Ветви плюща

Ночь прошла тяжело. Сквозь появившуюся из ниоткуда тяжесть собственного тела, не в силах уснуть, Гермиона всю ночь металась по постели, то замерзая, то изнывая от жары, и сбивая своим ослабевшим, переворачивающимся с боку на бок, телом отсыревшие от пота простыни. Всякий раз, когда тревожной полудрёме удавалось обрести над ней контроль, ее возвращали в реальность длинные серые пальцы, звон окровавленных осколков и шелест разлетающихся карт, превращающийся (а может, бывший им с самого начала) в надрывный детский плач. Впрочем, даже в настоящем мире эти образы из прошлого не теряли над девушкой власть. Каждый шорох внушал ей буквально кататонический ужас, и, несмотря на то, что она понимала всю его абсурдность, все равно, с каждым случайным звуком, эхом отдающимся в комнате, ее сердце начинало колотиться с утроенным усердием, а лоб покрывала болезненная испарина. В своей бессоннице, гриффиндорка утратила ощущение времени, перестав понимать, мечется ли она по кровати несколько минут или часов, но, с точностью, до секунды, знала: на протяжении всего этого времени, ее мысли оставались ясными, и четкими. Как волны Северного Моря, возле которого они с родителями так часто проводили лето, они отступали и возвращались, и, разбиваясь где-то внутри гипофиза, вместе с мурашками, крошечными электрическими разрядамии, растекались по телу от макушки до ступней; они впитывались в простыни вместе с потом и розоватой мыльной водой, которой она пыталась отмыть следы своего позора; они лениво ползали по шрамам на запястье, твердя: "не жаль, не жаль, не жаль, не после этого"; они шептали в уши и смеялись в гортань; они пахли дождем и каштанами, и этот запах всю ночь витал вокруг девушки, незримым призраком напоминая, что совсем скоро взойдет солнце, и ей снова придется вернуться к своим многочисленным ролям: начинающей пожирательницы смерти, шпионки, воспитанницы дома Лестрейнджей, и особенно ненавистной ей Эриды*. Дважды за ночь за мрачными окнами поместья расторопно хлопали крылья, аккомпанимирующие параноидальной чехарде размышлений, и оба раза Гермиона отчётливо видела на стене тень "своей" летучей мыши. Ее черный силуэт, поглощал собой кривые, так сильно подходящие на руки дементоров, ростки плюща, обнимающие каменные стены дома, и тем самым вселял в гриффиндорку тревожное, самовнушенное чувство спокойствия. Наивная вера в то, что хоть одно живое существо, пускай даже и совершенно случайно, но отгоняло от нее ужасы этой, бесконечной, состоящей из пульсирующей боли в губах, царапающих запястья обгрызанных до кровавой корки ногтей, и липкого, Лавкрафтовского омерзения ночи, была, как бы глупо это ни было, ее единственной связью с прежней жизнью.

***

Девушка окончательно пришла в себя только под утро, услышав сквозь прерывистую дрёму осторожную поступь чьих-то шагов. Списав ее сначала на шелест древесных крон, такой мельтешащей она была, Гермиона, ещё не до конца разобравшись, реальность это, или все же долгожданный сон, прикрыла уши одной из четырех, помпезно возвышающихся на кровати подушек, и недовольно пробормотала нечто нечленораздельное в адрес того, кто так бессовестно врывается в ее комнату. Тут же шум затих, но вскоре раздался снова, и на этот раз у волшебницы не осталось сомнений, что это были именно что чьи-то шаги. Не меняя позы, она опасливо приоткрыла глаза, но, несмотря на все попытки скашивать их в сторону источника шума, не заметила ничего, кроме как будто бы возникшего из воздуха темно-фиолетового платья, мирно висящего на стуле. А "посетитель" тем временем проворно приблизился к изголовью ее кровати, и девушка почувствовала, что ее руки начали сотрясать одеяло крупной, нервной дрожью, не заметить которую мог только слепой. Притворяться спящей больше не имело смысла и, в надежде шокировать незваного гостя, девушка резко села, готовая в любой момент кинуть в нарушителя одной из подушек и вдруг ее взгляд встретился с испуганными глазами крохотного, слегка дрожащего домового эльфа с корзиной с грязной одеждой в руках. По всему видимо, он