Ветви плюща

- Я не понимала, что делаю... Я просто хотела защитить свою семью... Я забыла обо всем. Все летало, мелькало, шумело... Что ещё я могла сделать?! - Сотрясаясь беззвучным рыданиями, простонала Нарцисса Малфой. Капельница с монотонным скрипом задрожала вместе с ней, и еле-воткнутый в вену катетер брызнул золотистыми каплями прямо на платье Гермионы. Она слабо вздрогнула - чувство было такое, будто в нее попали снежком. Слегка очнувшись, от вихря видений, она резко вдохнула пропахший лекарствами воздух, и вдруг поняла, что как-то очутилась на больничной койке, прямо перед миссис Малфой. В поисках часов ее глаза обежали просторную, удивительно удобную, с парой кресел, журнальным столиком и ворохом газет, палату, но наткнулись лишь на окно, солнце за которым едва ли поднялось хоть на дюйм. - Миссис Малфой... Кружилась голова, болели виски. Образы теряли смысл и начинали сталкиваться, смешиваться и путаться - чары Беллатрикс теряли силу. "Хватит", - хотелось сказать волшебнице, - "Я уже узнала все, что хотела", но металлический вкус в горле и мутная, вялая тошнота не давали выдавить ни звука. Нужно было продолжать: где-то там, в воспоминаниях был ее отец, израненный но живой, и, отдышавшись, она подняла на женщину выжидающий взгляд. - Давайте я поправлю вам капельницу. На столике возле койки лежали свежие катетеры, а миссис Малфой продрогше обхватывала себя руками, всякий раз, когда очередная капля, в точности повторяла изгибы ее вены, сползая по запястью вниз. Она была слишком слаба, чтобы спорить, и потому безропотно протянула гриффиндорке дрожащую кисть. - Когда... Все закончилось... - Продолжила говорить женщина и ее губы искривила виноватая улыбка, - Право, это была такая суматоха, я... Могу ошибиться, но... Полагаю, важна лишь суть. Нарцисса с трудом поднялась на ноги, и медленно выдохнула. Где-то вдалеке пели вечерние птицы, это значило, что ей все же повезло не оглохнуть от боли. Она обвела улицу взглядом. Обломки, что некогда были мостовой, казались залитыми оглушительным ослепительно ярким, бесцветным светом, а где-то в его зените, подрагивая, стоял Драко. Не задумываясь о боли, Нарцисса бросилась к нему. - Ты не ранен? Нигде не болит? Скажи, скажи хоть что-то! - Допрашивала она осыпая лицо сына поцелуями, и он, ее несчастый, храбрый малыш, впервые за годы не сопротивлялся. Так и не получив ответа, Нарцисса прижала сына к себе, и замерла, как ненормальная дыша его сладковатым запахом - в точности таким же, омбре миндаля и кожи, как годы назад, когда ее дитя впервые положили к ней на грудь. Только теперь к нему прибавились смрады городской пыли и отцовского воска для волос. - Мама... - Наконец выдавил Драко, и его голос дрогнул. - Что теперь будет? Женщина судорожно зажмурилась, чтобы не позволить глазам выдать свой ужас. Она никогда не понимала смысла этого выражения, но теперь, стоя в лужах крови на руинах и из последних сил сжимая сына в объятиях, она чувствовала, что ее сердце разрывается. Они были в ловушке. Они были обречены. И пусть Драко спрашивал не об этом, она лгала: - Все будет хорошо. Все будет хорошо, родной. - Но никто не смел упрекнуть во лжи мать, что пыталась защитить своего ребенка. - Люциус... Нарцисса бросила на мужа умоляющий взгляд, не в силах сказать что-то большее, но тот понял ее и без слов. - Все так, как должно быть. - Произнес он голосом полным страха. - Довольно этого. Мой сын не станет одним из этих ублюдков. Миссис Малфой молча кивнула. - Я свяжусь с Андромедой. - Как же необычно было произносить это имя без отвращения. - Возможно она... - Нет. У нее будут искать в первую очередь. Наш единственный шанс это Наследие. - Но они никогда!.. Они не примут нас... - Женщина замотала головой, но наткнувшись на мрачный взгляд мужа поняла - он знал об этом, как и о том, что им следовало думать не друг о друге, а о Драко. - Примут. - Наконец покачал головой Люциус. - Я кое-что знаю... Не больше, чем мне положено, но... Этот человек вполне способен... Помочь им расположиться к нам. - Мужчина кивнул в сторону маггла. - Хорошо... - Согласилась Нарцисса. - Но мы ведь даже не знаем кто он. С чего бы им верить нам из-за какого-то маггла? Не лучше ли облегчит его мучения, и?.. - Нет. Он важнее, чем тебе кажется. - И кто же он?.. - Грейнджер. - Нет... Нет, нет, нет! Ты хоть представляешь, на что!.. - Выкрикнула женщина, но оборвала себя на полуслове. - Неважно. Ты прав. Возможно... Возможно, они и примут нас. - "А если не нас - то Драко". - Нельзя медлить. Ты знаешь, куда?.. - Как и любой, кто хоть немного знаком с Темным Лордом. Нарцисса снова кивнула. Ее охватило неописуемое, решительное возбуждение. Как дикое животное, она готова была на все лишь бы защитить сына, и потому, повинуясь кивку мужа, шарящему по карманам бывших друзей, бросилась к магглу, чтобы залечить страшнейшие из его ран. - Мы бежали. Люциус не стал... Одной смерти было достаточно, чтобы привести Темного Лорда в ярость, а три... Заставили бы его забыть о возможности мирного исхода. То место, куда мы направлялись на несколько десятков миль было защищено от трансгрессии. Нам пришлось бежать. - Сдавленным голосом, сквозь силу произнесла миссис Малфой, и снова стиснула пальцы свободной руки у висков. Она сжала их так, что побелели костяшки, но это показалось Гермионе недостаточным. Она перекрыла ток золотистого зелья. Вытащила иглу, заменила на свежую, и с силой вдавила ее в выпуклую вену. Ей хотелось, чтобы этот момент не заканчивался никогда, хотелось снова оказаться в поместье, в вековой тишине библиотеки, но все равно ее пальцы отпускали катетер и