Ветви плюща

Она была там. Ее задумчивые глаза печально и прямо в упор смотрели на Беллатрикс через ветхую шпалеру гобелена, и та разглядывала их в ответ. Все получилось. Вышло, сработало, сыграло, - едва веря собственным глазам, все твердила ведьма, а когда бессмысленные и малосвязные с чем бы то ни было синонимы кончались, в горячечном восторге принималась перебирать их на французском. Как давно ее сердце не колотилось с такой безумной скоростью, как давно и с десятой долей нынешней ярости не вгонялись в прогнившее дерево каблуки. Она кружилась по площади Гриммо в неистовом подобие вальса и в отсутствие музыки вменяла в ритм победный крик: "On s'est avéré, on s'est manifesté!" Наконец, оправдались все терзания, с которыми им обеим, и ей, и девчонке, дался этот грёбанный ритуал, наконец, все было решено. Бедная, бедная сиротка - все эти дни, едва пошли первые часы ее новой роли, она провалилась в небытие и в нем была белее древнегреческих трибрахиев, стонала, блевала и в судорогах все пыталась разбить свою сумасбродную головку о спинку кровати. По редкостно ироничному стечению обстоятельств ее траур, не пробыв черным и нескольких часов, окрасился в красный, цвет, что чарующе омерзительными пятнами расползался по альковским простыням и тошнотворно белой ночной рубашке. Напаивая свою питомицу обезболивающими и обездвиживающими зельями, Беллатрикс не отрываясь смотрела на него, на то, как кровь чернела по краям и зацветала в центре, а после, отбрасывая в сторону совсем не нужные мысли, стягивала с ее острых плеч более никуда не годные обрывки ткани. Минутами позже ей приходилось сменять их на новые, но тогда не было ни одной причины, кроме пошлых норм морали, что могла бы помешать ей разглядывать крутые, острые углы дрожащего, уже - в том не могло больше быть сомнений - женского тельца. Девчонка была хороша, да, весьма и весьма хороша, но не изгибы этой хрупкой, как бы отлитой из стекла, фигурки так пугающе неподконтрольно волновали ведьму. Она стирала с плеч пот, касалась губами лба, чтобы понять, сошел ли жар; ей думалось о ее маленьких острых зубках и колючих терниях, и том, посмел ли, захотел ли хоть кто-то, продаться сквозь них, чтобы по уайлдовским канонам истечь кровью, но эти мысли не вызывали ничего кроме смеха. Как же невинно было это милое дитя! Да, Беллатрикс хохотала, хохотала из последних сил, но этот смех не мог заглушить тихой, настырной сверби в макушке, и она до скрипа стискивала зубы и принималась стирать с тощих бедер кровь. Это было для нее не впервой. Получая новые игрушки, она проводила с ними дни и ночи, забывала о времени, еде, сне, расчесывала волосы, оглаживала тела, с непередаваемым, невозможным восторгом вдавливая внутрь сломанные кости, осыпала поцелуями щеки, шеи и лбы, сглатывала дребезжащее желание запустить пальцы между бедер и вонзала их под ребра. Каждый новый вдох палящего запаха крови, этого непередаваемого железного фимиама, приводил ее в состояние бездумной, маниакальной эйфории, но, отнюдь, не опошленного временем восхищения, а наркотического пифийского сумасшествия, что когда-то открывало перед пророками тайны будущего, безграничного, безусловного чувства. Это было помешательство, это была любовь, всепоглощающая и всепожирающая, как звезда в честь которой ведьма получила свое имя. Она оставляла царапины и засосы, кровоподтёки и масляные пятна помады. Ее метки пылали от боли и вожделения, и вместе с ними, чтобы потом (так мучительно скоро!) померкнуть под саваном и остыть, пылала и Беллатрикс. Она десятки десятков раз разбивала так свое сердце, и, собрав его по крупицам, размазживала снова, снова и снова, трагедией или фарсом, неважно. Среди прочих глупостей смысл имело лишь то, что она неизменно кончала игру победительницей. Лишь один раз, лишь с одной, кровь просвидетельствовала не смерти, а жизни. Какое восхитительное, грандиозное поражение - испуганная мордашка этой загадочной зверушки навсегда запечатлелось на пыльной блэковской ткани! Ведьма подошла к ней ближе. Вдавила палец в шершавую рамку портрета с такой силой, что в глазах мелькнула пронзительная белая вспышка. Она могла бы сотни лет задаваться вопросом, что было такого в этом странном создании, но ни один из ответов не объяснил бы чем же было оно. Это выбешивало. Это приводило в ярость. Это возбуждало и потрясало. Как же хотелось Беллатрикс вскрыть ее маленькую головку, подвергнуть вивисекции грудную клетку и спинной мозг, изрезать путанные нервные стволы и так хоть отчасти понять, какие мысли бродят в ее черепной коробке и почему заставляют цепляться за жизнь с такой силой, будто у нее было ради чего жить. Изогнутый сустав проскреб по выжженной ткани вверх; с резким мотком головы сошел бред размышлений и ведьма взялась за палочку. Темный Лорд был прав, она стала сентиментальна, впрочем, разве не было у нее права на маленькое торжество, хотя бы на невинный отвкус от долгожданной пряности собственной победы? О, дорогой братик, ты нашел себе хорошую соперницу, жаль лишь, что с годами она разучилась играть как следовало бы. Нет, ей не нужно даже стирать его имя из историй и семейных древ. Не нужно и чернить его имя и изгонять из памяти деяния. Он закончит свой путь там, где начал, он придет туда, откуда бежал. Взмах палочки, смех, и чёрное пятно обрело краски, стянулось нитями, и бросило на ведьму дерзкий, насмешливый взгляд. О, да, любовь моя, ты все правильно понял, твой фарс закончен, и наконец вместе со всеми нами тебя вновь обовьют всепроникающие, неумолимые, толстые, душащие, бесконечные и ветви плюща!