просто исполнял свои будничные обязанности, понятия не имея, что может так легко разбудить гриффиндорку. От еле-сдерживаемого облегчения, девушка радостно вскрикнула, и, чтобы не напугать гостя ещё сильнее, с сопутствующей болью прижала ладонь ко рту, но поздно. Эльф выронил корзину из тонких ручек, подпрыгнул на месте и в панике заверещал: - Госпожа, ох, госпожа, Аталь** жаль, Аталь очень-очень жаль, она так виновата, что разбудила вас! При виде такой привычной эльфийской суматохи, Гермиона, незаметно даже для самой себя, рассмеялась. От этого корка на ее губе треснула, и в ранке снова набухли алые капельки крови, но она была слишком захвачена мыслями о неожиданной встрече, чтобы обратить на них внимание. Учитывая общую для всех чистокровных волшебников жестокость в обращении с эльфами, происходящее казалось ей почти нереальным, и теперь она всеми силами пыталась осознать ситуацию, в которой невольно оказалась замешана. Ее дерганая и суетливая, гостья, назвавшаяся "Аталь", была одета, как ни странно, более чем хорошо - вместо типичной для эльфов-домовиков простыни завязанной на манер древне-римской тоги, она носила старое, но опрятное чёрное платьице с белым передником. Этот наряд слегка напомнил девушке те игрушечные комплекты одежды, из давнего прошлого, которые продавались в наборе с округлыми, призванными изображать нечто среднее между подростками и младенцами куклами, с которыми когда-то играла большая часть ее одноклассниц. Домовичка и сама была немного похожа одну из таких не по годам взрослых барышень, своим маленьким, даже по меркам домовых эльфов ростом, и панически вращающимися в орбитах голубыми глазами, которые нельзя было описать иначе, чем огромные. Все это, если бы был повод в сомневаться, свидетельствовало бы о ее связи с вычурным, лицемерно мишурным поместьем, но ее очевидно неподдельный страх говорил о том, что даже будучи в услужении семейства Лестрейнджей, она обнаружила свое присутствие совершенно нечаянно, и явно искренне жалела об этом. По крайней мере такой вывод можно было сделать по ее оглушительным причитаниям. - Ох, госпожа поранилась из-за Аталь! - Щебетала она, заламывая тонкие, как палочки, руки. - Ох, нет, ох нет-нет-нет, она так ужасно виновата перед госпожой! Аталь примет любое наказание, она заслуживает этого, только скажите, как ей искупить свою ужасную, свою страшную вину!.. - Нет! - Возмущённо прервала ее тираду Гермиона, и, тут же испуганная криком домовичка замерла на месте, - Не нужно никаких наказаний. - Быстро облизнув губы, мягко произнесла девушка, и, понимая, что отступать уже поздно, переползла к эльфийке поближе и успокаивающе прикоснулась к ее острому, костлявому плечику. Аталь проводила руку "госпожи" полным немого страха взглядом, но еле-заметно вздрогнув, мужественно продолжила стоять на прежнем месте, не выказывая ни малейшего недовольства. - Я не стану делать тебе больно. - Дружелюбно улыбаясь, произнесла гриффиндорка, и домовичка поспешила уверить: - И не нужно, если прикажите, Аталь сделает все сама. Она разбудила госпожу, а когда Аталь будит раньше времени Хозяйку, та велит ей держать руки в кипятке, пока не появятся волдыри, а потом... - Нет! Не в силах совладать с эмоциями, Гермиона отрицательно замахала руками, и, домовичка, по всему видимо уже готовая к удару, слабо поежившись, покорно склонила голову. Практически отрепетированная смиренность этого жеста вызвала в душе девушки целую волну жалости, и ее прежнее возмущение оказалось смыто под таким натиском. Разве могла она винить это несчастное существо в том, что она не знала иной жизни, кроме как рабской? - Я не собираюсь приказывать тебе ничего такого.. Наоборот, я хвалю тебя! Ты разбудила меня как раз вовремя. - Четко проговаривая каждое слово, ласково сказала волшебница, и, увидев как эльфийка заинтересованно дернула большими, острыми ушами, продолжила вдохновенно фантазировать. - Я собиралась сегодня встать раньше, чем обычно, но забыла завести будильник, а солнце тут светит совсем иначе, чем там, где я жила раньше. - Объяснила она, и