клейкой лентой крепили его к холодной коже. Вновь замелькали кирпичи. Динь-дон, динь-дон, бренчали браслеты на запястьях, цок-цок-цок, колотились о глинистую землю каблуки. В воздухе до сих пор пахло дымом трансгрессии. Рука миссис Малфой сжимала ладонь Драко: она боялась даже на мгновение отпустить его, а в паре шагов от них по воздуху плыл маггл. То и дело Нарцисса бросала на него быстрые взгляды. Его руки уже начали темнеть, но грудь все ещё слабо вздымалась, будто бы им на зло. Было ясно, от кого его дочь унаследовала такое упрямство. Или унаследует, если они не поторопятся. Бом, бом, бом, - завели новую трель каблуки. Тик-так, тик-так, - вторили золотые браслеты. А огненно красное солнце застилало им в тон глаза. Перед смертью, - вспомнилось вдруг женщине, - ее отец сказал, что оно тоже звезда. Куда больше, чем все прочие вместе взятые, хоть и носит иное имя. Сириус, Андромеда, Регулус... Предательство было у них в крови. Оно таилось где-то за нитями на семейном древе, и языками пламени прожирало его изнутри. Но она больше не была Блэк, перестала быть ей в тот день, когда ее сын издал свой первый крик. Тогда она стала Малфой. А семья должна быть превыше всего, даже превыше той, кто научила ее этому. По-стой, по-стой, - звенели браслеты. Прочь-прочь-прочь, - отбивали каблуки. "ВЫПУСКАЙ МЕТКУ!!" А после свет. Яркий. Белый. Глухой. И монотонный до диес второй октавы. Нарцисса отлетела назад. Ударилась о землю. Ее нос иглой пронзил кислый запах сломанной кости, и сквозь пелену она увидела, как Люциус выхватил палочку. Магг без движения лежал у его ног. Наверняка и он видел этот странный футуристический оплот всех цветов на свете. Вокруг, будто бы неоткуда появились люди. Пожиратели смерти, члены наследия, мракоборцы... Они сновали вокруг, сражались между собой, будто бы не замечая ее. Палочка. Где ее палочка?! Нарцисса закричала. Звук утонул в гуле нескончаемой ноты, но она не перестала вопить. В спину Люциуса вонзился зелёный луч. Он даже не вскрикнул. Только повалился вперёд, и треск его костей заглушил все остальные звуки. Он умер. Ее муж умер. Так почему она была жива?! Почему она кричала, и слепо шарилась разодранными ладонями по земле?! Почему чьи-то руки подхватывали ее? Почему черный дым щипал глаза, и не было ничего, ничего, ничего, кроме боли в гортани и руки, все ещё хранящей тепло ладоней сына?

***

- Дора?.. Едва сорвавшись с онемевшего языка, это едва-знакомое имя зависло в воздухе полузабытым запахом материнских духов, и растаяло в нем, как одно из ленивых, утренних сновидений. Как же она могла его забыть? Как же могла не произносить так долго? - Отнюдь. - Надменный голос дрогнул, и лицо Нарциссы пронзила боль - след от удара. Она поняла это, когда ноты сменились. Теперь это была ми бемоль - Что со мной?.. Все кружилось, и женщина не могла уцепиться взглядом ни за что в отдельности. Ей хотелось встать, но она не чувствовала своего тела, будто бы оно и разум стали вдруг чем-то раздельным, а сама она - чуждой и тому и другому. - Психотроп. Медная смерть. Сильнейший, из всех, что я пробовала... Надо было действовать быстро, и я... Если бы только я не научила вас окклюменции!.. Ох, любовь моя! Зачем, зачем?! - Ее сестра не кричала, а визжала, и этот визг был практически идеальной Лакримозой*. Как дирижёр сама себе, она заламывала руки, и те сливались с воздухом, и превращались в смазанные черные полукруги. - Как ты только могла пойти на подобное юродство?! Хоть на мгновение, хоть украдкой, хоть шутя, ты задумалась о том, что было бы, не успей я вовремя?! Что тогда?! Но все хорошо... Теперь все будет хорошо... Я здесь, я не дам тебя в обиду... - Что с моим сыном? - Прошептала Нарцисса, но звучали ли эти слова хоть где-то кроме ее головы, она не знала. Голос ее сестры дрожал. Дрожали и ладони, что, замерев в воздухе, судорожно крутили в руках окровавленную палочку Люциуса. - Через полчаса тут будут лекари. - Шептала она, но женщина уже не понимала ее слов. Она погружалась куда-то вниз, под воду, и волны, что на поверхности торопливо шептали ей имя сына, втягивали ее разбитое существо все глубже и глубже, туда, где не было ничего, кроме хрупких белесых контуров, - Они будут искать следы заклятий. И найдут. Ох, милая, милая! Это все он, его слабость, его немощность, его завиральные идеи! Тут нет твоей вины. Только его, только Люциуса. И мы сыграем на этом. Мы убедим их, что с самого начала, с конца битвы, или даже раньше, плевать!.. Что он был с этими малолетними ублюдками, что он свел тебя с ума, что запугал Драко... Антонин поддержит меня. И Корбан тоже. Я знаю, на что надавить, что задеть, сколько заплатить, чем... Безумие... Разве люди понимают, что это такое?! Моралисты, фанатики, клерки! Орды дурачья, что не видят дальше своего носа. Темный Лорд милостив... Если только они поверят... Как ты могла?! Как ты могла?! Ты разве не знаешь, что ты единственная!.. - Прошептала, а может и выкрикнула она, и что-то блеснуло на ее испуганном, таком знакомом лице, возможно слезы, а возможно отсвет красного огонька на кончике палочки. - Я обещаю... Я клянусь, больше никого, никогда!.. - Нет, нет... Не снова!.. Сквозь полудрему, Нарцисса слабо замотала головой, и ее сестра, стянув перчатку, наотмашь бросила ее прямо ей в лицо. - Прикуси. Нам не нужны лишние крики, ведь правда?.. - Велела она, и ее пальцы с толстой коркой засохшей крови под ногтями разжали женские губы, и просунули между ними тугую черную кожу. - Я не позволю тебе умереть... Не так... - Это было не обещание, а мольба. - Мой сын... - Я не позволю!.. И мир утонул в бесконечном закате.

