Вверх тормашками

      Казалось, мой гнев ударил Эстер Вествуд по лицу. Туманный силуэт вздрогнул, обрёл чуть более чёткие очертания, и в некогда зелёных глазах взыграла обожжённая обидой искра.       Я с трудом сдержала раздражённый вздох. Не хватало ещё уговаривать капризный призрак.       — Ты… Ты осмеливаешься?! — гневливый крик, дрожащий от негодования, задел край сознания. — Ты врываешься силой, пачкаешь пол и приказываешь?! После того как ты… — её образ затрепетал, — …после того как ты плевала на мои предостережения?! Когда я делилась самым сокровенным горем, а ты смотрела на меня, как на досадную помеху?       Я резко повела плечом, сбрасывая невидимую тяжесть. Нет времени на это. Бить нужно по больному: по её единственному наследию. Рука непроизвольно потянулась к лежащему на груде книг потрёпанному дневнику.       — Эстер, очнись! — собственный голос зазвучал эхом, отражаясь от каменных сводов. Я сделала шаг вперёд, к самому краю спирали, отмечая, как подошвы прилипают к подсохшей крови. — Мы не на исповеди! Пожиратели режут целые улицы! Мне нужны не твои упрёки, а координаты!       Я мотнула головой в сторону дневника. Волосы щекотали взмокшую от напряжения шею. Капля пота скатилась по позвоночнику.       — Видишь это? Вся твоя боль, твои ошибки, твой проклятый роман с будущим повелителем тьмы. Он мне не нужен. У меня память похвальная, всё впитываю. Я и так знаю, как ты влюбилась в великолепного мерзавца. Поэтому ты либо сотрудничаешь, либо я сожгу эту автобиографию здесь и сейчас. И от твоего высокоморального страдания не останется даже пепла для следующего круга.       Образ Эстер сжался, обратился прозрачным от чистой, ледяной ярости и оскорблённого достоинства. Надо же, попала в точку. Тривиально.       — Ты не посмеешь…       — Посмею! — перебила я унаследованным от отца нетерпением. — Потому что дело не в тебе, не в твоих чувствах. Дело в том, чтобы остановить его, спасти людей, понимаешь? И если ты, даже после смерти, ставишь свою гордость выше этой цели, то какой из тебя союзник? Знаешь, — я вцепилась в переносицу, царапая кожу ногтем указательного пальца. Растерянно хмыкнула, затараторив в бледное полотно инфернального прямо напротив: — ты создавала о себе другое впечатление. Вся такая влюблённая в природу, в магических тварей, в трудолюбие и стабильность. А сейчас… даже не получается оправдать твою зависимость от психопата по молодости.       Мы замерли, смерившись взглядами сквозь мерцающую пелену. Ярость встретилась с яростью. И вдруг что-то в Вествуд надломилось. Не сдалось, а именно надломилось пересохшей ветвью, обида и гнев словно стекали с её призрачных черт, обнажая ту самую глубинную усталость, которую я помнила по нашим первым встречам. Усталость души; выхоленного страха, загнанного в тупик. Взгляд стал отстранённым: она смотрела сквозь меня и стены, прямиком в туманное прошлое.       — Насчёт Тайной Комнаты, — поразительно внезапно обронила Эстер. — Он оставил там кое-что. Помимо орудия-стража Василиска, там… первый трофей своей гордыни. То, что доказало ему его исключительность. Его личный дневник. Перед увольнением и моим выпуском из Хогвартса, Том решил, что там ему самое место. Но до поры, до времени — так он тогда выразился.       Я замерла, забыв, как дышать. А вот и ловушка-искушение в чистом виде. Что ж, Том Реддл, давно не виделись, а?.. Я машинально прикусила внутреннюю сторону щеки, пока не почувствовала солоноватый привкус.       — Дневник, — повторила Эстер с педагогическим наставничеством. — Заколдованный. Сама понимаешь, как и любой крестраж горазд говорить, обольщать, убеждать. Первое зеркало его души, оставленное в самой глубине, в месте, куда, как он верил, кроме него никто не доберётся. Его личная сокровищница для самого ценного эксперимента.       Одобрительная насмешка залегла на пухлых губах. Я почти смогла разглядеть россыпь веснушек у выжидающего излома бровей Эстер: она явно прикидывала, с какой скоростью успевал соединяться пазл в моей голове.       — Но твоя ошибка, Юджин, как и его когда-то, в том, чтобы считать наследие Слизерина ключом для одного-единственного, — Вествуд качнула головой, отчего лицо поплыло на десятки кадров, как бы в слоу-мо. — Это работает как спектр. Среди слизеринцев в каждом поколении, в каждом наборе, можно найти того, чья кровь, чья душа резонирует с наследием Основателя. Реддл был самым сильным, что очевидно, но не единственным. При должном усилии, при правильном… толчке… открыть дверь может кто-то кроме Тома Реддла. Нужно лишь найти того, в ком этот отклик есть, и заставить этот отклик зазвучать на парселтанге.       После её слов в голове перевернулся калейдоскоп. Все те же осколки — наследник, парселтанг, неприступная дверь — но сложились в другую, до обидного очевидную картинку. Мысль была настолько простой, что от неё даже повело плечом в раздражённом полупожатии. Нужно было искать того, у кого уже есть совпадение по отпечаткам. Не уникальный наследник, а просто человек с подходящей… предрасположенностью. Как аллергия на пыльцу или идеальный слух. Есть у тебя — молодец. Нет — не повезло. Пальцы сами собой начали отбивать нервную дробь по бедру. Как? Как «подтолкнуть»? Не будить тёмное наследство, а указать на скрытый талант. Создать ситуацию, где проявить его станет логично, престижно и естественно.       — Значит, дверь не неприступна, — выдохнула я, уже обращаясь больше к себе, чем к ней. — Она избирательна.       Взгляд сам собой упёрся в пустоту. Я перестала видеть Вествуд. Видела вместо этого холодный профиль Регулуса Блэка. Надавить на больное? На его факультетское чванство. На то, что он считает своим по праву крови. Подкинуть ему идею, что это право у него пытаются украсть.       Образ Эстер медленно, почти незаметно, кивнул, начав мерцать и расплываться.       — Ищи того, кто может заставить её звучать. Но будь осторожна с тем, что за ней. Там ждёт не только змея. Там ждёт эхо его души. И оно жаждет диалога.       — Эстер, подожди! — я рванулась вперёд, забыв о круге, но спираль под ногами уже гасла, кровь чернела. — Как найти нужного человека?       Но её голос уже звучал далёким шёпотом, уносимым в ничто:       — Ты сама найдёшь человека и способ.       И, по законам драмы и кино, стремительно растворилась восвояси. Свечи замигали и загорелись ровным жёлтым светом. Я стояла посреди комнаты, смотря на бурые разводы на камне и на свои окровавленные ладони.       В голове гудело. Книги падали в сумку с глухим стуком. Сама найдёшь, блин, говорит! Удобная инструкция к музыкальной шкатулке, а не к взрывоопасному наследию психопата. Страхи кружились в голове, как стервятники над падалью моих последних иллюзий. Забавно: чтобы остановить одного монстра, придётся раскачивать другого, едва сформировавшегося. Ирония в том, что самый логичный кандидат на роль помощника — правильный слизеринец, которому я сейчас, по сути, собираюсь подкинуть спичку в пороховой погреб его собственной идентичности. С Регулусом всё и было неприятно: он не фанатик, не садист, хороший собеседник и уже носил в себе одну из моих тайн. Он просто мальчик из очень правильной, очень холодной семьи, который твёрдо усвоил, что мир делится на «наших» и «не наших», а честь — это служение традиции.       От этой мысли становилось физически нехорошо. Предать можно не только действием. Предать можно доверием к твоей человечности. Я собиралась сыграть на лучшем в Регулусе, на этой самой гордой, упрямой честности наследника, чтобы выманить наружу самое опасное. Чтобы он, чистый в своих консервативных убеждениях, сам потянулся к двери, за которой ждал обезумевший коготь души Тома Реддла. Бинт затянулся слишком туго. Пальцы слегка онемели. Я потушила свечу резким движением. В темноте, ожидаемо, проще: не видно, как ты становишься тем, против кого сражаешься, пусть и ненадолго.