благодарностью ей послужил радостный взгляд заметно расслабившейся эльфийки. - Да, госпожа, это все купол. Из-за него солнце и встаёт позже, и садиться, но Хозяйка говорит, что главное, что мы видим людей за ним без опоздания. Это обычно самое сложное. - Тихо, но куда более уверенно, чем раньше, прошелестела она. - Ясно. - Понимающе кивнула девушка и снова осторожно дотронулась до плечика эльфийки. - Значит, ты хорошо знаешь дом? - Да, госпожа, Аталь принадлежит семье Блэков всю жизнь, и за это время успела узнать о доме все. - С гордостью поделилась домовичка, смущённо расправляя складки своей юбки. - И ты единственный эльф, который... Служит этому дому? - Осторожно спросила девушка. - Нет, госпожа. Нас четверо, двое здесь, и ещё двое в зимнем доме, хотя сегодня, можно сказать, что Аталь одна. И это именно она прислуживает вам и Хозяйке. - Последовал ответ. Эльфийка снова улыбнулась, и ее острое лицо буквально осветилось от написанной на нем радости. - Это... Здорово. - Не понимая ее радости, похвалила Гермиона и тут же поспешила поинтересоваться, - А почему ты сегодня одна? - Потому что мы не выполнили приказ Хозяйки, и Хозяйка наказала нас за это. Потому Аталь и шумела, ей больно было двигаться. - Ох, Мерлин! - На мгновение дыхание девушки захватило от гнева, но был ли тому виной поступок Беллатрикс, или спокойствие, с которым о нем говорила Аталь, ей было неясно. - Можно... Я посмотрю? - Дрожащим голосом спросила она. Коротко кивнув, эльфийка послушно закатала рукава, и Гермиона почувствовала, что к ее горлу медленно подбирается густой ком тошноты. Тонкие ручки домовички до самых локтей были испещренные порезами разной глубины, попеременно наполнеными одни кровью, другие сукровицей. Короткие, совсем ещё свежие, они заползали далеко под одежду эльфийки, превращая открытые участки ее кожи в некое подобие древесной коры, но, не дав девушке "переварить" хотя бы это, продолжая повиноваться приказу, Аталь приподняла и подол, позволяя "госпоже" увидеть ее голубоватую, покрытую крупными фиолетовыми гемотомами голень, вывернутую под, наверное, даже и не существующим углом. - У Аталь и ребра сломаны, но она не сможет показать их госпоже. - Смиренно пояснила она. - Господи!.. - Выдохнула Гермиона, готовая уже осыпать "опекуншу" худшими, из известных ей ругательств, но под совершенно спокойным, отчасти даже скучающим взглядом домовички осеклась, и с ужасом прошептала, - За что можно?... - Дверь. - Аталь немного помолчала, но все же, покорно опустив голову, сдавленным голосом объяснила, - Хозяйка наказала нас из-за того, что дверь в Важную Комнату была открыта, и госпожа вошла туда. Она задумчиво поковыряла носом башмачка начищенный паркет, и девушку захлестнула волна такого жуткого в своем бессилии чувства вины, что ей показалось, что вся комната вдруг начала вертеться как карусель. Разве, изучив на себе "взрывной" характер Беллатрикс, не должна она была догадаться, что из-за ее любопытства могли пострадать невинные, и кто - домовые эльфы, которые не смели бы даже попытаться ей помешать! - Мне так жаль!.. Давай я попробую... - Зашептала она, но Аталь беззаботно перебила ее: - Вины госпожи в этом нет. В этом нет ни чьей вины, и, к счастью, вины Аталь тоже, иначе Хозяйка не была бы к ней так добра. - Равнодушно сказала она, и стыд девушки оказался вытеснен всепоглощающим, еле поддающимся контролю гневом. Пусть ее поступок и был безответственным и даже глупым но то, что сделала с бедными, даже не осознающими всю мерзость ее поступка домовиками, Беллатрикс было просто напросто отвратительным. - Добра? Добра?! - Выдохнула она с трудом не срываясь на крик. - Нет, Аталь, это ужасно, так поступать нельзя! Твоя хозяйка не добра, она плохой человек, очень плохой! Услышав эти увещевания, домовичка вскинула на волшебницу удивленный взгляд запуганных глаз и непонимающе похлопала ресницами, но, по мере осмысливания сказанных "госпожой" слов, ее острое личико преображалось, и в конце концов отразило странную смесь религиозного ужаса и шока. То ли от злости, то ли от