***

Алекто Кэрроу, стройная, фигуристая женщина с длинным преисполненным скуки лицом, ослепляюще ярким макияжем и тусклыми серыми глазами, которые, как пожелтевшая осенняя трава, обрамляли светлые ресницы, была сосредоточием всего худшего, что приписывалось английской аристократии. Она была ленива, по уши влюблена в саму себя, двигалась одновременно и небрежно, и порывисто, а каждый ее жест оставлял за собой стойкий запах резких, немного фруктовых духов. Ее повседневной одеждой были до невозможного декольтированные платья таких неописуемых расцветок, что стоило ей только невольно шорхнуть подолом, от его движения начинало рябеть в глазах, а делала она это преступно часто. Ей будто бы не удавалось ни мгновения стоять на месте, и без остановки от ее узких каблучков отскакивал ритм "All day all night" Боба Марли. Она курила ментоловые сигареты, но не брезговала и сигарами, щебетала о каких-то глупостях, нарочито жонглируя французским и немецким и английским, между делом вспоминала Энди Уорхолла и Стэна Ли, расцеловывала щеки Беллатрикс и ее воспитанницы, оставляла за собой подтёки помады и вялое отвращение и начинала сначала, ни на мгновение не отрываясь от холста, на котором штрих за штрихом появлялся портрет Гермионы, потому что Алекто, потрёпанная всем и вся не старая и не молодая извечная мисс Кэрроу с черной меткой на левом запястье и потрескавшимся лаком на измазанных краской пальцах, была одним из лучших художников-портретистов современной магической Британии. Это, как объяснила гриффиндорке ее опекунша, было традицией их семейства: каждый из совершеннолетних отпрысков рода получал в распоряжение свой портрет, чтобы тот, вбирая в себя все, что когда-то представлял собой очередной сын, племянник и брат, молчаливо взрослел вместе с ним. Так продолжалось веками и, по уверению ведьмы, подтверждение тому сосредоточилось в южных коридорах поместья, и теперь, с двухлетним запозданием, Гермионе, как части семьи, пришла пора стать его частью. - Губы тонковаты, нос длинноват, неплохая форма глаз, но отвратительный цвет, похож на плавленый сахар. - Стоило ей только присесть на трехногую табуретку, голосом человека, открывшего целому миру глаза, объявила Алекто, и посетовала: - А ещё веснушки, и такие светлые, что кажется будто ты испачкала в чем-то лицо. Ужасно. Просто кошмарно. Я даже и не представляю, что мы можем с этим сделать. Было бы искусство портрета в копировании, но нет, всем хочется думать, что художник видит в них красоту, будто бы, мы разбираемся в ней лучше зеркал! - Воскликнула она, и девушка, будто бы с прискорбием опустила голову вниз. Она прятала глаза, чтобы защитить мысли. Едва войдя в поместье Кэрроу, ее мысли кружились вокруг одного - Джинни, порученной Реддлом на заботы хозяина дома. Гермиона была уверена, она была, тут, за коридоры и коридоры от комнаты студии, но все равно изображала из себя беговую лошадь, позволяя Алекто и ее брату рассматривать себя так, будто она не видела или не понимала их взглядов, придирчиво и беззастенчиво. Это приводило в отчаяние и, чтобы умерить его, девушка пыталась сосредоточиться на том, что ее окружало. Пока карандаш в ладони Алекто с шорохом елозил по мольберту, сама она, так самозабвенно, будто бы рисующая рука не была частью ее тела, выпускала изо рта неоновые колечки дыма. Казалось, что их причертили к воздуху циркулем, и, наплевав на всю оставшуюся комнату, просто обрызгали ее детской пальчиковой гуашью. Она будто погрязла под лужами краски - случайно встав в одну из которых, Гермиона оставила на полу череду лазурно-желтых следов - хлопьями покрашенного пенопласта, отрезками фетра и фольги, конгломератами гипса, пластилина, и ещё неизвестно чего и чашками, бокалами и стаканами всех форм и размеров. От одних пахло кофе, от других алкогольными коктейлями, от третьих - скисшим молоком, и смрад этот совсем не зависел от того, что было его источником, рюмка или кружка. Только софа в самом углу студии была свободна от хлама: Алекто, как шепнул девушке ее брат, спала на ней чуть ли не чаще чем в собственной постели и потому, попросту скидывала все ее содержимое на пол. Именно оттуда то и дело слетали быстрые, приглушенные магией и оттого непонятные обрывки слов. Амикус спрашивал что-то у Беллатрикс, наклонившись к ней так близко, что его подбородок едва не касался ее плеча, а та бросалась короткими односложными ответами. Разговор был торопливым и резким, мистер Кэрроу, судя по движениям рта, переспрашивал, перебивал, всплескивая руками просил объяснений, а ведьма грубо обрывала его, и безостановочно перемешивала стопку набросков, что всучила ей Алекто. Гермионе думалось, что, они вели эту беседу далеко не впервые. Изредка, замечая, что воспитаннице становится совсем невмоготу неподвижно сидеть перед пластом драпировки, ведьма легко взмахивала палочкой, и заставляла рисунки