***

      Следующим вечером я отыскала Люпина одного на пустой, прохладной каменной кельи с одним узким окном. Ремус сидел на подоконнике в комнате мародёров, куда я, уж быть честной, больно зачастила; прислонившись спиной к раме, лицом к закатному небу, которое заливало комнату розовато-багровым светом. На тумбочке рядом стояла нетронутая тарелка с запечённой индейкой и овощами. Полнолуние висело над Люпином невидимой гнетущей тенью. Бледный как простыня с лёгкой желтизной под глазами и у рта. Пальцы беспокойно перебирали край мантии, стоило приметить меня, неловко мнущуюся у хода. Пустой взор, направленный куда-то внутрь, с усталостью, которую не объяснить словами.       Я оробело пискнула «привет» и прикрыла дверь. Звук заставил друга вздрогнуть и нехотя ссутулится.       — Ты выглядишь так, будто тебя уже неделю таскают за волосы по каменному полу, — обрадовала я, без предисловий опускаясь на сундук напротив. Притворяться, что всё в порядке, было бы жестоко.       — Чувствую себя соответственно, — хрипло отвесил друг. Улыбнуться даже не попытался.       — Эртон сегодня на Защите нёс какую-то ересь, — начала я чересчур издалека, глядя не на Рема, а на пыльную лампу у кровати Сириуса.       Ремус не ответил. Только слабо моргнул, давая понять, что слышит; пальцы медленно сжимали и разжимали складки мантии на коленях.       — Потом у Слизнорта был практикум, — продолжила я, перебирая в руке забытый кем-то волчок. — Снейп, ясное дело, блистал. Зельеварение, убеждаюсь снова и снова, это готовка по жёсткому рецепту, где нельзя импровизировать. Самая скучная магия из всех возможных. А у меня с инструкциями, как ты помнишь, не ладится. Джеймс ещё чуть котёл свой не подорвал… странно, у него же с инструкциями ладится, он просто принципиально рогом стоит.       Спустя минуту мыслей-вслух замолчала, давя на волчок, чтобы он закрутился. Тот лениво сделал пару оборотов и замер.       — И ещё я подумала сегодня, — бросила невзначай уже тише, глядя на эту игрушку, — жаль, что я не анимаг.       Ремус медленно, едва ли не скрипя всеми суставами, повернул голову в мою сторону. Буравил тупой, утомлённой попыткой сфокусироваться.       — Ну представь, — я жестом обозначила что-то небольшое и пушистое, но потом махнула рукой, отбрасывая эту картинку. — Вот они скоро утащат тебя в вольные хлеба. И будут там сопровождать. В тот самый момент, когда… ну, когда ты уже не ты. Когда это случится. Они смогут, потому что у них есть форма, в которой можно просто быть зверем рядом с другим зверем, и не нужно ничего объяснять, не нужно подбирать выражения или отводить глаза. Не нужно быть человеком, который беспомощно наблюдает со стороны.       Я смолкла, осознавая, как это звучит. Глупая, детская зависть к их особой привилегии — привилегии разделять самое страшное не на словах, а на уровне инстинкта. Просто находясь рядом. Разве это не самое чистое проявление дружеского и-в-горе-и-в-радости?       Ремус снова закрыл глаза. Его лицо, искажённое внутренним напряжением, на миг чуть расслабилось. Он, должно быть, понимал эту логику лучше кого бы то ни было.       — Бред несёшь, Юджин, — прошептал друг с надсадным усилием. — И это не… не преимущество. Чаще всего быть там — это худшее, что можно себе представить.       — Знаю, — быстро согласилась. — Но это их выбор и их способ присутствовать. Это же так ценно! Вот я и думала об этом, пока Слизнорт расписывал тонкости искусного владения ступкой. Что есть вещи, к которым тебя не допустят, даже если очень захотеть. Даже если это твой друг.       Я откинулась назад, упираясь затылком в прохладную стену. Тишина в комнате сгущалась, становилась почти осязаемой.       — Так что да, — заключила я без всякой иронии. — Жаль, что я не анимаг. Не из сентиментальных соображений, а из чисто практических. Чтобы иметь право быть в самой гуще дерьма, а не ждать отчёта о нём после.       Ремус молчал. Потом его губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули улыбкой-тиком.       — Ты и так в самой гуще дерьма, — любовно заверил Люпин. — Просто другого сорта. Поверь, оно не лучше.       Я фыркнула.       — Ладно, слушай сюда, пока ты ещё в состоянии что-то воспринимать, — поглядела на пыль, танцующую в луче света от окна. — Я там с призраком поболтала. Весело, короче.       В подтверждение слов покрутила пострадавшей конечностью, где на небрежно повязанных бинтах проступала запекшаяся кровь. Люпин искоса прищурился; какая-то часть мозга явно ещё функционировала.       — Выяснилось, что в Тайной комнате, помимо гигантской змеи, ждёт ещё и дневник Реддла. Не просто книжка с воспоминаниями, а убеждающая и разговаривающая, как ты наверняка догадался. Первый крестраж комом, так сказать. — Я задержала паузу, но реакции не последовало. — Но главное не это. Главное — дверь туда. Она, оказывается, открывается не каким-то уникальным ключом-человеком-наследником. А по принципу настройки. Как радио. Нужна не супер-кровь, а просто сродство, спектр, как выразилась наша духовная наставница.       Ремус моргнул с усилием.       — То есть, — норовила облегчить мыслительный процесс я, — чтобы попасть внутрь, не нужно искать мифического наследника. Нужно найти того, у кого уже есть эта… предрасположенность. И аккуратно подтолкнуть его к тому, чтобы он эту предрасположенность осознал и использовал. Как научить ребёнка, который никогда не слышал музыки, что у него абсолютный слух: показать ноты и надеяться, что он сам захочет сыграть.       — Регулус, — хрипло выдавил Ремус. Бинго, блин, намёк сформировался!       — Регулус, — отвесила я. — Создаём обучающую среду, подкидываем учебник и раздражители. Чтобы он сам, из лучших побуждений — гордости, тщеславия, желания доказать своё превосходство — начал копать в нужную сторону. Чтобы парселтанг стал для него не страшилкой, а крутой фишкой, которой его обделили.       Ремус закрыл глаза, будто даже этот простой план требовал от него невероятной концентрации.       — Значит, пока я… вне игры, — прошептал он, — ты намерена устроить театр одного актёра?       — Именно. Активных движений сейчас не будет. Только информационная подготовка, — осунувшееся лицо друга столкнулось с моим не-то-что-бы-румяным. — Твоя задача — отлежаться. Потом, когда ты вернёшься в строй, будем думать, как это всё применить.       Я закусила губу. Тени под глазами Ремуса давно закоренились синяками. Он ждал продолжения, пальцем всё так же методично простукивая дробь по колену. Я знала, что сейчас должна сказать главное. Но слова застревали в горле, обмотанные колючей проволокой нерешительности.       «Просто скажи», — приказала я себе. Но вместо этого услышала собственный голос, странно отдалённый, доносящийся из-за стекла:       — Мэттью и я… мы собираемся провернуть это вместе.       Ремус медленно, с трудом перевел на меня взгляд: недремлющий осколок аналитического ума.       — «Провернуть», — повторил эхом, которое он ловил, чтобы услышать отзвуки. — Если он заподозрит манипуляцию…       Его лицо было каменной маской поверх моря боли.       — Он не заподозрит, — перебила я с наигранной уверенностью. — Мы будем осторожны. Это же Мэттью. Он выверяет всё до миллиметра.       — Регулус не дурак, Юджин. И он вырос в доме, где манипуляции — родной язык.       — Поэтому и сработает! — голос сорвался на полтона выше. Я сдержалась, вздохнула, потирая переносицу. «Спокойно. Он не враг. Он просто устал и прав». — Он верит в иерархию, в наследие, в то, что слизеринцы — избранные.       Ремус снова закрыл глаза. Долгая пауза повисла в комнате.       — Сириус в курсе? — спросил Лунатик, не открывая глаз.       Вот он. Вопрос, которого я боялась. Не «что скажет Дамблдор» или «как избежать внимания Эртона». «Сириус в курсе?»       Я почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Пальцы сами собой сжались в кулаки.       — Нет, — как признание в чём-то постыдном. — Не в курсе. Пока.       Ремус открыл глаза, остекленевшие от усталости, что приобрели неприятное, пронзительное ожидание.       — Почему?       Один вопрос. Три слога. И целая пропасть под ними.       Потому что я боюсь его реакции, когда дело касается семьи? Потому что он способен на безрассудство, а этот план требует тонкости.       — Не знаю, как он к этому отнесётся, — сказала я, упираясь фактом в ребристый страх расстроить Блэка. — Это же его брат, Рем. Не по духу, но по крови. Сириус может этого не понять. Или понять слишком хорошо и полезть вперёд, всё испортив.       Я встала, прошлась к окну. Снежные поляны тонули в сизых сумерках. Смотри, какой пейзаж! Идеальный фон для разговора о предательстве брата братом. Или подстрекательстве к оному.       — Он не дурак, Юджин, — вторил Ремус терпеливо. — Он может казаться импульсивным, но когда дело доходит до стратегии… он понимает больше, чем показывает. И он заслуживает знать. Особенно если это касается его семьи.       — А если он будет против? — обернулась я точно оглушенная. — Если скажет «нет, это перебор, мы не трогаем Регулуса таким способом»? Что тогда? Отменить всю нашу деятельность? Или сделать это за его спиной? Что лучше, Ремус? Что менее предательски?       Голос снова задрожал. Я ненавидела эту хлипкую, девчачью неуверенность, которая пробивалась сквозь все мои бронированные наслоения. Ситуация требует стали, а я вместо этого трясусь перед измождённым оборотнем, боясь осуждения в его глазах.       Ремус же был полон той взрослой, усталой ответственности, которую он нёс на своих согбенных плечах с детства.       — Тогда вам придётся это обсудить. Как взрослые люди, которые доверяют друг другу. Если ты сделаешь это за его спиной, и он узнает… — последствия повисли очевидной издержкой. — Ты боишься, что он остановит тебя. Но, может быть, он должен тебя остановить, если план недостаточно хорош? Или, может быть, он придумает, как сделать его лучше. Но для этого ему нужно быть в курсе.       Он прав.       Я прислонилась лбом к прохладному стеклу. Отчаяние накатывало волной. Я хотела просто действовать. Двигаться вперёд. Решать задачи. А вместо этого приходилось копаться в этой липкой, противной субстанции под названием «чувства» и «доверие». Это было в тысячу раз сложнее любого ритуала.       — Я не знаю, как ему сказать, — призналась я шёпотом в стекло. — «Привет, дорогой, я планирую психологически обработать твоего брата, чтобы выманить из него парселтанг и засунуть его в логово василиска, хочешь поучаствовать?» Это звучит как сценарий самого дешёвого магического триллера.       Сзади раздался слабый, хриплый звук. Нечто среднее между кашлем и смешком.       — Начни с того, что рассказала мне. Он оценит прямоту. Больше, чем секретничанье. Ты же ему так сильно нравишься, Юджин…       Я обернулась. Ремус сидел всё так же, сгорбленный, но затаивший на лице намёк на улыбку понимания. Он не осуждал мои мельтешения, не гневался нерасторопности и соплежуйству, Люпин советовал — как старший брат и самый дорогой друг.       И ведь я страшусь не столько реакции Сириуса, сколько того, что сама превращаюсь в того, кого всегда презирала: в манипулятора, который использует чужие слабости в тени, вместо того чтобы бить в лоб. Бабушка всегда говорила: «если твоё оружие должно быть тайным, будь готова, что однажды и тебя ударят в спину». А я собиралась ударить в спину не врагу, а… союзнику? Члену семьи союзника? Запуталась, блин. Надо же, взрослое решение — это даже не про рискнуть жизнью. А как и когда рассказать правду тому, кому ты, возможно, уже соврала, просто промолчав.       — Ладно, — выдохнула я, отрывая лоб от стекла. На нём осталось мутное пятно. — Ладно, я скажу ему.       Тяжёлые веки Лунатика опустились в прищур.       — Хорошо. Юджин… а он-то тебе нравится?       Вопрос повис простой и оглушительный, как удар колокола прямо в ухо. Тепло приливной волной хлынуло мне в лицо. Я почувствовала, как щёки и уши наливаются жаром, а сердце начинает молотить где-то в основании горла. Я раскрыла рот, чтобы сказать что-то резкое, отшутиться, но ничего не вышло. Только тихий, потерянный звук, похожий на «а».       Паника, острая и иррациональная, сжала горло. Признаться в этом вслух… кому-то… даже ему… это было страшнее, чем говорить о крестражах.       Я закрыла глаза, сглотнула ком, застрявший в горле, и кивнула. Один раз, резко, почти по-детски.       — Да, — выдавила я чужеродным писком. — Не вовремя, нелепо и совершенно, абсолютно…       Я не нашла слова. Развела руками.       — Это заметно. Даже Джеймс…       Люпин запнулся о раздражение. Не по отношению ко мне, а к ситуации в целом.       — Даже Джеймс это заметил. Хотя его реакция… больше напоминает трёхлетку, у которой отобрали любимую погремушку.       Я фыркнула, отчего смущение мгновенно сменилось знакомой, едкой горечью.       — А, я в курсе его реакции. Он третий день строит из себя трагического героя, который никого не осуждает, но разочарован. А вчера устроил целую пантомиму про «как быстро некоторые забывают, кто их настоящие друзья». Я чуть не плеснула ему чернилами в лицо.       Ремус глубоко вздохнул. Видно было, что этот конфликт выматывает его не меньше полнолуния.       — Сохатый не хочет ваших отношений, Юджин. Он видит в этом предательство.       — Он ведёт себя как избалованный принц, которому не доложили, что королевство уже не его. Как будто я что-то у него украла. И проблема в том, что я прекрасно понимаю, что это из-за меня. Я дала ему повод. И это моя ответственность.       Ярость кипела под рёбрами, и ведь не только к Джеймсу. Она была к себе — за то, что эти детские игры вообще меня задевали. За то, что приходилось об этом думать, когда на кону стояло куда большее.       — Но это ведь не всё, да?       Ярость, ещё секунду назад такая удобная и направленная вовне, сдулась, как проколотый шарик. Осталась знакомая, кислая горечь на языке — вкус собственной лицемерной дряни.       — Нет, — выдохнула я, открывая глаза и глядя куда-то мимо него, в потёртый гобелен на стене. — Не всё. Есть ещё один мерзкий кусок паззла. Тот, из-за которого Джим ведёт себя не просто как обделённый ребёнок, а как обделённый ребёнок, которому ещё и наступили на мозоль.       Я почувствовала, как губы сами собой растягиваются в кривую, невесёлую ухмылку.       — Мы целовались. Я и Его Величество. В разгар моей очаровательной экскурсии в мир паранойи и маниакальных идей Реддла, когда крестраж на моей шее вовсю пытался превратить мозг в фарш. А он… — я закатила глаза, вспоминая. — Джим в тот момент доказывал мне с пылом неофита, что я дура, если вообще могу подумать, будто он до сих пор сохнет по Лили.       Я хмыкнула, поймав унылость понимания Люпина. Ну конечно. Ремус всегда всё понимал. Иногда казалось, он понимал людей лучше, чем они сами себя.       — И вот теперь я здесь, злюсь на него за его дурацкие выходки. А сама-то чего стою? — я ткнула пальцем себе в грудь. — Я та самая девочка, которая одним махом усложнила и без того клубок отношений до состояния неразрешимого узла Гордия. Целовалась с одним, когда уже вовсю крутила роман в голове с другим. Классный сюжет для дешёвого романа.       «Гарри Поттер и Губы Не в Тот Момент», тьфу!             — И знаешь что самое паршивое? Я не могу свалить всю вину на него. Он вёл себя как придурок, да. Я была не в себе, но это не оправдание. Это как сказать: «Ой, простите, это не я вас ударила, это моя отрубленная рука с молотком сама дёрнулась». Рука-то всё равно моя. И мозги, какие бы они ни были измочаленные, тоже. Я должна была… чёрт, не знаю. Выставить границы раньше. Чётче. Жёстче. Но нет, я решила играть в молчанку и делать вид, что ничего не было. А теперь пожинаю плоды.       Я злилась на Джеймса за его инфантильную ревность, за то, что он не мог просто заткнуться и принять правила игры, которую сам же отчасти и запустил. Но я злилась на себя больше. В разы больше. Потому что я была тем, кто всё знал, кто видел ловушку, и всё равно шагнул в неё, пусть и в полубреду.       Люпин медленно, с трудом, протёр ладонью лицо.       — Значит так. Вы оба накосячили. Он — потому что не может отличить ситуативную глупость от осознанного выбора и ведёт себя как ревнивая пустышка. Ты — потому что предпочла сделать вид, что инцидент можно аккуратно засунуть в дальний карман и забыть, как испорченную открытку. И теперь этот карман прорвался, и вонь стоит на весь замок.       Я фыркнула, согласно угукнув.       — Гениально сформулировано. Прямо в десятку.       — Решение одно, — продолжил Лунатик, уже почти шёпотом, силы покидали его. Оно и не удивительно, вставлять мозги непутёвой подруге, будучи невменозе — дело не из приятных. — Перестать делать вид. Поговорить с ним. Скажи ему, что это была ошибка. Что ты сожалеешь, что это всё усложнило. И что сейчас всё иначе. А потом иди и разберись со своими чувствами к Сириусу. Иначе ты так и будешь метаться между чувством вины перед одним и страхом разрушить что-то с другим. И всем будет хреново. Особенно тебе.       Он откинулся на подушку, его веки сомкнулись. Казалось, этот короткий монолог забрал последние крохи энергии.       Я покачивалась какое-то время на одном месте. Продолжать делать вид — значит копить динамит. А я и так уже чувствовала себя идущей по минному полю в толстых валенках. Я вздохнула, встала и накрыла друга клетчатым пледом.       — Спи уже, Лунатик, — буркнула я. — Насоздавал тут проблем своими мудрыми советами.       Люпин сквозь дремоту усмехнулся.       Я потушила лампу и вышла. В коридоре холодный воздух ударил в лицо, прочищая мысли. Да, всё было запущено. Да, я сама во многом виновата. Но стоять и ныть — не вариант. Нужно было идти и разгребать эту авгиеву конюшню собственных эмоциональных косяков. Сначала — с Мэттью и планом. Потом придётся найти Джеймса и сказать ему всё то, от чего меня уже сейчас тошнило. А уж что будет после? Посмотрим.