страха, она задрожала крупной дрожью и судорожно забормотала: - О, нет, совсем нет, Хозяйка очень и очень добра! Она научила Аталь читать, и с выражением декламировать стихи, и разбираться в зельях, она даже дала ей ткань для платья! Это дверь, это все дверь ее расстроила! - Протараторила эльфийка, и, с трудом сдержав раздраженный стон, девушка резко выдохнула. Как бы ни была сильна ее злость, она понимала, что даже если за время своего одиночества она и успела отвыкнуть от влюбленного раболепия домовых эльфов, но теперь, когда от необходимости подыграть Аталь зависела ее единственная возможность завести в поместье союзников, ей следовало забыть о том, что домовики заслуживали не меньших прав, чем любые другое мыслящие существа, и принять правила их подобострастного склада ума. - Хорошо, хорошо. Наверное, ты знаешь Беллатрикс намного лучше, чем я... - Примирительно согласилась она, чуть ли не до скрипа сжав зубы. - О, да, Аталь знает Хозяйку, и она знает, что Хозяйка очень хорошая! - Просияв закивала домовичка. - Видела бы только госпожа, как она переживала из-за того, что обидела ее! Она даже просила оставить на тумбочке подарок для госпожи! Вот увидите, она очень добра! - Подарок? - Да, госпожа, подарок. Она сказала, что это будет ей нужно, когда она захочет спуститься к завтраку. И что это маленькая традиция ее новой семьи. Суетливо порывшись в кармане передника, эльфийка выудила из него маленькую зеленоватую склянку, и, минуя протянутую руку Гермионы, водрузила ее на прикроватную тумбочку. С лёгкой опаской, взяв бутыль в руку, девушка мысленно удивляясь холоду ее граненых боков, и скользнула взглядом по пожелтевшей этикетке. "Для заживления ран", значилось на ней округлым, слегка пляшущим почерком и прочитав это Гермиона, почувствовала, что прежде подконтрольная ей ярость все же взяла над ней верх. "Для заживления ран", - какая изощрённая издёвка, какое напоминание о ее заново утвержденном статусе домашнего зверька! Да неужели ведьме и правда могло прийти в голову, что дав ей эту дурацкую склянку, она снова будет иметь право притворяться, как будто между ними все в порядке! Игнорировать произошедшее, вчера, как и то, что она делала с ней все лето, играть в семью, притворяться, лгать! Неужели ей настолько были безразлична чувства пленницы, что она готова была забыть о том, что позволила ей заглянуть внутрь своего изувеченного сознания, разве не волновало ее то, что теперь Гермиона знала ее лучше чем когда-либо, но все так же беспросветно не могла понять?! Подумать только, представить все это обычной ссорой! Как будто между ними не было ни воспоминаний, ни мраморных прожилок крови в них, ни мыслей, тараном пробивающих ее сознание, ни Сириуса, ни горящего фельдеперса, ни разлетающихся во все стороны карт, ни огненного кольца, ни поцелуя, ни того, как женский язык слизывал кровь с ее дрожащих губ! Так грубо, так омерзительно, так практически страстно! И в воздухе раздался свист, сопровожденный коротким вскриком Аталь - заведя руку за спину, гриффиндорка с силой швырнула зелье в стену. Вся ее злость сосредоточилась в этом ударе, и, видя как объект ее ненависти, отблескивая на свету, проживает свои последние мгновения, она ощутила невероятное облегчение, сродни такому, будто через несколько мгновений вместе с зельем готово было исчезнуть и поместье вместе со своей хозяйкой, но ее ожиданиям не суждено было сбыться. С глухим стуком отскочив от стены, без единой царапинки на стеклянных гранях, бутыль упала прямо под ноги побледневшей как мел домовички. - Ох, какое счастье! Хозяйка была так умна, наложив на свой подарок чары прочности! Но почему госпожа хотела разбить его? Ей не понравилось? - Воскликнула она, поспешно подбирая зелье и возвращая его на прежнее место. Девушка раздражённо сжала зубы, с досадой выругавшись себе под нос. Видимо, она недооценила чувство юмора "опекуншы", посчитав, зелье жестом примирения, а не продуманной колкостью. - Нет, нет, не в этом дело... - Попыталась объяснить она, но встретившись глазами с полным негодования взглядом