Ветви плюща

Алекто не соврала, и уже спустя несколько мучительно скучных сеансов живописи портрет Гермионы встал в ряд с прочими картинами, что изображали членов семейства Блэк, и теперь девушка с любопытством разглядывала его. Вопреки словам Кэрроу ей казалось, что ритуал кровной связи почти ничего в ней не изменил - прежними были непослушные, недостаточно темные для великого и благородного семейства волосы, так возмутившие Алекто веснушки и абсолютное и совершенное отсутствие груди, только над верхней губой появился округлый многогранный шрам, а в глазах засверкал какой-то мрачный, грубоватый цинизм, вот только причиной ему был не винкул сангвинум, а беспечная болтовня мисс Кэрроу. Большая часть прочих портретов в коридоре спала. Так, по крайней мере, называлось то, что происходило с ними. Люди забывались, память о них таяла в красках семейных деревьев, и их изображения сначала переставали перемещаться между холстами, после двигаться а в самом конце - говорить, и становились самыми обычными маггловскими картинами, но пусть это больше было похоже на смерть чем на сон, они всего лишь спали и их глаза изподтишка следили за всеми, кто сновал там, где декаду от декады, висели их золотые рамы. И на них Гермиона смотрела: вглядывалась в свое лицо в поисках их черт и в их лица в поисках своих, придирчиво сравнивала свои челюсти и руки с их челюстями и руками и гадала, сколькие из них стояли до нее в этих коридорах. Среди них был и портрет Беллатрикс, единственной из своих братьев и сестер, кто удостоился этой чести и сумел сохранить ее. Безмолвно и надменно следящий за тем, как на обитых бархатом стенах плясали тени, в ожидании ведьминой смерти он ещё спал и изподтишка, воровато, гриффиндорка смотрела на него и украдкой думала о том, как легко свыклась с тем, что эта женщина с именем не собственным, а нарицательным, что, всего единожды прогремев над ее неукладываемыми волосами, ещё многие месяцы являлось к ней во снах, была совсем рядом. Как же давно это было, и отчего помнилось так ясно, будто случилось час назад? Два ритмичных, полузнакомых слова, ее имя, их мимолётом бросил профессор Снейп, и пусть едва ли кто-то ещё обратил на них внимание, Гермиона с точностью до мгновения, помнило что было до них, и что после. Это случилось на уроке зельеварения, когда, блеща ножами в руках и каплями перемешавшихся между собой сока и крови от нечаянных порезов, их класс изучал дурманящую настойку. - Из всех последователей того, чье имя нельзя называть, только девятеро отправились в Азкабан. - Сказал тогда профессор, пытливо обводя взглядом заспанные и оттого безразличные лица учеников. - Шестеро признались в состоянии неотличимо от бреда, что вызвала настойка, которую вы силитесь сварить. Двоих осудили без слушанья. И только один был слишком горд, чтобы даже пытаться лгать. Кто назовет его имя? Грейнджер. - Не отрываясь от зелья, Гермиона покачала головой. Все, кого бы она ни спрашивала, неизменно меняли тему и начинали рассуждать о погоде, едва речь хоть слегка начинала касаться Реддла и его пожирателей смерти. - Лонгботтом. - Продолжил Снейп и спиной волшебница почувствовала, что Невилл вздрогнул. Ответа не последовало - Лонгботтом, - чуть громе повторил мужчина, но тот молчал, сосредоточенно стуча ножом по дощечке. Молчание. Профессор поморщился, - отвратительно, - и с едва слышным презрением в ровном, твердом голосе процедил, - Беллатрикс Лестрейндж. Стоило ему сказать это, аудиторию наполнил звон железа и смех - Невилл выронил из рук нож, и кто-то посчитал это уморительным, но под суровым взглядом Снейпа немедленно передумал. За парту от них, Гарри просунул руку в карман, вцепился в палочку - он готов был броситься в бой, и Рон предостерегающе хлопнул его по плечу. Класс, как и прежде, шумел, двигался, жил, - и только Гермиона оставалась неподвижной, вслушиваясь в то, как разнеслось по комнате эхо от этого чужого, но неуловимо зловещего имени. Беллатрикс Лестрейндж - созвучие колыбельной и реквиема. Оно, как далёкий грохот ливня, многие месяцы подряд мерещилось ей повсюду - его отзвуки таились в словарях латыни, астрономических атласах, "Божественной комедии" Данте, всем, что можно было назвать странным, и слово это стало ее проклятьем. Оно было везде, всегда, постоянно - пробиралось в сновидения, вкрадчивым шепотом вырывало в темноту бессловных ночей и заставляло кривыми от молчаливых