***

      Мы с Мэттью и Мэри засели в самом дальнем углу, заваленном фолиантами про древние средиземноморские торговые пути — место было настолько непривлекательным, что даже сирые и убогие обходили его стороной. Тем более в пустынный полдник субботы. Однако и перестраховку под видом чар тишины никто не отменял. На столе между нами красовалось наше «дитя» — или, как его окрестил Мэттью, «плод коллективного психоза».       Фолиант — вернее его жалкая подделка — выглядел сногсшибательно: потрёпанный кожаный переплёт с потускневшим тиснением, пожелтевшие, будто бы вековые страницы, и даже характерный запах плесени, который мы с Мэттью три вечера вымучивали с помощью комбинации заклинаний и настоящей прогорклой овсянки, спрятанной в корешок. Внутри красовалась изящная вязь на латыни (спасибо Миллеру за безупречный почерк и знание мёртвого языка) о «языке змей как о ключе к сокровенным тайникам души Салазара». Полная псевдо-мистическая ахинея, но написанная с таким апломбом, что даже я, зная правду, на секунду поверила в гениальность какого-нибудь безумного монаха-слизеринца XIV века.       — Итак, — прошипела я, перелистывая страницу. — Автор — некий Брат Игнатиус. Которого, разумеется, никогда не существовало. Ты уверен, что в слизеринской геральдике того периода использовали именно такой орнамент на букве «S»?       Мэттью, не отрываясь от чертежа на соседнем пергаменте, даже бровью не повёл.       — Полностью. Я проверил по «Гербовнику магических династий Альбиона, том третий, раздел «Угасшие линии». У Блэков в библиотеке должен быть экземпляр. Если наш герой хоть что-то знает о фамильной истории — а он знает — всё сработает.       — Блестяще, — проворчала я. — Значит, наш фальшивый монах ещё и родственничком им приходится. Мило.       Мэри молча наблюдала за нами, глазами огромными металась от меня к Мэттью и обратно. Она до сих пор выглядела так, будто её ударили по голове тяжёлым томом. Что, в общем-то, было недалеко от истины.       Решение посвятить Мэри… в целом, как и многие рассеянно-необдуманные поступки в моей жизни, держалось на искренней вере в лучшие качества моей подруги. А именно — на её способности хранить тайны, бить первой и задавать неудобные вопросы после того, как дело сделано, а не до. Всё это я оценила ещё когда мы с ней вдвоём отбили саботаж Райана Мальсибера. Она была тем, кто приносил мне печенье, когда я срывалась на крик от мигрени, и тем, кто молча сидел рядом, когда слова были не нужны. Но рассказать ей про крестражи? Про то, что мы охотимся на осколки души самого могущественного Тёмного Лорда? Это было всё равно что надеть ей на шею медальон с надписью «расстрелять первым, если что».       Я сделала это неделю назад. Просто вывалила всё. Про Эстер, про дневник в Тайной Комнате, про василиска. Мэри слушала, не дыша, лицом постепенно теряя все краски. А потом она спросила только одно: «и что нам делать?» Не «ты сумасшедшая», не «я не хочу в этом участвовать». «Что нам делать?». В тот момент я поняла, что в этом мире нет девушки, которой я доверяла бы больше Макдональд.       Сейчас же она, кажется, окончательно переварила информацию и готова была вступить в свою законную роль — главного критика и генератора альтернативных, часто безумных идей.       — Значит, Миллер, твой гениальный план, — начала она, вертя в руках кусочек грифеля и смотря на Мэттью с сомнением, — это подкинуть книжку Пинс и надеяться, что у неё сработает любопытство, но откажет профессиональная деформация? Браво. А если она вдруг вспомнит, что её зовут Ирма Пинс, а не Ирма «Просто-Поставлю-Эту-Странную-Хрень-На-Полку» Пинс?       Мэттью, не отрываясь от схемы дисперсии магических следов, которые он чертил на пергаменте, даже бровью не повёл.       — Пинс, — произнёс Миллер с той вычурной уверенностью, которая бесила всех, кто его не знал, — последние десять лет ведёт войну с учениками, которые рвут страницы, чтобы подтереться. Наша книжка лишь ещё один кусок старого хлама. Она его просканет на тёмную магию, не найдёт ничего интересного и отправит в сектор «сомнительного», где уже лежит полсотни таких же странных, но безобидных трактатов.       — О, спасибо за экскурсию в сознание библиотечного дракона, — отбрила Мэри. — Но я предлагаю не надеяться на её равнодушие, а добавить драмы. Давай я «случайно» уроню эту прелесть прямо перед её носом. Она поднимет, я замечу что-нибудь дурацкое про змей. Это вызовет реакцию. Люди любят реагировать на падения.       — Люди любят давать наряды за порчу имущества, — сухо заметил Мэттью, постукивая карандашом о стол. За что я его уважаю, так это за мастерское игнорирование колдовских канонов перьев-чернильниц. — Твоя задача — не устраивать цирк, а нашептать нужное слово нужному человеку. Всё остальное обернется лишним риском. И, поверь, я считаю риски получше тебя.       — Ой, да? — Мэри склонила голову набок. — А просчитал ли ты, мистер Всезнайка, что засланный казачок может просто струхнуть и промолчать? Или что Пинс спишет книгу?       — Засланный казачок не струсит. Что до Пинс… — Мэттью наконец оторвался от чертежа и посмотрел на Мэри до того уныло, что будь на месте Макдональд кто робкий, обязательно стушевался бы. — Книга пахнет плесенью, чернила выцвели, а переплёт потрёпан ровно настолько, чтобы вызывать жалость, а не подозрение. Я лично выдерживал пергамент в растворе с особой грибковой культурой. Она вздохнёт и отнесёт книгу туда, где ей и место.       Мэри на секунду замерла, впечатлённая.       — Ты… вырастил для этого специальную плесень?       — А как иначе? — Мэттью пожал плечами, будто речь шла о самом обыденном деле. — Полумеры, знаешь ли, удел дилетантов. Если делать фальшивку, то так, чтобы от неё несло веками забвения. Теперь несёт.       — Жуть, — ахнула Мэри не без одобрения. — Ладно, допустим, ты справился. Но мой план с падением всё ещё кажется мне более живым.       — Твой план годится для школьной пьесы, — отрезал Мэттью, взъерошив отросшую светлую чёлку и поклевав носом — зрение подводило. Вспомнить, что ли, былое, и подстричь его?.. — Чем меньше движений — тем меньше следов.       Пока они выясняли, чей подход более идиотский, мой мозг перестал метаться и начал работать.       — Ребята, — перебила я в тот момент, когда Мэри уже собиралась доказывать, что «тонкая операция» — это когда всё происходит на глазах у всех, но никто ничего не замечает. — Вы оба прекрасны. Но давайте скрестим подходы. Книгу подкидываю я. Тихо, без свидетелей, туда, куда Пинс складывает всё, что ей не нравится, но жалко выбросить.       Они оба умолкли, оценивая.       — Затем, — продолжила я, — через пару дней, когда книга уже будет числиться в каталоге, Мэри идёт искать материал для эссе и… о чудо… нечаянно задевает полку. Книга падает. Ты поднимаешь, можешь даже пролистать с видом человека, который только что нашёл сокровище, и бросить реплику. Не Пинс, конечно, она в этот момент будет шикать на кого-то в другом конце зала. Что-то вроде: «Ничего себе, «Диалоги о змеином резонансе»… «Слизеринская грязь».       Мэри обдумала это, потом кивнула с одобрительной усмешкой:       — Да ты крутая, подружка!       — Лестно, — сказала я, кланяясь.       Мэттью уже делал пометки на полях своего чертежа. Ведомая интересом, я давно отметила, что это было домашнее задание по Рунам.       — Четверг, между половиной пятого и пятнадцатью минут шестого. В это время Ирма делает обход «сомнительной» секции — проверяет, не завелась ли там моль или ещё какая гадость. Уронить книгу нужно за две-три минуты до её подхода. Чтобы она увидела, как ты её поднимаешь, но не услышала грохота.       — Боже, — проворчала Мэри запредельно нежно. — Ты такой самоуверенный похуист. Ладно, принято. Значит, я в четверг превращаюсь в неуклюжую исследовательницу. А кто станет аудиторией моего маленького представления?       — Снейп, — сказала я и Мэттью одновременно, и снова переглянулись. Пугающая синхронность.       Мэри посмотрела на нас как на умалишённых.       — Через него?       — Именно, — подцепил Мэттью, язвительно скалясь. — Снейп тут тусуется по вечерам, ненавидя всех и вся. Но он не может удержаться, чтобы не блеснуть знанием, если услышит чью-то глупость вслух. Особенно про наследие Слизерина. Услышит твою восторженную болтовню — либо процедит что-то ядовитое, либо проигнорирует, но запомнит. А потом, просто чтобы показать своё превосходство, ляпнет об этой «несусветной глупости» какому-нибудь слизеринцу. Скорее всего, Регулусу. Ему нравится демонстрировать, что он в курсе всего, что происходит, даже самого идиотского.       Мэри задумалась, прежде чем лицо озарила широкая, хищная улыбка.       — Гениально и подло. Мне нравится. Значит, я должна играть восторженную дурочку так убедительно, чтобы у него лицо скривилось от брезгливости?       — Именно, — подтвердил Мэттью с одобрительным кивком. — Твой талант раздражать людей как раз на нужном уровне.       — Ой, иди ты, — огрызнулась Макдональд, но было видно, что комплимент ей польстил.       Чего у Мэри Макдональд не отнять — так это таланта цепляться за самую больную мозоль у любого, кто мнит себя хоть каплю умнее. Теория проверена не раз, и не только на Мэттью, но и, что куда важнее, на самом Снейпе. Вечный дуэт двух лучших зельеваров седьмого курса. Есть, конечно, вероятность, что, проторчав всю сознательную жизнь среди склянок и мрачных трактатов, где главным развлечением было угадать, от какого ядра тебя сегодня вырвет, Северус просто разучился общаться с людьми как с людьми. Но, допускаю, он был таким всю жизнь. Не то чтобы я сама была мастером дипломатии, конечно. Какие-никакие попытки не доводить отца до желания меня проклясть были. Закончились они обычно тем, что мы оба орали, хлопали дверьми, а потом делали вид, что ничего не было, потому что есть такое правило в нашей семье — скандал должен быть громким, но коротким, иначе жить совсем невозможно. Так что не будем вспоминать.       Так, о чём это я. А, точно. Мэри. Она обычно смотрела на зелье, потом на Снейпа, и медленно поднимала бровь. Отчего тот тут же вспыхивал самой мёрзлой злобой, которую он обычно приберегал для Джеймса. Но Джеймсу можно было наорать в ответ. А что сделать с этим тихим, презрительным подъёмом брови? Объяснять, почему его зелье идеально? Это означало бы признать, что её мнение вообще что-то значит. А игнорировать — значило признать своё поражение в этой безмолвной дуэли. Она загоняла его в ловушку его же собственного высокомерия, даже рта не открывая. И наблюдала за этим было высшим наслаждением. Вот этот её талант — невербально оттаскать Снейпа за патлы — мы и собирались использовать.       И вообще, что это я развела тут анализ её мотивации, как будто мне больше не о чём думать? Сворачиваем лавочку. Не то чтобы других дел не было, их как раз дофига, но на тонкое искусство подбрасывания фальшивых древних манускриптов, о котором, ясное дело, в учебнике по Защите от Тёмных Искусств ни слова, времени хронически не хватает. Обычно все ресурсы уходят на то, чтобы не выдать себя Эртону, на то, чтобы не сойти с ума от этих вечных мигреней, на попытки поддерживать подобие нормальной жизни. А, ну и ещё на то, чтобы не думать о Джеймсе, Сириусе и всей этой дурацкой каше в моей личной жизни…