эльфийки, решила переменить тему. - Послушай, а мы ведь до сих пор не представились друг другу. Тебя зовут Аталь, это я уже знаю. А меня зовут Гермиона. - Девушка, протягивая новой подруге ладонь, для рукопожатия, но та не сдвинулась с места, пока гриффиндорка сама с осторожностью не вложила ее маленькую, огрубевшую от работы ручку в собственную. - Вот так. - Сказала она, показательно потряся эльфийскую ладонь, и объяснила, - Теперь мы знакомы. В ту же секунду на лице домовички отразился панический страх. Ее голубые глаза наполнились слезами, и задрожав всем телом, она вырвала кисть из пальцев волшебницы таким резким рывком, как будто ее пальцы были острыми, как ножи. - Нет! - Выкрикнула она. - Нет, Аталь не должна быть знакома с госпожой! О нет, о нет, Хозяйка так расстроиться, когда узнает об этом, так расстроиться! Прокричав это, эльфийка нервозно забегала по комнате, без тени жалости наступая на сломанную ногу. - Но!.. - Неуверенно вскрикнула девушка, и услышав голос "госпожи", эльфийка тут же замерла на месте. Такое послушание натолкнуло девушку на предательски нетактичную идею, благодаря которой она, наверняка сумела бы остановить домовичку от немедленного рассказа Беллатрикс о их знакомстве, но все же, в глубине души ей хотелось верить, что она сумеет ее переубедить. - Но ведь, она может и не узнать об этом... Мы же не обязаны говорить ей. - Нет!! Так нельзя! Хозяйка должна знать о том, что Аталь поступила плохо! - Завопила она, и Гермиона нервно сжала в руках край одеяла, чтобы, случайно ударив по кровати, не напугать Аталь ещё сильнее. Несмотря на всю комичность ситуации ей было ясно, что даже если бы она и смела надеятся на милость Беллатрикс, уповая на то, что сумеет убедить ее, в том, что их с домовичкой встреча была чистой случайностью, то Аталь, смиренная, преданная, совершенно запуганная Аталь, не могла даже мечтать о подобном, и каким бы ни был в итоге исход для гриффиндорки, домовичка, как об этом свидетельствовали ее многочисленные порезы, была бы наказана в десятки раз сильнее. Но доводы, похоже, были бессильны, и, не в силах найти иного способа повлиять на нее, девушка решилась воплотить свою идею в жизнь, мысленно попрощавшись с остатками своих принципов и, старательно изображая безразличие, с которым, Сириус когда-то обращался к Кикимеру, бросив: - Почему это? Хозяйка приказала тебе заботиться обо мне, так? - Да, госпожа... - Куда более привычный эльфийке грубый тон слегка привел ее в чувства и она, готовая повиноваться, нашла в себе силы, склониться в коротком поклоне. - И ты понимаешь, что когда люди, или домовые эльфы заботятся о ком-то они не только убирают, и стирают одежду, и прочее? Они ещё и разговаривают, поддерживают, помогают... Я права? - Да, госпожа. - Механически согласилась Аталь. К счастью для Гермионы она, похоже, привыкла принимать на веру все, что ей говорят хозяева. - Отлично. И это значит, что когда ты общаешься со мной, как сейчас, ты делаешь именно то, что приказывает тебе твоя хозяйка, ты понимаешь. - Пожалуй. - Кивнула эльфийка, после короткого раздумья - Вот видишь! И раз именно это она и приказала делать, тебе совсем не нужно рассказывать ей об этом. Она же не любит когда к ней пристают с пустыми разговорами и особенно хвастовством, правда? Это был выстрел в холостую, но он, видимо, попал в цель, по крайней мере так можно было сказать, по тому, как просветлело острое личико эльфийки . - Да, она совсем этого не любит! - Подтвердила она, и Гермиона с облегчением выпустила одеяло из онемевших от напряжения пальцев. - Отлично. - Улыбнулась она, и, входя в роль все больше, добавила, - Хорошо что ты смогла понять это. И раз уж так получилось, что тебе больше не нужно прятаться от меня, то можешь заходить ко мне чтобы поговорить... Скажем, каждый второй вторник. В знак согласия Аталь энергично закивала головой, и, быстро отвесив "госпоже" реверанс весело прощебетала: - О, благодарю вас, госпожа, вы были очень добры, когда объяснили Аталь, что она должна делать! Будут ли у вас ещё какие-то приказания? - Ох, ну... - Лихорадочно