вспархивать со своих рук и зависать в тяжёлом, дымном воздухе. Тогда скука уходила. Ее сменяли колючие мурашки, пляшущие по взмокшему хребту. Алекто называла свои творения коллекцией, а коллекцию эту - метафорой на то, как, забывая о нравах, "молодежь" заживо погребала свои юные души, изображённые в виде, жутких, изломанных фигур в свете ярких вспышек круциатуса. Кривились их лица, сотканные из мелких, чопорных штрихов, аккуратных настолько, что, совсем слегка вглядевшись в них, девушка начинала различать знакомые черты. Парвати, Дин, Лаванда, - сходство было просто поразительным, будто бы Алекто рисовала то, что видела, или специально создавала увиденное, чтобы нарисовать. Твердо чернели на углу листа ее инициалы и дата, май этого года. Ломаясь и корчась, беззвучно кричали, колотили руками о невидимые стены позади и разбивали кулаки в кровь символы душ. Каждый раз гриффиндорка отводила от них взгляд, но каждый раз спустя миг поднимала его снова и все яснее видела, что нарисованные тела были изогнуты слишком сильно, чтобы быть человеческими. Она смотрела на кривые, будто сломанные тела и распахнутые рты и задавалась вопросом, почему в этих сумасшедших позах не было и драхмы того, что и правда происходило, когда тело стрекали красные лучи? Их будто, - все носилось у нее в голове, - нарисовали только чтобы выслужиться. -Ну что же? - Устало дёрнув головой и сряхнув сигаретную труху в распахнутую пасть пепельницы-нарвала, вопросила Алекто, и тут же рыба проглотила пепел и с довольным ревом замахала хвостом. - Как насчёт того, чтобы выпить? Говоря, женщина сменила карандаш на кисточку и взмахнула ей так, что во все стороны комнаты-студии, чудом не задев Гермиону, разлетались крупные капли краски. - Людям далёким от художеств не нужно пить до полудня. Пока мы ближе к пробуждению, чем к отходу ко сну, у нас и так хватает сил терпеть тяготы бытия. - Саркастично заявил Амикус. Это был мужчина преземистой наружности - с лицом, которое забывалось, стоило только отвести от него взгляд, тонкими, неухоженными пальцами, единственным кольцом на безымянном пальце правой руки и двумя смешливым морщинками в уголках светлых, водянистых глаз - похожий на сестру, но и вполовину не такой громоздкий, громкий и в какой-то особой, вульгарной манере харизматичный. Его мещанская грубость и размашистые жесты были, будто бы, следом от непрекращающегося пьянства, но едва ли он ли пах выпивкой сильнее, чем того требовали законы аристократизма. Это было настоящее воплощение банальности. Протест его остался услышан, и, едва дав брату договорить, мисс Кэрроу капризно закатила глаза. - Вечно ты нудишь!.. - Притворно застонала она. Одновременно с воспитанницей за этим перфомансом наблюдала и Беллатрикс. Растопырив пальцы так, будто в мире не было ничего интереснее ее черного лака, она зловеще провела языком по губам, протянула: "Тяготы бытия, пожалуй, но что насчёт скуки? Неужто, мы отчаянны или отчаянно глупы настолько, чтобы мириться с ней? Да и разве ты не человек искусства, или, что же, не в пример мне, безысходность анатомии недостаточно поэтична для тебя? Я вот, надо сказать, всегда находила ее до ужаса завораживающей", - и из под ее опущенных ресниц, на Гермиону упал тяжёлый, любопытный взгляд. "Ну, а ты?", - будто бы спрашивал он. Не зная, ни что сказать, ни куда спрятаться от него, девушка несмело пожала плечами, но мистер Кэрроу, к счастью, безоружно поднял руки вверх, прямо в дым сестры и хлопнул ими о колени с такой силой, что несколько обрывков поролона взметнулись вверх. - И разве тут поспоришь?! - Воскликнул он, и, не скрывая своего довольства, ведьма отвела от воспитанницы глаза и улыбнулась победоносной улыбкой. - Вы врач? Я имею ввиду, лекарь? - С трудом скрывая свой непонятный стыд, спросила Гермиона. - Вроде того. Когда-то, совсем давно, был военным лекарем. - Охотно подтвердил мужчина и, картинно отмахнувшись от притворного стона сестры, вдохнул побольше воздух и начал рассказывать. - Наш папаша носил адмиральский чин и ни в жизнь бы не позволил сыну избежать фронта. Он мечтал, а говоря "мечтал", я имею ввиду - "требовал", чтобы я, как и он, стал солдатом или, на худой конец, тем кто спит и ест вместе с этими самыми солдатами. Но так уж вышло, что планы его пошли прахом - не проработав на фронте и декады, я в отсутствие санитаров пытался стаскивать раненых в госпиталь, оказался рядом с каким-то взрывом, попал под удар, а потом... Честно сказать, не помню и трети. Все случилось так быстро, что я ни трансгрессировать не успел, ни понять, что происходит. Помню только, что везде были люди, много, целая прорва, и хрен поймёшь, где свои, где чужие, формы-то из-за света не разглядеть. И все падают, хватают за ноги, плачут. Ни звука не было слышно, но я знал тогда, что все кричали... Ну, те кто успевал. Были же те, а им, доложу я, повезло по сравнению с товарищами, кто сразу умирал, от обломков там, или, от удара о землю. Кому-то даже голову оторвало. Вот он-то помучиться не успел, и хорошо. - Амикус! - Вскрикнула Алекто. - Ничего. Ей это не повредит. - Я думал, что и со мной это же станет. Видел, что в глазах темнело, знал, что боль есть, но не чувствовал. Говорят, в такие моменты вся жизнь