***

Видение рассеялось, и между двумя дрожащими, тяжело дышащими фигурами встал шум соседних палат. Сквозь отзвуки отзвуков воспоминания ещё можно было различить судорожные клятвы "Я не позволю, не позволю!", но теперь они, и правда, были всего лишь памятью. Неужели, той испуганной, взъерошенной, женщиной без тени насмешки в панически распахнутых глазах и правда была Беллатрикс? - И все закончилось. Остались только эти звуки... Я не помню, когда они прекратились. Впрочем, я едва ли помню, что было вчера. Я едва ли помню, было ли вчера вообще... У меня есть прошлое, я лишь в этом уверена наверняка... Не может не быть, иначе, как я оказалась здесь? Впрочем, иногда мне кажется, что было бы легче, если бы его вовсе не было, а я и впрямь была тут всегда. Тогда... Не пришлось бы переживать это снова и снова. - Шепча одними высохшими губами, призналась Нарцисса Малфой, и Гермиона почувствовала, что ее сердце ускорили ход - ей и самой этого хотелось. - Да... Я понимаю. - Прошептала она, и удивлённо коснулась гортани. Собственный голос показался ей чужим, будто бы это сказал кто-то другой. Ее рука, как в тумане потянулась к капельнице, чтобы возобновить ток зелья, но женщина перехватила ее. - Ты ведь... Их дочь, верно?.. - Прошептала она со странным восхищением вглядываясь в глаза волшебницы. - Да. - Кивнула та. - Но они не помнили об этом. Ее голосовые складки дрогнули, и эта дрожь ознобом мазнула по плечам. - Родитель не может забыть свое дитя. - Покачала головой миссис Малфой. - Возможно разумом, но не телом. Оно всегда помнит лучше, кому как ни мне знать. - Беллатрикс говорила о чем-то подобном. О том, что учимся через боль. - И это тоже. Но... Кровь... Какой бы она ни была сильнее всякой памяти... И не смотря на то, как неестественно твое происхождение... Я искренне сочувствую этой потере... - Отточенным движением женщина сжала ее ладонь в своей почти мертвецки холодной кисти, и почтительно склонила голову. - Эти люди... Были очень сильными. Гриффиндорка кивнула. Она не смогла бы выдавить ни слова, даже если бы придумала, что сказать, и потому просто освободила ладонь из под женской руки, потянулась к капельнице, и позволила медному сну вновь ползти по ее прозрачным трубам. - И ты... - Продолжила говорить миссис Малфой. - Такая же. Знаешь, Беллатрикс говорила мне об этом, но сих пор... Знаешь, с того самого дня, как Дора сбежала, я не видела, чтобы она была так зла и так... Восхищена. - Выдохнула она, и ее взгляд окончательно помутнел. - Я не верила, что она сделает это... Но счастлива, что все же сделала. Неритмичные удары в дверь вернули их обеих в чувство и вновь вскружили поток малосвязных образов: она стучала так с самого детства, но в этот раз воспоминания не обрели форму - Беллатрикс выкрикнула на ходу заклинание разъединения, и мысли Гермионы вновь стали принадлежать ей одной, но теперь это казалось почти непривычным. - Возьму на себя смелость полагать, что все прошло удовлетворительно. - Улыбнулась ведьма. Она присела на пол рядом с койкой и, настороженно вглядываясь в глаза сестры, переплела ее пальцы со своими. - Хоть это все и заняло куда больше времени чем я рассчитывала, и нам пришла пора уходить. - Ох, какая жалость... - Рассеянно вздохнула Нарцисса Малфой. - Конечно, я не посмею просить вас задержаться подольше, но... Когда мне ждать тебя снова? - Какая разница? Все равно ты не различаешь ни дни, ни недели. А так, без сроков, время проходит куда быстрее. Просто постарайся побольше отдыхать, и не думать ни о чем, кроме своих излюбленных побрякушек... К тому же в этот раз тебе дадут двойную дозу, чтобы ты поскорее вернулась в состояние блаженного неведения, и не слишком скучала без меня. - Двойную?.. Нет... Нет, нет, нет, пожалуйста... Это так... Оно разрывает на куски, оно терзает, мучает... - Забормотала миссис Малфой. - Прошу тебя... Я не хочу забывать, не хочу!.. Каждый раз все заново, будто бы до ничего и не было... Обрывки, обломки!.. Они есть, но не способны сложится во что-то целое... Я вспоминаю одно, и забываю другое. А, может, и не вспоминаю вовсе... Сны, явь, домыслы, все мешается воедино... И с каждым разом всё больнее! Прошу тебя, прошу!.. - Мы уже говорили об этом! - Резко перебила ее Беллатрикс. - Даже и просьб твоих уже довольно, чтобы все пошло прахом! Тебе это нужно. Только эти мучения и удерживают тебя от того сумасшествия, что внушил тебе Люциус. Даже если ты не помнишь, что он делал... - Я помню, что он не делал ничего, из того, что ты говоришь. Это все была ты. - Прошептала миссис Малфой. В тишине палаты раздался хлеский свист пощёчины, и Гермиона невольно вздрогнуа от этого звука. Ее желудок сжался в комок, но она опустила глаза в пол, и не поднимала их, пока не затихло последнее эхо удара. Только боковым зрением ей удалось увидеть, как бледная кисть осторожно прикрыла порозовевшую кожу. - И ты могла бы проявить хоть каплю благодарности. - Прошипела пожирательница смерти. - Ты даже не представляешь, за что мне следует тебя благодарить. - Медленно покачала головой Нарцисса Малфой. Ее пальцы скребли щеку так, будто бы это могло умерить боль, но под ними лишь появлялись крохотные белые ошметки. Взмахом руки ведьма указала "воспитаннице" на дверь. Та послушно отошла обратно к коридору, и, уже стоя в проёме, увидела, как Беллатрикс, силой отняла руку сестры от лица, и трепетно, будто бы боясь что от единственного неверного движения она сломается, коснулась ее губами. - Может быть. - Глухо подтвердила она. - Но я слишком хорошо знаю, что было бы, не сделай я этого. С вами обоими, и