соображая, промычала не привыкшая отдавать приказы девушка, одновременно с этим обврдя взглядом комнату в поисках занятия для эльфийки. Ни лишних вещей, ни даже пылинок, больших настолько, чтобы быть заметными человеческому глазу, пространство вокруг нее было настолько чудовищно чистым, что вглядываясь в голые, обитые бархатом стены, волшебница невольно поймала себя на мысли, что хотела бы точно так же опустошить собственную память, чтобы за неимением прошлого не боятся будущего. И пусть это и было невозможно, но, все же, в глубине души она знала, что могло бы заменить ей забытие. Информация. Любые, даже самые пустяковый сведенья, повествующие о жизни вне стен поместья стали бы для нее настоящим спасением, и теперь, когда у нее появился шанс получить их, она собиралась сделать это, пусть даже и рискуя. - Да... Да! - Надменно вскинув голову, и, попытавшись изгнать из голоса все, что могло бы позволить Аталь посчитать приказ криком о помощи (коим он, впрочем, и был) приказала она. - И ещё, мне же, само собой, никто не запрещал читать газеты, так? Отвечай... Пожалуйста. - Да, госпожа, конечно. Все, кроме маггловских. - Вот. Я хочу, чтобы каждое утро ты приносила мне "ежедневный пророк". Выпуски за прошедший день. И сразу после завтрака, делай с ними то, что твоя хозяйка обычно велит тебе делать со старыми газетами. - Велела она, и эльфийка склонилась в коротком, понимающем поклоне. Возможно, эти меры предосторожности были излишними, но путь даже пляшущий под дудку правительства "Ежедневный Пророк", не был угрозой для ее вынужденных политических взглядов, но пронюхав о том, что "воспитанница" выписывает его для себя Беллатрикс естественно задалась бы вопросом, как, она умудрилась сделать это, не спросив разрешения у нее. Тем более, что волшебница была почти уверена, что никто не удосужился запрещать ей читать газеты только из-за того, что у нее не было ни единого шанса их достать. - Хорошо, госпожа. Что-то ещё? - Спросила домовичка, и неожиданно Гермионе пришло в голову, что она может использовать страх эльфийки не только во благо себе. - Да. Я не желаю видеть рядом с собой израненного эльфа, это мерзко. - Старательно подражая надменному голосу "опекуншы", фыркнула она. - Дай мне зелье и постой ровно, пока я тебя ни вылечу. - Но, госпожа, Хозяйка наказала Аталь... - Неуверенно пробормотал домовичка, но девушка перебила ее: - Это неважно! Она подарила мне это зелье, значит мне решать, что с ним делать. Ты же не хочешь сказать, что пытаешься противиться моему приказу? - Нет госпожа! - Быстро замотала головой эльфийка. - Конечно, госпожа имеет право делать все, что считает нужным! - Раболепно уверила она, и протянула гриффиндорке израненные руки, позволяя вылечить себя. Ее порезы затянулись сразу же, стоило только вязкой, удивительно вонючей мази соприкоснуться с ними, но с переломами дело обстояло иначе. Частично уговорами, частично угрозами, Гермиона взяла с домовички обещание, что позже с помощью эльфийской магии она сама залечит ребра, но, поборов угрызения совести, не тронула сломанную ногу, опасаясь, что с лёгкая походка Аталь может бросится Беллатрикс в глаза, и вызвать у нее целый вагон вопросов, дать на которые хоть немного удовлетворительный ответ, домовичка будет не в состоянии. Благо, Аталь совсем не задавала вопросов, и не жаловалась, ни на дурной запах, ни на чесотку, вызываемую большинством лекарственных зелий, но мужественно вытерпела до дрожи неприятную процедуру, в процессе успев рассказать "госпоже", что ее хозяйка "так жутко переживала, что разболелась", из-за чего, к величайшей радости гриффиндорки, вынуждена была весь день провести в постели. После случившегося ей страшно было даже думать о том, что она когда-либо будет обязана смотреть ведьме в глаза. Но, в конце концов, не использовав даже половины флакона, Гермиона была вынуждена признать, что сделала для Аталь все, что могла, и отпущенная на свободу эльфийка с нескрываемой радостью трансгрессировала из комнаты, чтобы заняться другими, куда более понятными для нее делами.