***

      Снейп, по мере сил старавшийся игнорировать сентиментальную чепуху, разворачивавшуюся под носом у учеников, тем не менее не мог не отметить тот мерзкий спектакль, что разыгрывали Мальсибер и Макдональд на протяжении чуть более года. Со стороны это выглядело как классическая, до тошноты банальная трагедия. Макдональд, с её дерзкой стойкостью, в те годы превращалась в нечто жалкое и трясущееся рядом со слизеринцем. Она таскала за ним книги, ловила каждый взгляд, и её собственные глаза, обычно столь язвительные, тускнели от глупого обожания. Поразительно, как она в зубах не приносила ему снитч на матчах по Квиддичу. Мальсибер же, на первых порах, отвечал ей той же скрытной, натужной нежностью, что лишь подчёркивало его собственную слабость — он явно стыдился своей пассии-магглорождённой и держал её в тени, как грязный секрет. Однако при том и необъяснимо обожал.       Всё рухнуло, как и следовало ожидать, когда их связь перестала быть секретом. Как только слухи поползли по коридорам, с Райана Мальсибера словно сдуло всю напускную интеллигентность. Его «любовь» обратилась в чистую, примитивную ненависть — ту самую, что копили в нём годами его родственники-фанатики. Он начал травить её. Сначала вербально — ядовитыми намёками на её происхождение в присутствии «правильной» публики. Потом стали происходить «несчастные случаи»: её сумка с учебниками оказывалась в грязи, зелья на уроках закипали раньше времени, когда она подходила к котлу. Однажды Снейп даже застал, как Мальсибер, прижав её в тёмном закоулке у теплиц, что-то шипел ей в лицо, а его пальцы впивались ей в предплечье так, что на следующий день на её руке проступили синяки. Макдональд тогда не плакала. Она просто стояла, стиснув зубы, с тем же тупым, застывшим выражением, что изрядно выводило Северуса.       Это продолжалось до тех пор, пока на седьмом курсе, словно гром среди ясного неба, не объявилась Джонс. Эта гриффиндорская выскочка из какого-то пансиона, с её невпопад усмешкой и совершенно неучтивой манерой лезть во все дела. Она не стала разбираться в тонкостях факультетских драм. Она просто взяла под своё крыло Макдональд. И всё прекратилось. Не то чтобы Мальсибер испугался — он просто переключился. У Джонс была репутация опасной чудачки, её окружала своя клика, включая Мародёров, и связываться с ней стало невыгодно и чревато последствиями. Чего таить, Джонс была, интеллигентно выражаясь, себе на уме. Макдональд, получив такую протекцию, постепенно вернула себе былую колючесть, хотя тень от того унижения, как знал Снейп, никуда не делась. Она просто ныне капсулирована глубоко внутри, под слоями показной уверенности. Именно поэтому её дружба с Гринграсс — другой слизеринкой, но из совершенно иной, не столь токсичной среды, — казалась Снейпу не таким уж и удивительным союзом двух изгоев, нашедших друг в друге что-то понятное.       Воспоминание об этих двух, их немые, полные муки взгляды, этот разрыв между публичным презрением и тайной дрожью в пальцах, когда Райан поправлял Макдональд сползающий шарф, — всё это вызывало в Снейпе не жалость, а знакомое, едкое чувство. Оно отзывалось эхом из его собственного прошлого, из другого времени и другого двора. Не из-за сходства обстоятельств — никогда. А из-за той же самой, удушающей двойственности, которая отравляет всё, к чему прикасается. Он знал, каково это — желать того, что тебя же и губит, цепляться за того, кто в любой момент может отвернуться, потому что так диктуют правила игры, в которую ты сам же и ввязался. Он видел, как Мальсибер разрывается между искренним порывом и холодным расчётом, и в этом разрыве рождалась не любовь, а нечто уродливое и жестокое.       Лили.       Имя вспыхнуло в сознании на долю секунды уродливым мятежным осколком. Щемящее ощущение утраты и той самой, проклятой двойственности. Он быстро, почти физически, оттолкнул эту мысль, загнав её обратно в самый тёмный угол памяти. Здесь и сейчас была лишь глупая школьная драма. Ничего более.       Он не повернул головы, лишь глаза поднялись от страницы, уловив движение в отражении стеклянной дверцы шкафа. Они были в проходе с «сомнительной» литературой — месте, куда Пинс сносила весь интеллектуальный мусор, который не решалась выбросить, но и допускать к широкому доступу не желала. Что этим двум, с позволения сказать, могло понадобиться там?       Макдональд была… особой статьёй. Снейп внутренне скривился, вспоминая её привычку задавать «неудобные» вопросы у котла с видом невинной овечки. Она не была тупой. В этом-то и заключалась главная опасность. Она была любознательной. Чересчур. Как выражаются сапожники его не столь далекой родины, что называется, с ебанцой. И, как все гриффиндорцы, обладала даром совать свой нос туда, куда не следует, с упорством, достойным лучшего применения. Её дружба с Гринграсс возникла ещё во время того нелепого романа Макдональд с Мальсибером. Возможно, их связала общая неприязнь к показному пафосу собственных факультетов. Или что-то ещё. Снейпа это интересовало постольку поскольку; ровно настолько, чтобы занести в копилку потенциальных раздражителей.       И вот сейчас эта парочка что-то активно обсуждала, перешёптываясь у полки. Гринграсс, обычно сдержанная, жестикулировала, указывая на что-то на верхней полке. Макдональд тянулась, пальцами скользя по корешкам.       И тут это случилось. Неловкий, но на удивление аккуратный для Макдональд рывок. Тяжёлый, потрёпанный фолиант соскользнул с полки и приземлился в её уже подставленные руки с мягким шлепком. Слишком удобно. Снейп отметил про себя: хорошая реакция. Пинс даже не шелохнулась.       — Ой! — воскликнула Макдональд, и в её голосе прозвучала та самая, фальшиво-удивлённая нотка, которую Снейп терпеть не мог. Она развернула книгу к Гринграсс. — Дора, смотри! «О наследии». Как думаешь, это что, ещё один из тех дурацких трактатов о Салазаре? Типа, он там со змеями беседовал о высоком?       Гринграсс взяла книгу, болезненно худой ладонью с лёгкостью перелистнула несколько страниц. На её обычно невозмутимом лице промелькнула тень… не то чтобы интереса. Скорее, профессионального любопытства, такого затуманенного, что было свойственно ей и её любовничку Ксенофилиусу Лавгуду. Она была умна и начитана, это Снейп признавал.       — Латынь весьма специфичная, — произнесла Гринграсс нараспев. — Орнаменты… напоминают ранние работы семьи Блэк. Но содержание… выглядит как мистицизм для впечатлительных аристократов-недоучек. В целом, это базовая находка для моего факультета.       — Звучит скучно, — с преувеличенной тоской протянула Макдональд, забирая книгу обратно и снова разглядывая обложку. — Но обложка-то классная. Умели же в мрак…       Снейп наблюдал, не двигаясь. Макдональд с её «случайно» упавшей книгой о наследии Слизерина. Гринграсс, слизеринка, дающая сухую, но компетентную оценку. Глупое, неуместное, но искреннее любопытство Макдональд, подогретое, возможно, её вечными поисками чего-то «интересного», и попытка Гринграсс эту любопытную находку оценить.       «Сующая нос куда не попадя», — мысленно повторил он. Именно так. Она могла наткнуться на это случайно, привлечённая странным названием. И теперь, как сорока, тащила эту блестящую безделушку своей подруге-слизеринке, чтобы та объяснила, что это за ерунда.       Опасности в этом он не видел. Никакой. Только раздражение от их пустой болтовни. Но… мысль пошла дальше. Макдональд болтала. Гринграсс, возможно, позже перескажет этот эпизод кому-то ещё на факультете. Кто-то из самых впечатлительных, помешанных на «величии факультета», возможно, даже Блэк-младший, услышит о «редкой книге». И его гордая, консервативная душа зацепится за это. Не потому что это ловушка, а потому что он, как и Макдональд, но по другим причинам, любил копаться в прошлом. Только его прошлое было фамильным.       Снейп медленно, бесшумно вернулся к своему фолианту. Его губы сложились в тонкую, презрительную линию. Глупость. Сплошная глупость. От Макдональд можно было ожидать чего угодно. Пусть играют со своими старыми книгами. Если это как-то заденет самовлюблённого Регулуса Блэка, заставит его потратить время на расшифровку какой-то псевдо-мистической чепухи — тем лучше. Меньше времени у него будет на то, чтобы строить из себя наследника Слизерина в коридорах. А если он, Снейп, «случайно» упомянет завтра за завтраком, что видел, как гриффиндорская всезнайка Макдональд развлекается со странной книгой про змей, и Гринграсс подтвердит её полную несостоятельность… это лишь подольёт масла в огонь. Да и пусть горят.