с тобой, и с твоим изнеженным сыночком. - Ах... Ах, Драко... Право же, как самовлюбленно с моей стороны, просить за себя, совсем забыв... Ты ведь?.. Ты заботишься о нем? Ведьма мягко произнесла что-то в ответ. Девушка не услышала ее слов, но увидела, как по лицу Нарциссы Малфой пробегает что-то странно похожее на укор. - Этого недостаточно. - Пролепетала она. - Ох, мой мальчик... Я помню его совсем ребенком, знаешь... Он был тогда совсем другим, таким чистым, таким... Нет, этого так ужасно мало... Обещай мне!.. Обещай, что сумеешь защитить его... Вместо ответа, будто бы в приступе смеха, пожирательница смерти вздрогнула, и ласково провела рукой по растрепанным волосам сестры. - Будь умницей, милая. - С удивительной, почти невозможной в ее исполнении, нежностью сказала она, и миссис Малфой робко улыбнулась в ответ. Беллатрикс поднялась на ноги; ее помятый подол с шорохом опал на пол. Она твердым шагом подошла к "воспитаннице", и подтолкнула ее вперёд, обратно в коридор, не поднимая глаз, и не говоря ни слова на прощание. В этот раз череда палат показалась волшебнице мимолётной. Как будто их путь, как в старых фильмах, в несколько раз ускорил какой-то невидимый монтажёр, она пришла в себя только тогда, когда двери опустевшего за мгновение до входа ведьмы лифта отрезали их от нескончаемого бормотания пятого этажа. Ничуть не удивившись вынужденному уединению, Беллатрикс непринужденно встала спиной к зеркалу, и упёрлась руками в серебристую перегородку перед ним. Она молчала, и Гермионе показалось, что в своем молчании ведьма ждала, что она заговорит первая. - Что ты сделала? - Неужто, только это тебя и волнует? - Женщина усмехнулась, но не удостоила "воспитанницу" даже взгляда, слепо следя за ползущей по округлым цифрам табло стрелкой - Но ты и сама прекрасно знаешь, что, разве нет? - Знаю. То же, что и со мной. И с Драко. И со своим мужем. Завела себе очередную зверушку. На женском лице не дрогнул ни один мускул. Только тонкие пальцы сильнее вцепились в перекладину. - Нет. - Сказала ведьма. - Далеко не то же самое. Со скрипом двери лифта разверзлись и запястья Гермионы снова сжали невидимые оковы. Они сдавили их куда сильнее, чем прежде, почти до боли, но гриффиндорка не подала виду. Задыхаясь, и с трудом поспевая за "опекуншей", она почти радовалась этой хватке, надеясь, что эта боль в руках вытеснит ту, что расползалась в горле, но этого не происходило, и ей хотелось стянуть их ещё сильнее. Ведьма сбавила шаг только тогда, когда стекло выплюнуло их на узкие маггловские улочки. Стук ее каблуков затих - гонка прекратилась; она запрокинула голову вверх, и полной грудью вдохнула чистый, небольничный воздух, а после, смерив "воспитанницу" внимательным взглядом, изогнула губы в кривоватой улыбке: "Но ты считаешь иначе, не так ли?", - и девушка злостно сжала зубы. - Да. - Откликнулась она. - Это то же самое. - Отнюдь. - Цокнула языком ведьма. - Хотя бы потому, что я спасла ей жизнь. Она сделала шаг вперёд, но, не помня себя от злости, гриффиндоркаа лихорадочно схватила ее предплечье. Ей хотелось, чтобы женщина вскрикнула, но та только обернулась, и удивлённо изогнула бровь. Она смотрела "воспитаннице" прямо в глаза - твердо, внимательно, не отнимая руки, и за тканью мантии та чувствовала рельеф ее черной метки. - Может, и не стоило этого делать. Это не жизнь, а существование. - Прошипела Гермиона. Слезы душили ее. Она хотела сжать пальцы сильнее, так, чтобы суставы прорвали кожу, но вместо этого, только отбросила ее руку от себя. - Ни в коей мере. - Откликнулась Беллатрикс с таким безразличием, будто говорила о меню на завтрак или погоде. - Да и с чего тебе вообще знать, что такое смерть? - Потому что моего лучшего друга убили! Потому что мои родители мертвы! Потому что последний год, я не видела ничего кроме смерти тех, кого люблю! - Закричала девушка. Ее сердце колотилось о ребра как таран из сплава горечи, злости и страха, и ей хотелось одного - вернуть то безразличие, с которым она смотрела на осколки разбитого Малфоем окна. - Видеть и знать это разные вещи. - Даже если и так! Плевать! Если угодно, я знаю, каково миссис Малфой! Я видела, как ей больно! Она и сама бы предпочла умереть, если бы ты дала ей выбор! Из палочки ведьмы вырвалась тонкая белая молния, но Гермиона не опустила взгляда. Пускай, - мелькнуло у нее в голове. Так хотя бы станет легче. Так хотя бы снова станет никак. Но Беллатрикс не ударила. - Только потому что она ни хрена не понимает. - Прошипела она, и вдруг судорожно схватив "воспитанницу" за плечи, зашептала прямо ей в лицо. - Ей не дано даже представить, как невыносима будет всего одна гребанная секунда в мире, где ее нет. Моя милая, лелеянная сестрёнка, любимица мамаши с папашей, жена, мать, да кто, мать ее, угодно. Ей неведомо одиночество! Она не знает, как это!.. В отличие от меня. В отличие от нас с тобой. - Да что ты обо мне знаешь?! - Выкрикнула девушка. - Достаточно, чтобы видеть, что при всем твоём неверии, ты куда больше похожа на меня, чем на нее. - Это не так! - Еле-слерживаемые рыдания судорогой сдавили горло, и голос Гермионы сорвался. Ее бил озноб. Поволока слез растворила улицы, и теперь их жёлтое пятно жгло глаза не хуже ультрафиолета. - Это не так, это не так!.. - Как заведённая повторяла она, и извивалась сквозь горячечную дрожь, пытаясь вырваться из ведьминых рук. По стене скользнула тень, - какой-то прохожий нырнул в переулок, - и попутчиц окружил густое облако трансгрессионного смога. Он ворвался в лёгкие Гермионы и засаднил в них сладковатой, душащей испариной: засвербел