***

Отсутствие хозяйки дома за завтраком, как ни странно, ощущалось, или по крайней мере выглядело, абсолютно незаметным. В силу тишины, которая, пусть изредка и прерывалась постукиванием приборов о тарелки, но все же была такой такой привычной всем присутствующим, что уже казалась почти естественной, о исчезновении Беллатрикс могло свидетельствовать только ее непривычно пустое место во главе стола. Виной этому, лениво потягивая вино из пузатого фужера, мистер Лестрейндж, сам того не зная подтвердив слова Аталь, поставил резко обострившуюся мигрень супруги. - С Беллатрикс это случается время от времени. - После традиционных приветствий с ноткой брезгливости в голосе процедил он, и, равнодушно смерив Гермиону странным, удивительно тяжелым взглядом, задумчиво отметил, - Ты чудесно выглядишь в этом платье. Его тон был будничным и до жути формальным, так что гриффиндорке стоило неимоверных усилий, растянуть губы в неестественную улыбку, и сухо выдавить: - Спасибо. Темно-фиолетовое, черезмерно узкое платье с массивной брошью-росомахой, символом дома Лестрейнджей, на вороте совсем не казалось ей "чудесным". Вокруг него будто бы витало какое-то необъяснимое чувство угрозы. Возможно потому, что из всех каноничных девятнадцатому веку, нарядов, которые она, по всему видимо, донашивала за опекуншей, только оно выглядело действительно старым, возможно из-за того, что на его талии зияли еле-заметные швы, закрывавшие продолговатую, в точности повторяющую шрам ведьмы дыру, а возможно по иной, куда более глубинной причине. Но мужчину, похоже, совсем не смутила граничащая с грубостью холодность "воспитанницы", и пусть он не произнес ни слова, но его взгляд ещё долго исподтишка скользил по ее обтянутой фиолетовой тканью фигуре, заставляя девушку то смущённо опускать глаза, то задумываться, знал ли он о произошедшем, или только догадывался, сопоставляя наказанных эльфов, ее разбитую губу и мигрень жены в единое событие? Наверное, ей следовало бы спросить об этом Аталь, но тогда, как, в общем-то и сейчас, она совсем не хотела вспоминать о вчерашнем вечере. Занятая своими размышлениями, в один момент девушка вспомнила слова, коими несколько десятком лет назад, Беллатрикс практически хвалилась перед братом. "- Где твой любезный муженёк? - Развлекается где-то со своими девицами" Ее холодный, равнодушный голос эхом заполнил мысли девушки. Захваченная переживаниями о предстоящей встрече с Беллатрикс, она совсем забыла о том, что и ее супруг стал знаком ей куда ближе, чем до этого, и удивлённая этим осознанием, вдруг поняла, что впервые видит "опекуна" вне тени его супруги, и это зрелище, на удивление, не отвращает ее от себя. Ведь, в сущности, как она уже успела понять, Рудольфус Лестрейндж был далеко не худшим человеком, из всех знакомых ей. С самого начала именно он пытался быть с "воспитанницей" дружелюбным, шутить, вести себя так, как будто был совсем не против присутствия грязнокровки в доме, и, в отличие от супруги, по всему видимо, делал это, пусть и с неохотой, но не на показ, без воображаемых зрителей и едких комментариев, напоминающих ей о том, как она была "облагодетельствована". Даже сейчас он, проигнорировав кровавую корку на ее губах, отметил красоту ее платья. Это осознание, за неимением другого объекта для размышлений слегка опьянило Гермиону. Впервые, в образе своего недоступного, но неизменно вежливого опекуна, она увидела что-то что не просто отдаляло его от жены, но ещё и приоткрывало завесу его собственного существа, и теперь, не в силах оторваться, девушка подсматривала в эту крохотную брешь между кулисой и арьерсценой пытаясь увидеть в ней что?.. Возможно, отзвуки, прочитанных вслух, писем бывшей невесты в уголках некогда улыбающихся губ, возможно, чернильные пятна от его ответов на них на изящно придерживающих вилку пальцах, возможно, отпечатки ее рук на складках его одежды, или пощёчин на лице, а возможно ответ на глупый, но терзающий ее с каждым мгновением все сильнее вопрос: "Любил ли он ее хоть когда-то?" "- Как же давно я об этом мечтал! - Не поверишь, милый, я тоже". Она говорила абсолютно искренее. С откровенным торжеством, смотря, как ее муж являет собой средство шантажа, она даже не пыталась скрыть ни