***

      Чёрт дери этот уровень развития, в котором ни тебе звонков на мобильный, ни возможности просто написать «эй, выйди, нужно поговорить»! Приходится топтаться у этой дурацкой двери в спальню, которая пялится на меня с таким видом, будто я собираюсь сдать тут бомбу замедленного действия, а не просто постоять в раздумьях. Стою я, значит, уже минут пять, дышу на холодный камень коридора, пытаюсь собрать мысли в кучу, а они разбегаются, как испуганные пауки. За дверью друзья; точнее, то, что от них осталось после полнолуния. Джеймс, наверное, ещё весь в залихватской усталости от ночных пробежек. Питер, трясущийся от пережитого адреналина. И Сириус. Чёрт его знает, какой он сейчас. Собранный? Измотанный? Злой? Слишком много переменных, а моя голова и так трещит по швам от попыток всё это просчитать.       Сама комната за этой дверью — уже что-то изучено-родное. Ковры чуть потрёпаны, на стенах — следы от каких-то давнишних взрывов или просто слишком активных празднований, обитые тёмно-красной тканью стулья вечно стоят не на своих местах. Словно кто-то гигантский периодически трясёт эту коробку, а потом всё само как-то устаканивается, но уже по-новому. Непривычно уютный бардак, чужой и притягательный одновременно.       А я тут, в холоде, в своём потрёпанном коричневом свитере (отцовский, на три размера больше), в простых чёрных спортивных штанах, с волосами, собранными в небрежный хвост, от которого уже отбились пол-головы непослушных светлых прядей. На лице, наверное, написана вся моя дурацкая нерешительность.       Рука сама поднимается постучать, замирает в сантиметре от дерева. «Привет, это я, погнали быстрее, тебе пора во мне разочароваться». Блеск.       И в этот момент услужливая дверь срывается с петель сама. Я отшатываюсь, чтобы её створка не приехала мне прямиком по лбу. И на пороге — Сириус Блэк. Волосы, всегда идеально небрежные, сейчас просто взрыв на макаронной фабрике — чёрные пряди падают на лоб, одна даже прилипла к слегка вспотевшему виску. Он в простой чёрной кофте, закатанной по локти, на руках — пара свежих царапин (об деревья? об камни?). Джинсы поношены, на одной коленке едва заметная потертость. С секунду глядел выжидающе-удивленно. Или просто заранее видел сквозь дверь мои метания.       — Сириус, — выдавливаю я наконец, голос звучит хрипловато от долгого молчания в коридоре. — Выручай. Пойдём курить?       На астрономической башне ветрено, холодно и никого нет. Идеальное место для разговоров, которые не хочется вести нигде в пределах слышимости других ушей. Особенно ушей определённо ревнивого Поттера.       Он медленно изогнул бровь. Уголок рта дрогнул — нечто понимающее.       — А у тебя есть сигареты? Потому что мои благополучно кончились.       — Имеется. Хватит на обоих, не жадина, — бросаю я, уже разворачиваясь к лестнице, давая понять, что дискуссия окончена. Иду, не оглядываясь, но кожей спины чувствую, как Блэк, после секундной паузы, беззвучно выходит из комнаты и следует за мной. Шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Ну что ж. Началось. Теперь осталось только не свернуть себе шею, спускаясь по винтовой лестнице в этом полумраке, и не струсить в последний момент. А то ведь как обычно: накрутишь себя, а потом — тишина. Но сейчас тишина уже не вариант.       Ветер на астрономической башне сбивал дыхание и вырывал из рук всё, что было плохо приколочено. Мы стояли у парапета, спиной к тёмной пустоте замковых крыш, а впереди расстилалось чёрное, усыпанное звёздами небо, холодное и безразличное. Я достала пачку, вытряхнула две сигареты, зажала одну губами. Пальцы, на удивление, не дрожали, когда щёлкнула зажигалкой. Огонька едва хватило, чтобы зажечь одну, но ветер тут же попытался тот украсть. Я прикрыла пламя ладонью, чувствуя, как жар щекочет кожу, и втянула первый глоток дыма. Ментол бил в голову как удар дубиной. То, что нужно.       Передала вторую сигарету Сириусу. Пальцы на миг соприкоснулись. Его были прохладными, шершавыми от недавних царапин. Не глядя, ловко зажал в углу рта сигарету, наклонился к моей всё ещё горящей, чтобы прикурить свою. Нашлись в сантиметрах друг от друга. Я видела, как пламя отражается в серых глазах, как тени играют на резких чертах лица — на скулах, на линии челюсти, на тонком шраме, пересекающем бровь. Блэк сделал первую затяжку, откинул голову назад, выпуская струйку дыма в ночь. Дым смешался с паром от дыхания и мгновенно исчез, унесённый порывом.       Мы молчали. Только ветер выл в камнях башни, да где-то внизу скрипел флюгер. Я чувствовала необходимость говорить смолой в горле, пусть Сириус и не торопил. И в этой его готовности ждать посреди ночи непонятно чего и непонятно сколько была такая уверенность, что меня от неё начинало подташнивать. Я, которая всегда лезу вперёд с криком, сейчас топталась на месте, и он это видел.       — Ну что, Джонс, — наконец произнёс Сириус приглушённо-ласково. — Ты тащишь меня на верхотуру в такую погоду не для того, чтобы полюбоваться на созвездие Большой Медведицы. Хотя, — он кивнул в сторону неба, — она сегодня, надо признать, выглядит особенно впечатляюще.       Я сделала ещё одну затяжку — слишком глубокую — и закашлялась. Дым обжёг горло. Идиотка.       — Не для созвездий, — выдохнула я сипло. Обернулась в сторону, на огни Хогсмида вдалеке, крошечные и нереальные, как булавки, воткнутые в бархат.       — Угадал, — подтвердил он беззлобно. Потом помолчал, покуривая. Блэк стоял, опершись локтями о каменный парапет, расслабленный, пусть и чувствовалась пружина, готовая в любой момент распрямиться. — Волнуешься.       Я резко приосанилась и автоматически солгала:       — Я не волнуюсь!       — Конечно, нет, — согласился с той же лёгкостью, делая ещё одну затяжку. Дым выходил у него ровными кольцами, которые ветер тут же разрывал в клочья. — Ты просто решила скрасить мой вечер промозглым ветром и дрянным табаком. Трогательная забота, котёнок.       Я вцепилась в холодный камень парапета, стараясь не подать виду.       — Есть дело, — начала я, норовя выцепить из горизонта недостающие крохи уверенности. — С участием твоей безупречной семьи.       Наступила пауза. Я почувствовала, как его внимание, и до того острое, стало почти осязаемым лезвием у горла.       — Регулус? — вскользь. Всего одно слово, а целая гамма — холодное любопытство, готовность к худшему и что-то вроде усталой досады.       Я кивнула, не глядя. Рассказывать всё было тяжело, как глотать битое стекло. Но отступать было некуда. Ветер свистел в ушах, срывая слова с губ, но я знала — он услышит каждое. Даже те, что я ещё не сказала.       Ветер выл наперекор, но я выпалила всё. Про ритуал с Эстер, про крестраж-дневник, про парселтанг. Про идею с Регулусом — подтолкнуть его, сыграть на гордости, чтобы он сам потянулся к двери. Голос звучал ровно-монотонно. Но внутри всё оказалось перевёрнуто вверх дном. Стыд полз по коже холодными мурашками. Я боялась увидеть разочарование в его глазах. Что Сириус поймёт, какая я на самом деле — готовая манипулировать его братом, использовать его семью как расходник в своей миссии. Но и молчать было нельзя. На кону было слишком много, чтобы позволить себе такую роскошь, как чистая совесть.       Блэк молчал. Курил, глядя в темноту. Его профиль в тусклом свете звёзд казался резким, высеченным из гранита. Он хмурился, чем больше я норовила рассказать. Брови сдвинулись, губы сжались в тонкую твёрдую линию. Это молчание, эта напряжённая тишина были хуже любой ругани. Я чувствовала, как моя собственная паника нарастает, сжимая горло. Он ненавидит это? Он ненавидит меня сейчас?       — Иначе никак? — процедил Блэк глухо, отчего стало невозможно разобрать интонацию.       Я сглотнула. Сделала последнюю затяжку и бросила окурок в темноту. Красная точка исчезла мгновенно.       — Я не знаю, — призналась. Голос дрогнул, к моему ужасу. — Я знаю только этот вариант. Или мы пытаемся это провернуть, или мы сдаёмся и оставляем крестраж там, где он есть. Но я не хочу разочаровать тебя.       Блэк медленно повернул ко мне голову. Его глаза в полумраке обернулись совсем тёмными, бездонными.       — Ты думала, я разочаруюсь в тебе? — вдруг прорвалась та самая, сдержанная ярость, которую я раньше слышала только в стычках. — Ты тащишь на себя эту хрень, копаешься в тёмной магии, рискуешь свернуть себе шею, чтобы остановить того, кого даже министерство боится трогать. А потом боишься моего разочарования? Серьёзно, Джонс? — он отшвырнул свой окурок с такой силой, будто хотел сбить им звезду и вместе с тем месяцы нашего общения, обнулив всё до ироничного «Джонс». — Мерлин, меня бесит не план! Меня бесит, что ты решила, будто я могу осудить тебя за попытку сделать то, что должно быть сделано.       Он сделал шаг ко мне, сократив дистанцию. Ветер трепал его отросшие волосы, мазнувшие по широким плечам. Чёрные локоны на контрасте скользили по бледным скулам.       — Но да, чёрт возьми. Регулус. Мой брат. Идиот, фанатик, жалкий наследник всего того дерьма, от чего я сбежал, — мантра сквозь зубы. — И даже сейчас, после всего… мысль о том, чтобы толкнуть его в самую пасть кошмара Реддла… она меня выворачивает. Потому что какого бы мудака он ни из себя строил, он всё ещё тот самый мальчишка, который боялся темноты в коридоре нашего особняка. И я тогда обещал, что монстров нет. А сейчас мы с тобой собираемся подсунуть ему самого настоящего.       Он замолчал, сжав кулаки. Видно было, как играют желваки. Внутри у меня всё упало со звоном и размашистым грохотом. Вот оно? Конец? Он не согласится. И он будет прав.       — Я согласен, — отрывисто припечатал Сириус. Я вздрогнула, не веря ушам. — Но с одним условием. Мы не позволим ему ступить в Тайную Комнату. Мы используем его, чтобы найти дверь, понять, как она работает. Но внутрь он не пойдёт. Мы найдём другой способ. Или придумаем. Но он не увидит того дневника. Он не столкнётся с василиском. Поняла?       Я споткнулась об облегчение. Потому что это значило, что Сириус Блэк не просто принимает мой грязный план, он берёт на себя часть этой грязи. Он ставит границу. Защищает даже того, кто, казалось бы, в защите не нуждается.       — Я так и хотела, — выдохнула, наконец уняв мандраж. — Мы подталкиваем его к открытию, но не к падению внутрь.       — Хорошо. Значит, так и сделаем. — Блэк кивнул и на глубоком выдохе оглядел моё состояние. — И, Юджин… в следующий раз, когда задумаешь что-то столь же идиотски опасное и необходимое… просто скажи мне. Не бойся. Я не собираюсь терять тебя из-за твоей же ерундовой боязни меня разочаровать.       Длинные пальцы обхватили мою ладонь, почти болезненно, но так необходимо-отрезвляюще сжимая. Холод пробирал под свитер. Слишком правильно. А я не доверяла правильному. Особенно когда оно касалось меня.       Я выдернула руку. Шагнула назад, на ветреный простор башни, чтобы дистанция снова стала отдушиной. Он не сопротивлялся, опустил руку, однако не поскупился на понимающий прищур и нежность насмешки.       — А что, вообще, между нами происходит? — выпалила я долгожданное. Голос прозвучал резче, чем я планировала, но едва ли я была готова на обвинение. — Это что за игра? Будто всё уже давно решено. А я тут стою и не могу сообразить, на каком я вообще этапе.       Внутри всё клокотало от замешательства. Я не для таких разговоров. Я для действий, для сарказма, для того, чтобы всё усложнять с умным видом. А не для того, чтобы стоять на ветру и спрашивать парня, что он ко мне чувствует. Это ниже моего достоинства. И чертовски страшно. Сириус Блэк не играл в недоговорённости, был открыт, как учебник по фехтованию, обескураживающий самим фактом отсутствия двойного дна. Потому что я привыкла к лабиринтам, а он предлагал прямую дорогу. И я понятия не имела, как по ней идти.       Сириус не смутился. Наоборот. Сводя с ума, хохотнул:       — Прелесть в том, кис, что между нами всё происходит очень планомерно. Несмотря на твои попытки всё усложнить. Я тебя хочу. Мне с тобой интересно. Ты не сдаёшь заднюю, когда всё летит к чертям. И мне нравится, как ты выглядишь, в любую свою выкрученную на максимум эмоцию, или когда пытаешься всё проанализировать и разложить по полочкам, а полочки горят. — Он сделал маленькую паузу, дав словам осесть. — Я в этом разобрался. Для себя. Вопрос в другом.       Он шагнул вперёд, не нарушая мою новую дистанцию, но сократив её достаточно, чтобы я снова почувствовала чужое тепло и запах — дым, ночной мороз, и знакомую терпкость одеколона.       — Ты. Ты в себе так же разобралась? Понимаешь, к чему это идёт? Ты и я.       Определенно, да.       Я закусила губу, потом выдохнула, выпуская пар вместе с последними остатками тумана в голове. Разобралась на один короткий вздох, дабы заглянуть за броню его насмешек, увидеть того мальчишку, который боялся темноты в особняке Блэков. Искренне понять, почему Ремус, Питер и Джеймс за него держатся зубами и когтями. Я хотела бы Сириуса на мурашки одного нерасчетливого жеста. И у меня буквально в глазах резало, когда я на него смотрела. Нечто примитивное, заведомое, что глушило все сигналы мозга и переключало на волну чистого, жгучего напряжения. Логика? Планы? Сейчас они горели синим пламенем где-то на задворках сознания. Осталось только это — острое, животное осознание его в метре от меня.       — Да, — просто и без прикрас. Голос не дрогнул. — Понимаю.       Вслух. И мир не рухнул. Только ветер стал, казалось, чуть тише, а звёзды — чуть ярче. И ухмылка Сириуса расцвела в полноценную победную улыбку.       — Наконец-то, — картинно развёл руками с облегчением. — А то я уже думал, тебе нужно это разжевать и в рот положить.       Я потерялась в собственных мыслях. Что он ел на завтрак? Заметил ли, что я три дня подряд надеваю один и тот же свитер, потому что он согревает лучше остальных? Я знала о нём важное: как он сжимает челюсть перед дракой, как меняется его голос, когда он говорит о Регулусе, каким стальным становится взгляд при упоминании Эртона. А эта бытовая шелуха — любит ли он варенье в каше, спит на боку или на спине — была террой инкогнита. И то, сколько всего таил в себе другой человек, отчего-то приятно пробиралось в душу.       Я так углубилась в эти бесполезные метания, что не услышала шагов. Просто в один момент холодный камень позади перестал быть фоном, его закрыла плотная тень. Я даже вздрогнуть не успела. Блэк сорвался с места, как с тетивы. Моя спина с глухим стуком ударилась о каменную кладку, выбив воздух. И всё.

Trying to find the heart you hide

Я пытаюсь найти сердце, которое ты прячешь

Trying to find the heart you hide in vain

Я пытаюсь найти сердце, которое ты прячешь, напрасно

Oh in vain

О, напрасно

And you're my heaven in life

И ты мой рай в жизни

And you're my heaven in death, baby

И ты мой рай в смерти, детка

Life and death my darling

В жизни и смерти, дорогая.