так, что захотелось вырвать глотку и разодрать ее на части. Его клубы разъели прозрачную пелену в глазах, пролились на лицо крупными, обжигающе горячими каплями слез, и от досады от того, что, вопреки всем стараниям, ей не удавалось сдержать их, девушка разрыдалась по-настоящему. - Это не так, не так, не так. - Бормотала она, сквозь плач, а Беллатрикс настойчиво подталкивала ее куда-то назад, подальше от черных облаков, насильно усаживала на холодный, практически ледяной бетон, гладила по волосам, обвивала тонкими руками, и закрывала собой от тусклого осеннего солнца. "Все верно, мой храбрый львёнок, плачь. От этого станет легче", - шептала она и девушка исступлённо раздирала горло рыданиями. От злости на саму себя она яростно стискивала руками плечи, но чем сильнее была их хватка, тем отчужденней казалась по сравнению с горячей, тошнотворной, абсолютно невыносимой щекоткой слез. Они текли по щекам, по шее и ключицам, по подбородку, замирали на нем и капелью падали вниз, заползали под лиф платья и обжигали замерзшую, покрытую мурашками, кожу. До безумия сильно Гермионе хотелось оттолкнуть ведьму, и так же сильно ее пугала мысль о том, что та отстраниться, и потому она просто прижимала колени к груди и позволяла ей обнимать себя, а в этих объятиях укачивать, словно ребенка. - Ничего... Ничего... Как же ты устала, бедная, непонятная зверушка... Но скоро всё кончится, совсем скоро... Нужно только выплакаться, верно? - Участливо спрашивала Беллатрикс, и ее дыхание где-то на шее, чуть ниже уха, заставляло желудок девушки скручиваться в узел, от одновременно и таких синхромистических** и таких реальных воспоминаний. Ведьма говорила и говорила, аккуратно стирая с лица "воспитанницы" месиво из слез и пота, пока ее рыдания не сменились усталыми всхлипами, а та, сквозь плач зарывалась лицом в складки ее мантии. Она не понимала слов, раз за разом перекручивая в голове рассказ миссис Малфой, и ей казалось, что Беллатрикс делает со своими воспоминаниями тоже самое, иначе почему, украдкой останавливаясь, ее пальцы на доли секунды вонзались в кожу "воспитанницы", и тут же вновь продолжали свой путь? Это подобие объятий не было чем-то приятным - тело ведьмы было слишком твердым, слишком острым, будто бы состояло из одних только костей и шнурков корсета, но ее голос был таким мелодичными, а теплые руки так ласково выводили вдоль крестца девушки извилистые узоры, что, зажмурившись изо всех сил, Гермиона могла представить на месте "опекуншы" кого-то другого. Кого, она не знала и сама, просто не ее. Не ту, чей запах въедался в одежду, не ту, чей шепот заставлял мурашки суетно бегать по коже. Не ту, кто уже делала это раньше. Да, не ту, кто уже делала это раньше: одновременно и обнимала почти что с материнской нежностью, и проигрывала кинжалом в тонких, длинных пальцах. Гермиона знала, пожирательница смерти обожала эту игру, и в глубине души, одна, замёрзшая и израненная, любила ее не меньше. - Это пройдет. Всегда проходит... Складки черной мантии уже насквозь промокли от слез, но ведьма, будто бы не замечая этого, успокаивающе гладила "воспитанницу" по волосам, и от этих медленных, почти ласковых прикосновений ее дыхание замедлялось и, невольно повторяло ритм размеренно стучащего за промокший тканью, сердца. - Помнишь, ты спрашивала, почему меня так зовут? - Сквозь всхлип выдавила девушка, и ребра пожирательницы смерти затрепетали - она понимающе прошептала что-то я ответ. - Мои родители... Говорили, что познакомились благодаря Еврипиду. Они вместе были на какой-то конференции, и там проводилась викторина. Главным вопросом было: на какой древнегреческой трагедии основывается одна из опер Джоаккино Россини. - Конечно. - Беллатрикс слабо улыбнулась. - "Андромаха"***... Впрочем, едва ли маэстро оставил от нее чуть больше, чем кости. - Да, наверное, ты права... Но кроме них никто не дал верного ответа. Потому они и начали общаться, а потом... Это... Наверное, звучит ужасно глупо. Подумать только, назвать ребенка в честь персонажа из Иллиады!.. Настоящий бред! - Слезы снова сдавили горло, и, силой сдержав новую волну рыданий, Гермиона прижалась к ведьме сильнее. - В какой-то мере. - Прошептала та и ее тонкие пальцы закрылись в волосы девушки глубже, почти касаясь шеи. - Как и все прочие истории любви. Но во всяком случае я рада слышать, что хоть кому-то повезло ещё меньше чем мне. - А теперь они мертвы. И даже не узнали, из-за чего! Я ведь!.. Я стёрла им память, я думала этого хватит, я думала, что!.. Я так виновата перед ними!.. Нужно было сделать больше, настолько больше! Отправить их в Антарктиду, попросить о политическом убежище... - Это бы только облегчило нам задачу... Такие перемещения не проходят бесследно, а ты, маленькая полумерщица, водила нас за нос едва ли не целый год. Я знаю слишком многое, но и мне удалось сложить два и два только парой дней назад. Если бы не Люциус... Хотя что уж тут, если бы не моя беспечность они до сих пор были бы живы. Можно обругать многих. И все будут виновны. Но разве это сейчас важно? Нет... Случилось то, что случилось. Это больно, да. Теперь ты хоть отчасти, но знаешь, что такое боль. Другое дело, как ты ее переживешь. - Женщина осторожно взяла "воспитанницу" за подбородок, и твердо взглянула в ее заплаканные глаза, прямо в зрачки, так внимательно будто пыталась посмотреть сквозь них на мозг. - И, я буду достаточно смела, чтобы сказать, что ты сделаешь это с достоинством. Не правда ли? - Ты говоришь об этом так уверенно... - Вместо ответа прошептала она, и ее сорвавшийся от рыданий голос остался