проносится перед глазами, но я думал только о том, что, вернувшись, обещал жениться на троюродной сестре твоей тетки, Эфразие Розье. Магглы на меня и не смотрели. Только потом, когда разгребали тела, меня, вопреки приказу, вытащил мой товарищ, Эйвери. Его за это, ещё, помниться, лишили адмиральского звания. Лечили магглы с неохотой. Думаю, они меня, колдовскую падлу, как звал меня наш главнокомандующий, с удовольствием бы добили, подай я хоть знак, что не выживу, но, я чудом каким-то выкарабкался (сейчас думается, что только из-за писем, что Алекто и Эфразия мне писали) и калекой был отпущен на волю, обязавшись получать пожизненную пенсию, будто она мне больно нужна... Лекари те сказали, что у меня был инфаркт, и что сердце мое стало что пята у Ахилеса. Я тогда был лет на пять старше тебя, а уже тогда не мог ни бегать, ни есть по человечески, ни что бы то ни было ещё. В конце концов мне повезло, жениться, стать отцом, а сейчас я алхимик больше, чем когда-то был целителем, хоть и не учился этому никогда. - Гермиона кивнула в знак понимания. - Ну, а что ты? - С живым интересом спросил мужчина, - Я слышал, те магглы, у которых ты жила, тоже лечили. - Да, они были дантистами. - Подтвердила девушка. Усилием голоса эта фраза прозвучала ровно и громко, будто ее родители и впрямь были всего лишь магглами, воспитавишими "осиротевшую бастардку" Сириуса Блэка. - И что же? Чем врачуют маггловские лекари? Все так же кровопусканием, или придумали что поинтереснее? Гермиона замялась, мужской вопрос клубистым туманом завис в комнате, и глубоким вдохом наступив себе на горло, пусть ей совершенно того не хотелось, она принялась объяснять пожирателю смерти тонкости немагической медицины. Монотонным голосом она говорила, и с каждым новым словом все отчётливей ей вспоминался блеск железных инструментов из кабинете отца. Вставало в памяти, как из окна палило солнце но, казалось, что это светились их гладкие, металлические бока. Как же хотелось совсем чуть-чуть, хотя бы самым кончиком пальца дотронуться до них! Завороженно, ее детские глаза ловили каждый отблеск, но слишком страшно было даже подойти к ним слишком близко. Казалось, даже неловкий вздох мог разрушить это внеземное, волшебное сияние. Решилась ли она? Гурьбой с дрожащих губ, уверчанных округлым шрамом, срывались сухие факты, а слезы совсем слегка, но уже неумолимо щипали уголки глаз, как вдруг их осушил испуг. Он звонким, пренебрежительным голосом Беллатрикс вырвал девушку из воспоминаний. - Брось придуриваться, Амикус. Ты не хуже меня знаешь, что, несмотря на новомодные извращения, магглы едва ли могут вылечить синяк быстрее чем за неделю. Их так называемая медицина совершенно бесполезна, так с чего бы тебе так о ней печься? - Фыркнула она и тут же Мистер Кэрроу, осекся, прекратил допрос, а Алекто оглянулась и с непередаваемой скоростью затараторила: "Да, да. Вечно ты болтаешь о всяких глупостях. Постоянно, без перерыва... И если бы только болтал. Представьте себе, недавно этому самодуру пришло в голову, ехать в Бразилию, смотреть на новый вид Мантикор, и если бы Антонин его не отговорил"... И пока она распиналась в рассказе о чудачествах брата, ведьма бросила на воспитанницу игривый взгляд и так быстро, будто бы это была всего лишь игра света, подмигнула. Та смущённо улыбнулась, отчего-то этот по-детски глупый жест смутил ее, и одними губами прошептала: "Спасибо". - Почему бы и нет. - Вдруг прозвучал с софы полный облегчения мужской голос: вердикт на совет Алекто прислушаться к большинству и принести выпить. - Действительно, почему бы и нет. - Качнула ведьма головой и, отведя от воспитанницы весёлые глаза, в последний раз окинула взглядом стопку листов, цокнула языком и посетовала: - Нет, нет... Это совершеннейшая из всех возможных безвкусиц, откровенная, как чтиво, спрятанное в глубинах комнатушки девочки-подростка. Алекто расплылась в умиленной улыбке. Похоже, по какой-то необъяснимой причине, слова ведьмы польстили ей. - Хочешь заказать что-нибудь? У меня уже есть эскизы, так что я закончу за пару недель и пошлю вместе с портретом. - Предложила она. - Но учти, что я собираюсь отправлять их и на выставку в Италию... - Увы. Видишь ли, что здесь, что там - только пошлость и есть, и все бы ничего, будь в этой пошлости хоть толика человеческих чувств... Неужели, ты так разочаровалась в рисовании? - Спросила пожирательница смерти, и гриффиндорка сдавленно охнула. Неужели, бездушность этих рисунков была так очевидна, что они подумали об одном и том же, - думала, смотря на ведьму так, будто бы надеясь увидеть в ее мрачной фигуре что-то новое. - Я... - В растерянности Алекто прикусила губу и тут же забормотала с придыханием, - Отнюдь, но эта школа... Она изгонит из меня все человеческое!.. - Конечно. У тебя есть что-нибудь ещё? - Да, да, сколько угодно. Амикус, ты не мог бы? Спасибо. Они у меня в комнате в... Да практически везде, ты не ошибёшься. - Конечно, кто если не я. - Хмыкнул мужчина и исчез в дверном проёме. Похоже, он только рад был сбежать, а Гермиона была бы рада отдать все на свете, чтобы оказаться на его месте. - Гестия справлялась о Драко. - Едва только затихли его шаги, будто бы невзначай шепнула мисс Кэрроу, но дрожь