, добытых из самых пыльных уголков библиотеки Хогвартса и привезённых из отцовских владений. Чего таить, эзотерика не пользовалась спросом даже у местных чародеев. «Тени за зеркалом: призыв и удержание», «Эхо ушедших душ: парадокс некромантической коммуникации», потрёпанный манускрипт без обложки с диаграммами, от которых слезились глаза.       Я не была некромантом, Господи, я даже близко не подходила к этой запретной черте! Но я была дочерью артефактора и ученицей пансиона, где границы между возможным и невозможным всегда были размыты. И сейчас мне было плевать на правила. Плевать на «нельзя». Мне нужен был результат!       Схема, которую я выводила на холодном камне, являлась не классическим магическим кругом и уж точно не замшелой пентаграммой. Это была спираль, расходящаяся от центра, переплетённая с угловатыми руническими символами, которые я списала с книги и дополнила интуитивными штрихами. Логика здесь была иной — не принуждение, не ловушка для души. Скорее, усиление сигнала в эфире, где блуждали отголоски. Как настроить радио на нужную частоту.       Вместо мела или священных масел я использовала свою собственную кровь. Несколько капель из вспоротой ладони, разведённые в чаше с ледяной водой и прахом намеренно сожжённого уголка страницы дневника Вествуд. Символизм? Возможно. Но в магии символизм — это половина дела. Другая половина — чистая, непреклонная воля.       Я водила рукой, позволяя тёмно-багровым линиям ложиться на серый камень. Зловещая сладость увядших цветов эфемерно щекотала обоняние. Либо это была паранойя, либо у меня действительно что-то получалось, ведь именно такой аромат наполнял лёгкие в сонных видениях с Эстер. Я не произносила громких заклинаний. Я шептала. Обращалась к конкретному образу, который выжгла в своей памяти.       — Эстер Вествуд. Я знаю, ты слышишь. Ты можешь прятаться в тишине, ты можешь устать от мира живых. Но я приказываю тебе отчитаться. Ты взяла на себя миссию. Ты впутала меня в это. А теперь, когда на кону всё — пансион, мои друзья, сам шанс лишить его бессмертия — ты взяла и замолчала? Не на моей вахте, рыжая.       Решимость вытекала из меня вместе со словами. Ты была сильной, Эстер. Ты была решительной. Ты предала своего наставника ради большей цели. Неужели теперь, когда эта цель так близка, ты струсила? Обиделась на мои обвинения?       Круг — спираль — завершался. Я встала в его центре, чувствуя, как магия места, податливая и многогранная в Выручай-комнате, начинает откликаться на мой напор. Воздух затрепетал, как поверхность воды. Свечи погасли, а потом зажглись вновь — но свет их стал призрачным, зеленоватым, отбрасывающим не тени, а словно бы негативы теней под дурным эффектом.       Ирония ситуации не ускользала от меня даже сейчас. Вот она, Юджин Джонс, стоящая в самодельном круге из крови, пытающаяся призвать призрак упрямой моралистки, которая, скорее всего, презирала бы подобные методы. Прости, Эстер, но твои высокие принципы похоронены вместе с тобой, а у меня на руках живые люди. И если для их спасения нужно постучаться в твою дверь без приглашения, я постучусь. А если не откроешь — выбью.       Я закрыла глаза, вложив в финальный, беззвучный мысленный приказ всю свою ярость, весь страх за Мэттью, всю привязанность к пансиону и жгучую ненависть к тому, кто угрожал всему этому.       Воздух сгустился, зазвенел на высокой, едва слышной ноте. И когда я открыла глаза, в центре круга, прямо передо мной, висела пелена. Сгусток тумана, мерцающего тем же болезненным зелёным светом. Очертания были смутными, но я узнала складки старой моды, укладку волос. И лицо: бледное, полупрозрачное, с огромными глазами, смотрящими на меня с ошеломлённым недоумением. Эстер Вествуд моргнула. Медленно, точно веки были тяжёлыми блюдцами. Потом ещё раз. Она глядела на окровавленную спираль под нами, на книги вокруг. Её губы, казалось, шевельнулись, но звука не последовало. Только выражение, которое можно было прочитать без слов: какого хрена?       Уголок моего рта дёрнулся в подобии улыбки, лишённой всякой радости.       — Привет, призрак, — хрипло отвесила я. Ладонь жгло от боли, а губы от нетерпения. — Работа зовёт. Отчёт о крестражах. На стол. Немедленно. И не вздумай снова слинять. Потому что в следующий раз круг будет не из крови, а целиком и полностью из пепла твоего дневника. Договорились?