висеть в воздухе белым облачком пара. Не отводя взгляда, ведьма медленно провела языком по губам, и большим пальцем смахнула с лица "воспитанницы" слезу. - Потому что знаю, каково тебе. Не скрою, этот маленький инцидент играет мне на руку, но я... Понимаю твои чувства. - С мрачной усмешкой сказала она, и что-то ужасно знакомое Гермионе сверкнуло в ее задумчивых глазах. Она слабо отстранилась, отчего-то ей вдруг стало стыдно быть к ведьме так близко. Та не стала сопротивляться, и суетно отсела от "воспитанницы", позволяя ей взглянуть на улицу. Та была внизу. На многие тысячи километров ниже, на такой высоте, что сердце девушки рухнуло вниз от страха, и она инстинктивно вцепилась руками в какой-то выступ. Вокруг нее разверзалась бесконечно серая бездна неба без единой синей прожилки, а внизу сновали едва-различимые, будто бы цветные пиксели на экране телевизора, люди. Это не ведьмин запах давил на лёгкие а тяжёлый воздух невероятной, пугающей высоты. - Где мы?.. - Выдохнула Гермиона, едва сдерживая нарастающую панику. - На Биг бэне, конечно же. Если точнее, то на той его части, что магглы не видят.- Рассмеялась Беллатрикс. Она беспечно болтала ногами над уличной пропастью, и, подставляя лицо порывам ветра, внимательно вглядывалась в серую даль. - Никогда и никому не показывай своих слез. Как и усталости, и смирения, и всяких прочих проявлений слабости. Мгновение жалости, этого суррогата единения, никогда не будет стоить той цены, что тебе придется за нее заплатить. - Ну а ты? - Саркастично усмехнулась девушка, - Исключение? - Ну а мне тебя не жаль. Что-то чёрное взметнулось вверх, Гермиона испуганно, отскочила назад. Кровля под ней заскрипела, и ей едва удалось сдержать крик. С трепетом подняв глаза вверх, она проследила взглядом за напугавшим ее существом - это был ворон, самый обычный, недостойный Тауэра ворон. Теперь он сидел на шпиле башни и деловито чистил свой длинный блестящий клюв, а его умные глаза с изрядной долей скуки смотрели на крохотный выступ, чудом держащий на себе двух женщин. Наверное, такое соседство ничуть не удивляло, пернатого наблюдателя, ведь он всю жизнь провел на крышах, и, очевидно, куда меньше понимал людей внизу. Они ведь были такими крохотными, такими суетными, и вечно норовили сунуть ему ломти запрещённого во́ронам хлеба. Им бы не удалось увидеть попутчиц, даже если бы те не были скрыты от маггловских глаз, только из-за того, что не поднимали взглядов выше уровня светофоров. Они не видели никого, ничего, - со странным отчаянным смехом думала Гермиона, уже совсем забыв о птице на шпиле, - они бы заметили ее лишь в футе от земли, и обратили внимание только тогда, когда ее тело с грохотом ударилось о мостовую. Так легко было прыгнуть! Так легко было разом перечеркнуть все и вся! Как пугала высота, и как она манила! Да, прыгнуть, прыгнуть, просто оттолкнуться от холодной кровли, пока ведьма, поглощённая своими мыслями смотрит на небо! Она даже и не заметит! Никто не заметит, пока всему не придет конец! - А, знаешь, ты ведь единственная, кто удостоился чести говорить с моей возлюбленной сестрой в этом... Чудно́м состоянии. - Горькая усмешка в женском голосе вернула волшебницу назад, и, опьяненная своими мыслями, она пробормотала: - Значит, Драко? - Знает лишь о том, что его мать жива. Так будет для него лучше. - А мистер Лестрейндж? - Руди? Вот уж нет. Я бы ответила, если бы он спросил, но его мало интересует все то, что не является спиртом и шлюхами, и хорошо. Видишь ли, ему не стоит доверять секреты. - Тогда почему я? В смысле, разве это не доверие? Разве не риск? Почему, я в отличие от твоего мужа не смогу уличить момент, и?.. - Потому что ты и без того знала обо мне слишком многое, чтобы рассказать хоть что-то. - Глухо оборвала ведьма. - Потому что я понимаю тебя. Потому что была на твоём месте... И раз... Это так, то и ты можешь понять меня. - Это вряд ли. - Совсем нет. Я ведь говорю не о невозможном, лишь о том, что, тяжело быть одной. Неужто мы обе не знаем об этом? Широко распахнув размашистые крылья, ворон спикировал с крыши. Ветер его полета обдал лицо волшебницы ледяной волной воздуха, и она сдавленно вскрикнула, сильнее цепляясь за холодные камни. Ведьма тут же замолчала, насторожившись, смерила ее внимательным взглядом и вдруг рассмеялась. Не так как раньше. По настоящему. - Видела бы ты себя! - Воскликнула она сквозь хохот. - Кто бы мог подумать, что знаменитая воровка летающих тварей боится высоты! Ее смех, такой громкий и такой заразительный, громом разлетался над пасмурным небом, и, не сдержавшись, Гермиона тоже слабо улыбнулась. Она слишком устала держать свои чувства при себе, а будь на ее месте кто-то другой, это и правда показалось бы смешным. Или скорее глупым. Как завороженная, она смотрела на Беллатрикс, на то, как развивались на ветру ее непослушные волосы, как она сидит на самом краю крыши, совсем не боясь упасть, на веки, кудри, резкие взмахи рук, улыбки, величественную осанку и думала, - каким же неимоверно тяжёлым и непонятным было все в этой странной, страшной, совершенно сумасшедшей женщине. А все же земля была так далеко! И Гермиона прыгнула. - Помнишь, ты говорила о ритуале кровной связи? - Холод воздуха резанул горло, ей показалось что эти слова произнес ребенок, испуганный и потерянный на бесконечных переплетениях кварталов в поисках хоть кого-то, кому можно доверять. - Я согласна. Сделай это. Как можно скорее. Ведьма встрепенулась, и не в силах смотреть на нее, девушка опустила глаза. Разбиваться о эти улицы было куда больнее, чем она представляла.