ее голоса выдала то, что это была лишь попытка перевести тему. - Неужели? - Скучающим голосом откликнулась Беллатрикс. Этот блеф не мог ускользнуть от ее острых ушей но, она, почему-то сделала вид, будто не заметила его. - Вели ей выбросить это из головы. Драко обручен со старшей девчонкой Гринграсс, а она... - Может и передумать! Ты же знаешь и ее, и уж точно ее родителей. Они дочурке и слова поперек не скажут! Она может разорвать помолвку, укатить в Америку танцевать в кабаре, выродить сотню бастардов, а они и не пожалуются! - Ведьма брезгливо повела носом, и, обдав девушку сладким запахом духов, Алекто резко развернулась к ней. - Да во имя же Мерлина! Я ведь не прошу тебя отменять помолвку! Беллатрикс возвела глаза к потолку и поморщилась, взглянув на люстру. - Драко более чем здоров и так же весел, Алекто. Можешь передать это Гестии, раз она не желает пачкать свои когтистые лапки в чернилах и вести с ним хотя бы подобие переписки. Однако, пусть не питает излишних надежд. Обиженно, но с долей облегчения фыркнув, Алекто снова принялась водить кисточкой по полотну, а ведьма устремила взгляд на пол. Она часто моргала, скользила глазами по пятнам краски так, будто бы пыталась прочесть их, думала о чем-то своем, не связанном ни с племянником, ни с драмами, закрутившимися вокруг него, и Гермионе не хотелось прерывать ее, пусть даже молчание в комнате и начинало казаться напряжённым. - Как весело у вас. - Наконец пронзили воздух спасительные звуки мужского голоса, и в дверях появился Амикус Кэрроу с плывущим по воздуху подносом, и растрепанной кипой бумаг в руках, которую он, насмешливо полупоклонившись, вручил пожирательнице смерти. Стоило только серебряному блюду хоть немного твердо зависнуть над полом, тут же мисс Кэрроу хищно набросилась на ликер. Она наполнила рюмку до самых краев, опустошила, сделала то же снова и снова, а после зажгла палочкой новую сигарету и, едва сдержав икоту, вернулась к портрету. - Клубничный? Неужели, ты все ещё его пьешь? - Скривилась Беллатрикс. Она снова с головой ушла в рисунки, но все равно её по-животному чуткий нос уловил сладкий химический смрад, и на свет появилась слишком хорошо знакомая Гермионе фляга, из которой она сделала большой глоток. - Наш салдофон-папаша был бы возмущен таким словам. Он говорил, что пится должно всё, что пьется, а естся втрое больше, и это, пожалуй, единственное в чем я с ним согласна. - Безмятежно откликнулась Алекто и прибавила. - А вот девочка не откажется, я уверена. Ты же позволяешь ей пить? Гриффиндорка отрицательно мотнула головой - розовая, похожая на жидкое мыло и в точности так же пахнущая жижа не вызывала у нее ничего кроме омерзения. Беллатрикс усмехнулась, но не стала восстанавливать справедливость, а Амикус тем временем, по-хозяйски развалившись на софе, вслед за сестрой опустошил свою рюмку, и придирчиво взглянул сначала на ее работу, а потом на Гермиону. - А, знаешь, - протянул он, - ты похожа на отца. - Не только на отца. - Тут же поправила его Алекто. - И на всех прочих Блэков тоже. Только посмотри: нижняя челюсть, волосы, руки... Форма глаз Моргана весть какая, но чертики в точности как у тебя... - Она повернулась к Беллатрикс, и та странно вздернула подбородок в ответ. - Ох, дорогуша, видно, ты нашла себе не дочурку, а сущую неприятность. Но, все же, душечка, скажи-ка мне, кем была твоя мать? - Я не помню. - Просто откликнулась Гермиона. С горьким сарказмом она подумала, что даже будучи сосредоточением всего худшего, что только было в мире, Беллатрикс обладала удивительно хорошей фантазией, и пояснила: - Думаю, она умерла при родах, или просто... Я знаю только то, что меня оставили в маггловском приюте, только и всего. - Возможно, Мара Плюветт! - Без намека на сочувствие с искренней радостью воскликнула мисс Кэрроу. - Кровь чиста, однако ни манер, ни наследия, типично новая аристократия, никого не удивило бы, спутайся она с Сириусом. Как давно ее не стало? Лет двадцать уже есть? - Полагаю, что так. - Равнодушно кивнула Беллатрикс. Она перевернула пласт пергамента, въедливо пробежала глазами по его нижнему уголку, и, безразлично, но удивительно четко пробормотала, а вернее продекламировала: - Однако, пусть и не мне судить об этом, я могу ручаться за чистоту ее крови. Мой братишка, хоть и был падок на все подрят, предпочел заделать наследника суке себе под стать. По крайней мере, так он писал. "Пусть мамочка выпьет в честь моей оплошности самый крепкий из своих ядов, потому что этот ублюдок - оплот всех ее мечтаний. Не о том ли грезила эта Базеновская Мадонна, внучке́ с кровью ей под стать?!". "Я завел бы столько бастардов, что ваш хвалёный гобелен не поместил и половины, однако совесть мешает плодить уродов подобных нашей семейке!". Надо сказать, он умел преподносить хорошие новости. Брат и сестра Кэрроу быстро переглянулись. В мужском взгляде отразилась насмешка, в женском - любопытство, но тут же, будто почувствовав, на себе пристальное внимание, Алекто вернулась к картине, едва ли не треша от желания рассказать об услышанном всем подряд. Ещё несколько секунд прошло в молчании, и девушка заметила, что краска на палитре художницы меняла цвет сама собой - мисс Кэрроу не нужно было ни