наслаждение в звенящем от волнения голосе, ни злорадную улыбку, на пухлых губах. Помнил ли он об этом, а если помнил, то как мог простить? Пока волшебница размышляла, мужчина уже успел закончить трапезу, и, элегантно вернув на стол бокал, снова смерил ее и ее полу-пустую тарелку тем же самым нетрактуемым взглядом. - Ты еле притронулась к еде. - Констатировал он, с лёгким оттенком упрека, и Гермиона впервые заметила, что его голос был практически идеальным олицетворением баритона. - Тебе что-то не понравилось? - Нет, нет, все было прекрасно. - Торопливо откликнулась она. - Уверена? Наши домовые эльфы жуткие лентяи, впрочем, после стольких лет без хозяев, это совсем не удивительно. - Да, уверена. Я совсем не могу есть спросонья, а сегодня я как раз спала дольше, чем обычно. - Заверила гриффиндорка и в подтверждение своих слов притворно зевнула, прикрывая рот ладонью. В ответ мужчина неопределенно хмыкнул, и после короткой паузы выразил надежду на то, что во время обеда, на коем он, планирующий отлучиться из поместья до поздней ночи, присутствовать не сможет, "воспитанница" съест больше. Эти слова, взяв на себя прежнюю обязанность исчезновения хозяйки дома прямо из-за стола, послужили сигналом для конца завтрака, и до конца дня Гермиона просидела в своей комнате, занятая пролистыванием принесенного Аталь "ежедневного пророка", и размышлениями о все больше симпатизирующем ей "опекуне". Он говорил об эльфах. Был ли это намек, или попытка сгладить неизменно возникающую во время их "семейных" приемов пищи неловкость? Нет, наверняка ему было известно о случившемся с Аталь, иначе он не стал бы винить в отсутствие аппетита "воспитанницы" дурно приготовленную еду, и списал бы его на эмоциональные переживания, после вчерашнего "происшествия". По мере своих догадок и домыслов, гриффиндорка вырисовывала у себя в голове четкую картину случившегося, в которой, хаотично нанося по телу Аталь и другого, незнакомого ей эльфа, чье лицо виделось девушке мыльным и размытие, ее "опекунша" изгибалась в приступе истерического хохота, а где-то рядом ее супруг внушал ей что-то тихим, обеспокоенным голосом. "Прекрати, Беллатрикс, с них довольно", - он, почему-то никогда не звал жену уменьшительным именем. Мужчина пытался успокоить ее, говорил, что она уже наказала единственную, кто был виновен в произошедшем, и на мгновение ведьма, с картинной покорностью на лице, останавливалась, чтобы через мгновение, резким взмахом руки, точно так же как года назад, отмахнуться от мужа, и с искренней ненавистью изрыгнуть очередную колкость. Одновременно с эти в воздухе возникал длинный красный луч, и Рудольфус сдавался. Он бросал на супругу тяжёлый взгляд и трансгрессировал из комнаты. Сталь в ее голосе, холод в глазах, рот, изогнутый в кривой усмешке, из-за которой чужая кровь на ее губах трескалась и заполняла комнату смрадом железа, смрадом грязи, - все это Гермиона видела как нельзя чётче. Иногда ей даже слышались эти крики, идущие как будто с нижних этажей поместья, но она, уверенная в болезни ведьмы и отсутствие ее мужа гнала от себя эти мысли, боясь, что они были просто следствием ее одиночества. А Беллатрикс в ее воображении смеялась и смеялась, кричала: "Да что ты понимаешь?! Она видела!.. Она видела все!", и, забывая на мгновение о эльфах, набрасывалась с упреками на мужа. В ее глазах стояли слезы ярости. Она хвасталась за голову, боясь, что та расколется на куски, и снова хохотала. Ее тонкие руки хлестали мужчину по щекам и вместе с этими ударами в непристойной, почти интимной близости, он начинал ощущать некогда любимый запах дождя и каштанов, который, несмотря на все усилия Аталь, все ещё витал в комнате их "воспитанницы", возможно последней, что было для них чем-то, что Рудольфус мог бы назвать общим. Жалел ли он о том, во что превратился его брак, а если он был таковым с самого начала, то было ли ему о чем жалеть? Но почему тогда ранние письма ведьмы были наполнены таким ярым, практически театральным обожанием? Впрочем, на последний вопрос девушка знала ответ лучше, чем могла себе вообразить, догадываясь, что даже тогда, года назад, Беллатрикс умела играть в свои излюбленные игры в людей. "А было ли хоть что-то, за что ее можно было полюбить?".