***

*** Беллатрикс резко захлопнула дверь кабинета, и перед глазами Гермионы встала глухая, непроглядная тьма. Она захлестнула все: кресла, стол, бронзовый кубок, отливающий тревожным, оранжевато-желтым светом - ничего от нее не спряталось, и ничего не осталось от прежней комнаты кроме голубоватых прожилок света в шторах. Где-то за спиной девушки от ковра оттолкнулся глухой стук шагов. Беллатрикс. Она умела ходить совсем бесшумно, будто бы и вовсе не касаясь ногами пола, и Гермиона знала, сейчас "опекунша" специально напоминала ей о себе. Впрочем, это было ни к чему. Даже на фоне иссинего мрака, ее силуэт был куда темнее всего прочего. - Что такое дитя? - Проворковала женщина, подходя к "воспитаннице" чуть ближе, почти вплотную, и острый кончик ее носа быстро скользнул по девичьему виску. - От тебя разит страхом. - А это... Должно меня успокоить? - Прошептала Гермиона в ответ, и ведьма невинно пожала плечами. Мгновение, и тепло ее тела угасло - она отстранилась, и отчего-то без щекотных прикосновений ее дыхания в этом сумраке стало ещё неуютнее. Вновь послышался бой каблуков, и уже через секунду пожирательница смерти распахнула плотные бардовые шторы. Лес объял вечер, было около семи часов дня, под куполом едва начал розоветь закат, но в комнате все равно царила ночь, полная чего-то что не поддавалась ни пониманию, ни описанию и было подвластно лишь тем векам, что его создали. Одна за другой зажглись свечи на подсвечнике; звякнули часы - взмахом руки женщина остановила их ход; одно из кресел перелетело через стол и встало напротив к другого, Беллатрикс степенно присела на него и взмахнула рукой. - Прошу. - Пригласила она, и рассмеялась в ответ на нерешительный взгляд воспитанницы. - Если верить кое-каким манускриптам, немного удобств нам не повредит. Впрочем, если ты предпочтешь костры в лесах, кровавые жертвоприношения и обнажения, я буду счастлива возродить этот маленький анахронизм. Гермиона смущённо потупила взгляд. На мгновение ей показалось, что стыд сумел пересилить тревогу, но нет, ожидание чего-то зловещего все ещё сырело где-то вверху ее живота. Она присела. В руках у Беллатрикс серебряным вихрем заплясал колокольчик с изящными цветастыми тиснениями, не раздалось ни звука, но спустя мгновение в комнате заклубился дым и в нем замаячил маленький, остроухий силуэт, при виде которого сердце Гермионы испуганно рухнуло вниз. - Приветствую вас, Хозяйка. Вы уже вернулись? - С почтительным поклоном спросила появившаяся в комнате эльфийка, и, взглянув на девушку, добавила, - Здравствуйте, госпожа. Та, в попытке скрыть страх, опустила глаза на пол. "Только не скажи ничего лишнего", - умоляла она про себя. "Молчи, ни слова, ни слова"... - Неужели? Как же я не заметила. - Саркастично осведомилась ведьма, и, написав на обрывке пергамента пару пляшущих слов, велела. - Отнеси это Темному Лорду. Немедленно, где бы он ни был, чем бы ни занимался. Даже если он откажется сразу принять тебя, жди сколько потребуется, путь даже до завтрашнего утра. Аталь покорно склонилась в поклоне, и подошла к хозяйке ближе. "Не все ещё потеряно", - успела прочитать Гермиона, пока она брала из женских рук записку, и с удивлением заметила, что эльфийка совсем перестала хромать и ее походка стала лёгкой и суетливой, будто бы у нее никогда и не было никаких переломов. - Это все, Хозяйка? - Нет. Однако, останься. Тебя интересовали мои домовые эльфы, не так ли, дитя? - Волшебница кивнула. Она постаралась вложить в этот маленький жест все свое самообладание. - Это Аталь, одна из них. Твоя горничная. Эльфийка улыбнулась, уже готовая сказать что-то, но гриффиндорка передила ее. - Рада знакомству. - Выпалила она. Аталь удивлённо потупила взгляд, но, не задавая лишних вопросов присела в реверансе. "Молодец. Молодец, ты все делаешь верно". - Госпожа желает, чтобы Аталь... - "Снова пожала ей руку", - со страхом поняла Гермиона, и протараторила: - Единственное, чего я хочу, это чтобы этот день кончился. Прости, но я слишком устала, чтобы говорить и не хочу тебя задерживать, ты ведь должна уйти. Не отрывая взгляда от своих аккуратно накрашенных ногтей, Беллатрикс засмеялась. - И что же, это все? Неужто, для этого надо было портить мое любимое платье? Какая же ты скучная. Впрочем да, поди прочь. - Велела она, и, когда Аталь растворилась в воздухе, с коварной улыбкой потянула руку к маленькому витому кубку, что зловеще отсвечивал суетливые огоньки. - Что ж, начнем. Женщина не болтала зря, а Гермиона не задавала лишних вопросов. Они обе знали о том, что нужно делать и обе не сомневались в знании другой. Им просто хотелось покончить с этим, чтобы сделать вид, что хоть как-то им удалось повлиять на свои жизни. Ведьмино дыхание всколыхнуло пламя свеч, и тусклые тени, встрепенулись, будто бы в нетерпении. Закатав рукав на правой, свободной от черной метки руке, Беллатрикс плавно очертила в воздухе две кривые, рассекающие одна другую, линии, и провозгласила: - Сангва! С этими словами в комнату будто бы проникло нечто древнее, торжественное, незримое, но заставляющее с раболепным трепетом задерживать дыхание. Должен был грянуть гром, но все было тихо, тише чем самыми глухими ночами. Гермиона бросила на "опекуншу" взволнованный взгляд, и поняла, она тоже чувствовала это. Мгновение и на ее предплечье появился кривой, серый символ, будто бы выжженный где-то под кожей. - Да неужто... - Прошептала Беллатрикс, восторженно сверкнув глазами. Она будто бы не замечала ни запаха гари, ни медленно текущей из своего носа струйки крови. Ее палочка вновь взмыла вверх, и на тонкой руке отпечатался другой знак, квадрат - символ единства, - "Юнитатис!", а за ним смирение - три молнии, одна над другой, - "Умилитатем!". Они поочередно вспыхнули в воздухе, и растаяли, оставив после себя только синий дым, и побелевшую, как полотно кожу ведьмы. Такое колдовство, для одних темное, для других - древнее и великое, ни одним ни другим не давалось даром. На ее лбу заблестела испарина, дыхание сделалось тяжёлым и сиплым, но голос ни на йоту не потерял своей силы. Гермиона знала - остался последний знак - вечность, но никак не могла унять странный, все сильнее нарастающий внутри ужас. Взмах руки, крик, - "Атернум!", - и символ вечности, перечеркнутая волна, отпечаталась на ведьминой руке. Беллатрикс быстро кивнула, и вытащила из рукава кинжал. Мгновение, и он вошёл в ее предредплечье, прямо в центр квадрата. За окном взвыл ветер, всколыхнул шторы, и тут же рука ведьмы осветилась синим пламенем. Удар за ударом, едва не задевая вен она обводила знаки на своих руках, и струйки