мешать оттенки, ни отмывать кисточку, только пристально пятиться на деревянное блюдце и бормотать какие-то заклинания. - А это весьма недурно. - Протянула вдруг Беллатрикс. - Что? - Бойко спросила она, встрепенувшись, и ее светлые глаза сверкнули алчным блеском.. - Эта мазня. - Последовал ответ. - В ней есть что-то такое, чего нет на всем прочем... Надо сказать, я не думала, что ты можешь настолько точно передать столь сложное чувство как отчаянье. Но, твой, смею предположить, Утар Безродный, настоящий оплот этого чувства. Едва с ее губ сорвались последние слова, кисточка в женских руках, так и не долетев до холста, замерла. С нее сорвалось несколько ярко-красных капель и тот звук с которым они упали на пол, показался Гермионе оглушительным. - Да, да. Это весьма и весьма неплохо. Немного Гойи, немного Доре... - Повторила ведьма, и совсем не в лад девушка подумала, что не будь она знакома с опекушей, посчитала бы, что эти слова были сказаны ей для самой себя. Прикусив губу и едва не вздрогнув, Алекто задержала дыхание. Мышцы на ее шее заходили ходуном, напряглись, натянулись, как пленка мыльного пузыря, и лопнули визгливым нервным смешком. - Да возможно... - Жеманно хихикая, забормотала она. - Знаешь, я до сих пор помню, как в детстве сбегала на их выставки, а папаша... Слова ее бежали куда быстрее чем гриффиндорка успевала ловить их, и в считанные секунды мисс Кэрроу речетативом успела поведать гостям о большей части своего детства, а пока все гудела и гудела эта болтовня, Беллатрикс поднялась, и поднесла прямо к носу воспитанницы рисунок. - Взгляни-ка. - Велела она, но, эти слова были лишними. Пергамент перекрыл собой всю комнату. Ведьмина рука была тверда, но все равно засаленный лист, что она придерживала за края, рябел от слабых ветерков двух дыханий. Почти невозможно было отличить, где начинались, и кончались его резкие графитные линии. Они ломались, перемешивались, как нитки, перечеркивали друг друга, будто проведшая их кисть дрожала, и расплывались под выпуклыми разводами. Это не дождь, - мелькнуло в голове у девушки, - не мог быть он, слишком крупные были капли. Будто бы в порывы осеннего ветра в перемешку с листвой и дождем, лишь вглядевшись в этот обрывок бумаги, можно было совсем нечётко разглядеть извилистые, искаженные, нарисованные снизу вверх фигуры: мужскую и совсем маленькую женскую, почти девичью - смешавшиеся штрихами в страстном поцелуе. Они с трудом помещались на лист, казалось он был им мал и вот-вот эти взвихренные силуэты сорвуться с него, так и не оторвавшись друг от друга, и не закрывыв глаз в которых и правда были и Гойи и Доре, но и что-то другое - дикое, смиренное и отчаянное. Кончик листа был оторван. От него остались лишь кончики букв: треугольник, верхушка "А" и "К" два нетвердых штришка. Оторопев, Гермиона смотрела на пергамент. Она не верила, что может быть в мире что-то настолько же страшное, громоздкое и печальное одновременно. - Ты знаешь эту легенду? - Вдруг будто из ниоткуда спросила ведьма и этот вопрос, почему-то, сумел оторвать девушку от листка. Она кивнула. - В таком случае, окажи нам честь. Послушно гриффиндорка набрала воздуха и краем глаза увидев, как побледневшая Алекто выпила ещё, и почти с жалостью начала рассказ: - Эта история о короле Британий, магической и маггловской, хотя, тогда когда он правил, и ту, и другую называли иначе. Говорят, враги трепетали перед ним как перед огнем, и так же сильно им восхищались. И то и другое было поводом для ненависти и поэтому по стране ходило о нем много гадких слухов, лишь один из которых был правдой. Никто не помнил, откуда он пошел, но все знали: в нем говорилось о том, что при рождении короля дворцового волшебника посетило видение в котором кровь принца стекала по рукам его сына, а после тело, гнило в стеклянном гробу сто зим и столько же вёсен. Однажды он повстречал девушку. Где-то написано, что это была простая крестьянка, где-то - что ведьма, а где-то, что одна из его внебрачных сестер. Они полюбили друг друга, их встречи порой длились по нескольку дней, но ни в одну из них король не решился дотронуться до своей возлюбленной. - После этих слов с густо накрашенных губ Алекто сорвался психический, похотливый смешок. - Он боялся. И однажды эта девушка решила, что не может больше быть верна тому, кто не подарит ей ни свадьбы, ни ребенка, и решила заставить короля... - Гермиона замялась. - Обесчестить ее - Размеренно растягивая каждое слово продолжила за нее ведьма. - Впрочем, вправе ли мы винить это бедное дитя? Сколько ей было, двенадцать, четырнадцать? Ее называли юной, а тогда это было все равно, что сейчас ребенок. Она считала, что знает своего короля лучше, чем сплетники и после акта сношения может рассчитывать на единственное, на что женщина может рассчитывать. В одну из ночей бедняжка опоила его вином, убаюкала речами, а спустя пару недель поняла, что должна понести. Конечно же, ее любовник узнал о наследнике. Он не разозлился, не испугался, понял лишь, что, сблизившись с женщиной, совершил ошибку, и решил исправить это прискорбное недоразумение. Он вознамерился убить свою лярву, обвинил ее в воровстве, подослал стражу в ее дом, но! Девочка исчезла. Маг, что пророчил королю