      Его губы в мои. Во рту пересохло, а потом снова стало влажно. Рука вцепилась мне в бок, пальцы впились в ребра сквозь толстую шерсть свитера. Другая рука нашла мою шею, большой палец упёрся в челюсть, заставив запрокинуть голову ещё сильнее, открыться ещё шире.       В уши ворвался гул, нарастающий, как прилив. Это был рёв собственной крови, заглушающий вой ветра, скрип камней, биение сердца — всё, кроме звука его дыхания, сбившегося и хриплого, и нашего общего, влажного, неаккуратного звука поцелуя. Мысли не просто разбежались. Их стёрло. Остался только сенсорный хаос: жёсткость камня, впивающаяся в лопатки. Жар его тела, прожигающий все слои одежды. Битва за воздух, за пространство, за право быть в этой точке — равными в своём голоде.       Блэк оторвался на мучительную секунду, только чтобы перевести дыхание. Глаза в сантиметрах от моих обратились непроницаемо-тёмными, зрачки расширились, поглотив серый цвет. Отпрянул на сантиметр; воздух шипами ворвался в наши лёгкие. На распухшей нижней губе Блэка выступила капелька крови — моя работа. Он провёл по ней языком, не отводя взгляда.       — Так понятнее?       Вместо слов я потянула его обратно, уже не за шею, а за ворот футболки под небрежно накинутой кожаной курткой — подаренной мной — и услышала, как шов с хрустом поддался натяжению. Ему было всё равно. Руки Сириуса скользнули с моей талии ниже, вцепились в бёдра, подняли и посадили на узкий выступ ниши в стнене так, что я оказалась на одном уровне с ним. Холод камня проник сквозь ткань одежды, но тело передо мной служило живым, дышащим костром, и я прижалась к нему всем весом, сплетая ноги за спиной Блэка, чтобы не упасть, чтобы не было ни шанса на отступление. Падение в одну и ту же бездну.       Медленнее. Глубже. Одна из его рук выпустила моё бедро, поднялась по спине, залезла под свитер, под тонкую майку. Шершавые, горячие пальцы коснулись голой кожи у позвоночника, и я вздрогнула всем телом, издав звук, которого не узнала, — короткий, перехваченный стон. Он ответил тихим, сиплым рычанием прямо мне в рот и прижал ладонь плотнее, вдавив в кожу, как будто хотел оставить отпечаток. Другая его рука крепче обхватила за талию, прижимая так близко, что я чувствовала каждый мускул, каждый изгиб тела напротив. Башня, звёзды, ветер — всё это съёжилось до размеров выступа, до пространства между его руками, до точки соприкосновения наших губ.       Он оторвался снова, но не отстранился. Просто упёрся лбом в моё плечо, тяжело дыша. Я не сказала ничего, зато позволила себе опустить голову, прижавшись губами к его виску, к спутанным волосам. Жестом неуклюжим, неловким; но Блэк замер, точно этот поцелуй был сильнее всех предыдущих. Потом медленно, очень медленно, поднял голову. Лицо ближе, чем когда-либо. Я видела каждую мелкую царапину, тень от долгих ресниц на скулах. Тучный взор в мои глаза без всякой защиты, то же самое, что бушевало и во мне.        И вдруг меня прорвало. Не сдержанный смешок, а настоящий, глухой хохот, который вырвался прямо в пространство между нашими телами, в его разгорячённую кожу. Сириус приподнял голову чуть выше, глаза — дикие, недоуменные. Я откинулась назад, всё ещё сидя на выступе, всё ещё обвив его ногами, и смеялась ему прямо в лицо, в эти распухшие, покусанные губы. Смеялась до слёз, до боли в рёбрах, пока хохот не перешёл в прерывистые всхлипы, смешанные с вздохами.       — Тише, Юджин — прохрипел он пьяняще-недоуменно, наверняка опасаясь, чтобы я, чего доброго, не свалилась в истерику.       Мы зависли так, лоб ко лбу, дыша друг другу в лицо одним воздухом, пока смех не стих.       — У меня дежа-вю, — объяснила я сорвано. — Семь минут в раю, помнишь?       Сириус замешкался и замер. Потом уголки губ дрогнули, медленно поползли вверх в ухмылке усталой, смиренной, без намёка на браваду.       — И у нас явно больше семи минут, — прошептал Блэк. Горячие губы коснулись моего лба, так нежно, так благоговейно, что у меня вновь перехватило дыхание. А потом он сделал то, чего я никак не ожидала: опустил голову и прижался щекой к моей груди, прямо над сердцем. Руки обвили крепко-отчаянно, втянув в объятие, в котором не нашлось ничего от прежней хищной страсти. Лишь уязвимая потребность.       Я застыла, не зная, куда деть руки. Потом медленно, неуверенно, опустила одну Блэку на голову, запустила пальцы в непослушные волосы. Другую обвила вокруг плеч. Мы стояли так, и я чувствовала, как часто и неровно бьётся его сердце. Юджин Джонс нынче ещё и причина стенокардии.       — Я говорил с Джеймсом, — приглушённо поделился Сириус в ткань моего свитера. — Он имеет на тебя виды. Ревнует, злится, мечется. Не понимает, чего хочет.       Я закрыла глаза. Ожидаемо, Сириус не дурак и знал своего буйного суматошного братца по духу лучше остальных. И всё равно стоял здесь.       — Будет, наверное, глупо скрывать, — начала я, глядя в тёмное небо над его головой. — Мы с Джеймсом целовались. Тогда, когда я была под крестражем. Он тоже был не в себе. Мы никак это не обсуждали потом. Просто сделали вид, что ничего не было.       Тело Блэка не дрогнуло, но объятие стало чуть жёстче. Он не поднял головы.       — А ты… — замолчал, нервно подбирая слова. — Ты что-нибудь к нему чувствуешь?       Я задумалась. Не потому что не знала ответа, а чтобы найти правильные слова.       — Были странные моменты, — признала я. — Запутанность. Что-то вроде… взаимного непонимания. Но сейчас — нет. Если говорить о симпатии, о том, к кому меня тянет… — я сделала паузу, чувствуя, как под моей ладонью напрягаются мышцы. — То я, пожалуй, испытываю её к другому человеку. И не страдаю сложностью в выборе.       Блэк замер. Совсем. Даже дыхание, казалось, остановилось. Потом медленно, очень медленно, оторвал голову от моей груди и поднял взгляд. Бледное лицо, тронутое лунным светом, глаза — огромные, полные немого вопроса, который Сириус опасался задать.       — К кому? — выдохнул невнятно.       Я смотрела прямо в свинец глаз напротив, не отводя своих. Мои пальцы мягко провели по слегка щетинистой щеке, смазывая след от несуществующей пыли или, может быть, от одной-единственной предательской влаги.       — К тебе, идиот, — по-простецки щёлкнула по носу.       Лицо Блэка будто бы растрескалось изнутри, и на мгновение я увидела того самого мальчишку — того, который боялся темноты, который нуждался в подтверждении, что его можно выбирать не за что-то, а просто так.       Он прижал лоб к моему снова, закрыл глаза.       — Я хочу, чтобы у нас всё было… не так, — прошептал срывающимся голосом. — Не с хлопаньем дверей и дурацкими играми. Не с войной на заднем дворе. Я хочу ухаживать. Гулять. Чтоб ты чувствовала себя хорошо. Благодаря мне, а не вопреки.       Это было так похоже на него, так трогательно и нелепо, что у меня снова сдавило горло.       — С хлопаньем дверей у нас и так отлично получается, — пробормотала я, но голос дрогнул в смешливую дрожь. — А насчёт всего остального… мы как-нибудь. Шаг за шагом. Начиная с того, чтобы слезть с этого чёртового выступа, пока я не отморозила себе всё, что ниже пояса.       Блэк коротко, почти неслышно фыркнул и наконец разжал объятия, помог мне спуститься. Но его рука нашла мою и сжала пальцы, оглаживая те с каким-то вдумчивым трепетом.       Именно ему я позволила остаться. Я позволила бы ему тысячу раз увидеть то, что болело от всей этой круговерти с ложью, манипуляциями и страхом за тех, кого втянула в эту трясину. И он прижал к себе так крепко, будто пытался руками скрепить эти разломы, и спросил тихо, почти беззвучно, о том, что для меня «хорошо».       Сириус был вооружён лишь этой неумелой, срывающейся нежностью. А я — разоружена полностью: слезами, которые наконец пробили плотину, и дрожью в плечах, которую не могла остановить.       Я снова закурила, протягивая ему вторую сигарету, и подумала, что если бы вздумала описывать его в своей голове сейчас, то не хватило бы никаких эпитетов. Никакие красоты риторики не объясняли, как это остроконечное, язвительное существо могло превращаться в вот эту тихую, тёплую твердыню у моего плеча.       Во мне дёргается каждая защёлка, каждый предохранитель, что так тщательно расставлялся годами, от одной его улыбки. Вибрация идёт по жилам и ударяет под рёбра. Это чувство, что мы на одной волне. Я научилась жить и подстраиваться под обстоятельства именно «вопреки». А он предлагает «благодаря». Это трогает до слёз. До той самой дрожи, что сейчас бежит по коже. Смелее, чем броситься в драку. Смелее, чем противостоять семье.       Я ещё не люблю Сириуса Блэка. Но я, Юджин Джонс, всегда идущая напролом и не доверяющая сантиментам, — верю ему. И хочу этого. Больше всего на свете.