ее крови, неподвластные гравитации, влетали в кубок. - Да будут отныне едины кровь, плоть и дух, ибо теперь отныне и навеки ты дитя моего брата, и часть моего рода! - Отчеканила Беллатрикс. - Да будет так. - Одними губами прошептала Гермиона в ответ, и огонь на подсвечниках взметнулся ещё выше. Вместе с ним вверх ринулись и тени, и, исполинские, заплясали по комнате. Им, будто хотелось сорваться со стен и схватить девушку своими гигантскими, черными лапами. Ее сердце колотились как ненормальное. Дрожащими руками она потянулась к кубку, поднесла его к губам, и, испуганная, замерла. То, что плескалось внутри него не было кровью. Оно полыхало синим, билось о бортики, резало нос острым запахом железа... - Пей, дитя. - Сипло велела ведьма. Казалось, она с трудом держалась от того, чтобы не потерять сознание. И Гермиона повиновалась. Зажмурив глаза, и не открывая их, пока чаша не опустела, она залпом выпила ее содержимое, и, когда внутри не осталось ни капли, в судороге выпустив кубок из рук, закричала от невыносимой, неестественной, неправильной боли. Соленая, железная, вязкая жидкость жгла ее рот, горло, желудок, расползалась по венам, и будто бы разрезала их изнутри. Сумасшедшие плеяды теней сорвались со стен и в исступленной пляске кружили по кабинету. Они хватались за плечи, волосы, талию, царапали, кусали!.. Вязкая синяя жижа раздирала ей ноздри, и струями вырывалась из них. Она жгла глаза, наполняла их, стекала по подбородку, и падала вниз на ковер. Гермиона едва могла вдохнуть, она захлебывалась в ней, и едва сдерживала рвоту. Нельзя было блевать, во что бы то ни стало нельзя было прерывать ритуал, и она складывалась пополам и зажимала ладонями рот. Ведьмина кровь сжигала вены и расплывались по ним как расплавленный металл, разъела ее собственную кровь как щёлочь кислоту. Что-то в Гермионе менялось, она гнила, разлагалась заживо, разрывалась и, как феникс из пепла, по крупицам воссоздавалась заново. Она сжимала голову коленями, пока Беллатрикс надломно выкрикивала последние слова заклинания. А, может, это тени кричали. Гриффиндорка уже не знала, что происходит, не понимала, что творит, и вдруг раздался визг "Нумкиам!", огонь в последний раз взметнулся вверх, и потух, а вместе с ним, замерли и тени. Несколько раз тикнули стрелки на часах. Боль медленно утихала. Где-то в горле стучала тошнота. Гермиона приподнялась, она не могла поверить что все было кончено. Сейчас, когда это сумашествие прошло ей думалось, что все случилось слишком просто. Беллатрикс обессиленно откинулась на спинку кресла, не глядя выудила из кармана тусклую от времени флягу и приложилась к ней так жадно, будто там была обычная вода. Она не спешила залечивать раны, и ее кровь медленно стекала с запястий на стол, а с него - на ковер. При одном взгляде на эти бордовые дорожки, девушке вспомнился соленый, ржавый, человеческий вкус зелья, и она больше не сумела сдерживать рвоту. По ее телу прошел озноб, и она извергла из себя несколько пенных унций кислоты вперемешку со слюной. Она не ела с самого утра, и ей просто нечего было выблевывать, но даже от этих капель стало легче. - Прости. - Смущённо прошептала она, шмыгнув носом. Ведьма безразлично махнула рукой. Она и сама едва ли выглядела лучше - ее кожа посерела, а грудь вздымалась через силу - она потеряла слишком много своей идеально чистой крови, что неровными черными пятнами расползалась по комнате. - Тебе лучше вылечить это. Ты же понимаешь, что иначе станет только хуже.- Проговорила девушка, чувствуя, как с каждой новой глухо падающей на пол каплей тошнота все сильнее обхватывает ее глотку, и ведьма, будто бы очнувшись, язвительно изогнула бровь. - Ох, бедняжка, тебя пугают подобные зрелища? - Засюсюкала она. - Но ничего, ничего, страх, отвращение - это все младшие братишки восторга, очень скоро ты, как и я, начнёшь, находить это буйство цвета завораживающим, надо только подождать. Гермиона слабо улыбнулась - пожирательница смерти смеялась, но палочка в ее руках лениво выписывала в воздухе зигзаги, и залечивала раны на запястьях. - Если уж ты настолько брезглива, полагаю, не откажешься от того, чтобы я немного залатала и тебя? - Спросила вдруг Беллатрикс, и теплое дерево палочки коснулось лица девушки чуть выше рта, там где ее рана, медленно рассасывала слой коричневой коросты и превращалась в неаккуратную впадинку в форме драгоценного камня. "Ужас Данвича!, хороший выбор". Теперь, когда Беллатрикс уничтожила свой омут памяти ничего кроме этой ранки не свидетельствовало о том, что она когда-то была иной, не такой, какой ее сделала любовь к Реддлу. Гермиона покачала головой. В доме Лестрейнджей забывали обо всем, о грубости, о боли, о унижении, а после делалось вид, что так и должно быть, но почему-то ей хотелось до последнего сохранить эту впадинку как напоминание о том, что она видела. - Откажусь. - Сказала она, отстраняясь от чужой палочки. - Останется шрам. - Ничего. - Девушка сцепила руки на плечах. Она ждала, что ведьма возмутиться, но та только удивлённо кивнула, и снова приложилась к фляге, жадно сглатывая что-то, что горько пахло в ее серебристых недрах. - Можно и мне? - Неожиданно даже для самой себя спросила волшебница. - Что ж, очевидно, у нас вышло... - Пробормотала пожирательница смерти, но без лишних вопросов передала воспитаннице флягу. На этот раз спирт не обжёг. Только предал сил. - Спасибо. - Возвращая на редкость мерзкое пойло обратно, слабо улыбнулась Гермиона. Ей не хотелось знать, что было там внутри, да и так ли важно это было, если от этого странного напитка вдруг начали забываться и тени, и боль и соль, режущая вены. Наверное, так люди и открывали в себе страсть к наркотикам, просто пытаясь забыть. - Каково это? - Спросила вдруг Беллатрикс. В ее голосе не было ни намека на шутку, и Гермиона не стала пытаться шутить в ответ. Нужные слова пришли к ней сами собой. - Как будто вскрыли вены, выпустили кровь и вшили вместо нее раскаленные прутья. - Сказала она, и ведьма внимательно взглянула на нее из под опущенных ресниц. - В таком случае могу посоветовать лишь привыкать. - Гулко бросила она. - Каленое железо прожигает швы, и каждый раз приходится накладывать их заново. Чистая кровь разъедает вены. Я знаю это не хуже, чем ты. Но пусть уж лучше она растворит тебя заживо, чем смешается с маггловской спермой. Я знаю, со временем ты поймёшь это куда лучше, чем многие. А пока... - Глаза пожирательницы смерти хитро сверкнули из-за полупустой фляги, и она, все пытаясь восстановить дыхание, тепло улыбнулась, - Добро пожаловать в семью, Гермиона Джинн Блэк.