гниение в стеклянном саркофаге, спас ее, изменил до неузнаваемости, и спрятал на дворцовой кухне, чтобы... А кто его знает, зачем? Возможно, чтобы исполнить пророчество, возможно, чтобы предотвратить... Шли недели. Король обезумел. В поисках любовницы и сына он разворотил всю Англию, не оставил камня на камне, призвал к себе всех гадалок, ведуний и провидцев, но те в один голос твердили, что и мать, и дитя мертвы. Они лгали, возможно, возможно и сами не знали о чем говорили, а возможно, видели куда дальше, чем король. Но однажды, случилось то, чего никто не ожидал, вещь немыслимая и невозможная, король заглянул на кухню, и там увидел беременную девицу, странно напомнившую ему кого-то. Порыв или озарение, сумасшествие или здравомыслие, но он кинулся на нее, намереваясь заколоть, ведь порядочные короли всегда и везде носят с собой свои мечи. Девочка пыталась защищаться. Пырнула его кухонным ножом, даже ранила, но король был сильнее, и бедное дитя умерло, истекая кровью, от ран и родов. Сын же ее появился на свет парой мгновений позже, и тут же вместе с матерью умер, задушенный отцом. Король смотрел и не мог поверить, неужто, пророчество не исполнилось, неужто, все это было ложью, но вдруг, кровь с его рук капнула на пухлую ладошку младенца и что-то, похожее на рассудок мелькнуло в его глазах, чтобы немедленно погаснуть. Пророчество было исполнено, по крайней мере, первая его часть, и ярость от осознания того уничтожили все человеческое, что когда-то в нем было. Он приказал казнить придворного колдуна, но это показалось ему малым. Началась охота на ведьм, сначала на тех, что солгали королю, а потом и на всех прочих. Первая, единственная, нескончаемая и мастодонтальная, убиты были все, кто был найден, а кто нет - отомстили за остатки своего народа. Спустя многие годы под знамёнами, с нарисованным на ними окровавленным дитя, король был убит, его имя вычеркнуто из истории, а тело его похоронено в стеклянном гробу, где он, разлагающийся, был выставлен на всеобщее обозрение. - Но это не помогло. - Вставила Гермиона. - Охота перекинулась на Италию, Испанию, а потом вернулась обратно. Она шла гораздо дольше, чем гнило его тело, и статус о секретности... - Сделал только хуже. Из-за него она не кончилась по сей день. Впрочем, пока что, у наших друзей все хорошо: нет ни казней, ни костров, ни дыма. Они молоды, легкомысленны, счастливы... Но Утар уже знает. Или догадывается... Он не пьян, но опьянен, любовью или страхом, неважно - ему уже известно, что будущего не избежать.... Правда ведь, Алекто? Он знает, какую ошибку совершает? Художница молчала - только ее глаза судорожно бегали по полу, а кисточка по холсту. В руке у нее тлела и пеплом сыпалась на пол недокуренная сигарета. Время шло. Наконец накаленный кончик коснулся женской руки и, вскрикнув от неожиданности и боли, закивала: - Да, именно. Именно так. Ты права. - Но тогда, почему не остановиться? - Почему? - Да, верно. Почему? Боится пойти против судьбы? Слишком захвачен своими утехами? Или, быть может, влюблен настолько, что готов принять неизбежный конец? - Спросила ведьма, и Гермионе показалось, что она совсем чуть-чуть, как будто, а, может, и просто невзначай, протянула последние слова. - О... О, решай сама. В этом ведь смысл искусства, правда? - Ну а что решила ты? О чем ты думала, когда рисовала ее? - Я уже и не помню. Это было так давно... - Правда? - Беллатрикс с притворным удивлением изогнула бровь, отошла к софе и небрежно подхватила те рисунки, что так старательно мешала между собой. - Давай-ка взглянем. Я готова поспорить, что она была написала между шестнадцатым и тридцать первым июня тысяча девятьсот девяносто... Пятого года. Эти слова, как удар грома в кромешной тишине, едва не сбили с ног, и, если бы не трехногая табуретка и зеленеющий за ней пласт драпировки, Гермиона немедленно забилась бы в самый дальний угол студии. Вот, почему в прежних ее рисунках не было того, что Беллатрикс назвала "толикой человеческой чувств". Гулко по желудку прошёлся удар-спазм. Лицо художницы замела болезненная белизна. Зачем ведьма притащила ее сюда, для острастки?! Чтобы увидеть, что бывает с неверными?! Девушка попыталась было обхватить себя за плечи, но немедленно, стоило ей только неловко дёргаться, ее мысли окутало и задушило любую, даже самую крохотную попытку сдвинуться с места что-то мягкое, как вата. "Не о чем беспокоится, дитя. Мы просто говорим". - О!.. - Дрожащим голосом бормотала Алекто: - О, нет, ты ошибаешься, гораздо, гораздо позже. Беллатрикс мягко усмехнулась. - Но на нем нет пыли. - Пропела она. - И сырость, похоже, совсем его не потревожила, значит, он или лежал под слоем прочих листиков, чьи края, кстати сказать, ты умудрилась не испортить, или был спрятан там, где ни то ни другое не страшно. И эти разводы, видишь их? Они почти не захерели, а такое удивительно часто происходит со временем. - Ну, быть может, но как бы то ни было, я уже и не помню, что имела ввиду, а если бы и помнила, не сказала бы. Художник не вправе позволять себе такие вольности. Беллатрикс еле-заметно рассмеялась, и почему-то Гермионе показалось, что та специально сделала это так, чтобы она заметила ее веселье. - Конечно. Я беру ее. - Спустя мгновение грянул ее голос, и мисс Кэрроу на непередаваемых децибелах, забормотала: - Но у меня столько работы: портреты, пейзажи, масло, акварель, боюсь, не управлюсь к сроку... - Я привычна к ожиданию. - Возможно, даже не в эту декаду, у меня каждый сезон расписан по минутам. - Мне пойдет и набросок. - Набросок?! Немыслимо! Нет, нет, если и делать, то как следует. - Мы обе здесь не ради мыслей. Сколько? - Это ведь такой моветон! - Сколько, Алекто? - В голосе пожирательницы смерти лязгнула сталь, и, бросив на брата панический взгляд, мисс Кэрроу суетно перебежала к тахте и шепнула что-то прямо ведьме в ухо. Амикус изумлённо выгнул бровь, но во взгляде Беллатрикс не отразилось ничего кроме ее обычной насмешки. - Неужто, ты и впрямь пустила все свое золото на тот отвратительный постамент? - Фыркнула она. - Сколько же он весит, раз ты требуешь таких денег за бумажку? - Он очарователен, но, если хочешь знать, я решила не плавить его, правда, лишь потому, что далеко не все оценили бы этот гений.. - Жевано выпалила Алекто. - Ну, и раз моя работа так хороша как ты говоришь, а она очень о очень хороша, разве на нее не найдутся покупатели побогаче и потерпеливее? - И впрямь. - Злорадство исказило некогда красивое лицо, и неаккуратно сложив листок, ведьма вложила его прямо в дрожащую руку соратницы. - Она, пожалуй, стоит и больше, куда больше, вернее сказать, зная о твоих прежних работах. Они, пусть самую малость зависят от твоих настроений, неизменно хороши техникой, и в этой... Нет ничего, чего не было бы в предыдущих. Однако, я все понимаю, ты завалена работой и в первую очередь должна руководствоваться не чистолюбием, а здравым смыслом. Пусть она может стать новым "Сатурном, пожирающим своего сына", разъесться сыростью так никем и не увиденная может с не меньшими шансами. Бумага, как ты знаешь, не так долговечна как холст. Выбор за тобой. - Я... - Мисс Кэрроу шумно сглотнула и нечаянно ее кисточка мазнула по ведьминому платью. Розоватая, телесная краска, как разошедшиеся швы, въелась в ткань, но Беллатрикс и не взглянула на нее. - Подумаю над твоим предложением. - Хорошо. В таком случае я буду ждать вердикта. - Конечно. И я... Постараюсь закончить портрет как можно скорее. - Не сомневаюсь. Пожирательница смерти понимающе кивнула, наступила тишина, и вдруг ее прорезал неловкий, заискивающий голос Амикуса Кэрроу. - Думаю, на сегодня довольно, правда? - Сказал он.. - Девочка уже вся изъерзалась на этом табурете. И правда. Просидев без движения несколько часов, Гермиона не находила себе места. - Нет, нет! - Тем не менее, все ещё лелея потаённое желание хотя бы попытаться найти Джинни уверила она. - Все в порядке. Если позволите, мне просто нужно немного пройтись. Брат и сестра Кэрроу переглянулись. Им явно не хотелось оставаться с Беллатрикс наедине. А ведьма встала с софы. - О, нет. - Сказала она. - Мне нужно кое-куда успеть, и я, уж прости, не могу позволить себе задержек. Впрочем, у нас достаточно времени, чтобы пройтись по косой аллее, все равно уже следует заказать тебе одежду потеплее. И в миг промелькнувшие коридоры полностью исчезли из девичьей памяти, едва только за ней и ведьмой захлопнулись дверцы кареты. - Ты читала о деле Ефразии Розье? - Спросила Беллатрикс, когда драконы оторвались от земли и рывком повлекли за собой экипаж - Да. - Ответила Гермиона. В особенно жарких спорах с Флорой и Гестией, когда дочурки Амикуса опускались до того, чтобы звать ее грязнокровкой, она неизменно поминала им их мать. - После шести месяцев суда, за несколько часов до того, как судья позволил использовать сыворотку правды, она написала чистосердечное признание, где отрицала участие мужа и его сестры в... Чем бы то ни было. - Да. Она умерла в Азкабане. Моя храбрая троюродная сестрёнка... Я слышала ее крики, каждый грёбаный день, четыре месяца подрят но когда они затихли, мне не дали попрощаться с ней. Впрочем, и Амикусу тоже. Она до сих пор где-то там, на местном кладбище, а бедняга, даже после стольких лет не может о ней забыть. - Мне... Я соболезную этой потере. - Ведьма махнула рукой, - пустое, - Они любили друг-друга? - О, нет. Какая глупость. Им было неплохо вместе, только и всего. Со временем ты поймёшь это сама, но я всё равно скажу. Она сделала, пожалуй, лучший выбор из возможных. Сиротство не так плохо, как сиротство при живых родителях. - Невилл согласился бы с тобой. - Да, пожалуй. - Равнодушно подтвердила Беллатрикс, и, немного помолчав, отбивая по тумбочке между сидениями какой-то замысловатый ритм сказала, - Однако, ты не дала мне закончить. Амикус хороший отец, а Алекто, как бы ни была глупа, вполне способна сыграть некое подобие матери. Она трусиха, однако, человек искусства, а им это простительно. Я знаю ее всю жизнь, и знаю, что она не сделает ничего, что навредило бы ее семье. Так что спрячь свои высокопарные мечтания о предательствах и самопожертвованиях подальше, и продолжай делать, что должна. - Я и не мечтала ни о чем подобном. - Значит, ты достаточно для этого умна. Гермиона не ответила. Она смотрела в окно, на то, как тают в небе облака и думала, о том, что точно так же, как и небо за этой за белизной, за деяниями пожирателей смерти скрывались... Люди?