рыданий губами шептать в подушку самые страшные из существующих заклятий, чтобы убедиться в собственной неуязвимости и спустя несколько часов уснуть, зарываясь лицом в кипы учебников и густую шерсть Живоглота. Только спустя полгода этот шепот затих, забывшись вместе с остальными детскими страхами, чтобы годами позже, (сейчас, здесь, этажом выше в своем кабинете или гостиной, или ещё где-то) обрести форму. Вот только теперь, древние латинские молебены едва ли могли спасти от него жалкую лишённую палочки домашнюю зверушку. Так, с этими мыслями, гриффиндорка стояла в мрачном, без малого бесконечном коридоре, а за ней раздавался рокот - голоса ее новоявленных предков. - Я с самого начала говорил, что от этой девчонки добра не жди. - Бормотал Орион Блэк, и его жена, чей портрет со всеми надлежащими почестями пару недель назад покинул площадь Гриммо, вторила ему, прожигая холст Друэллы Розье: - Лучше бы ты придушила ее ещё в колыбельке! - Да, да... Все из-за этой французской шлюхи. - Меланхолично согласилась какая-то из бабок мистера Лестрейнджа. - Неужто ее вина и в том, что Рудольфус не способен сполна исполнить супружеские обязанности? - Тут же язвительно откликнуся Орион, а Сигнус Блэк со своей рамы прокаркал: - Да будь его вина только в том! Однако, мы все помним, что это лишь малая ее доля! - Ах, ах, сколько же было крови... - Сморщила носик Друэлла. - Однако, у него была причина. - Снова встрял один из предков мистера Лестрейнджа, и Орион уже готов был прокричать что-то ему в ответ, но вдруг по воздуху раскатился едкий лязг. - Все же хватило глупости... Тут же ропот за спиной девушки затих, а она сама, едва сдерживая радостный смех, брослась на громыхнувший звук. Этот ворчливый, недоуменный, почти испуганный голос был знаком ей, и она посчитала бы себя ненормальной, если бы у самого конца холла не появилось суровое лицо Финеаса Найджелуса Блэка. - Вы здесь!.. Где вы были? Что с Хогвартсом, кто теперь его директор? Что стало с Хагридом, с кентаврами, что там творится?! - Едва увидев его, на одном дыхании выпалила Гермиона, цепляясь руками за холодную позолоту рамы, и тот брезгливо поморщился. - Видно, этой непутёвой девчонке достался щенок ей подстать. - Пробормотал он себе под нос, а после, обратившись к девушке велел: - Отойди. Дай взглянуть на то, что вы с ней сотворили, - и в мгновение от гнева, сменившего восторг, гриффиндорка потеряла дар речи. - Вы шутите?! - Прошипела она, так тихо, как только позволяла злоба. Нельзя было давать прочим Блэкам услышать их разговор. - После всего времени, что вы были с нами, после?!.. Вы даже и слова мне не скажете из-за каких-то капризов?! Мистер Блэк легко выдержал гневный взгляд правнучки, и та увидела, что в глазах у него бушевал настоящий шторм. - Я сказал пять, тебе мало? - Сказал он, и от звука его сильного, гневного голоса, казалось, затрепетали даже ворсинки бархата на стенах. - В наше время за такую дерзость тебя бы уже выпороли. Коль ты забыла - я не друг тебе, девчонка, и не стал бы таковым, сколько бы мой холст ни пролежал в твоей сумке. - Но и не враг!.. - Отчаянно взмахнула руками Гермиона. - Не один из них!.. Говорите что хотите, я ни за что не поверю, что вы с распростёртыми объятьями кинулись к Темному Лорду, после битвы за Хогвартс! Вы знали Дамблдора, Гарри, вы годами видели таких как!.. - "Как я", - хотела сказать она, но вовремя осеклась. Не как она. Больше нет. - И вы будете просто смотреть на то, как рушится ваша школа и молча кивать?! Мимолётной тенью на лице мистера Блэка промелькнул интерес. Он поспешно оглянулся и, убедившись, что прочие портреты слишком заняты друг-другом, чтобы подслушивать, зашептал, еле-слышно и едва шевеля губами: - Она не рушится. Юный Кэрроу весьма сносно справляется со своими обязанностями. Порядки стали строже, да, но детишки скоро привыкнут. Их муштруют. Ищут письма от членов "Наследия Поттера", однако, почти ничего не находят, впрочем, если что-то и мелькнёт... Самое худшее ещё не случилось. Я видывал и худшие времена. - А что происходит вне школы? В газетах пишут сплошной бред о необходимой жестокости, и таких плохих повстанцах, и прочем!.. - Тебе ли не знать. Ты тому виной. - Коротко сказал мужчина, и стекла его очков сверкнули, будто бы отразив какую-то вспышку. Он вновь повысил голос, - А теперь отойди! Гермиона не сделала и шагу. - Как я могу знать хоть что-то если не выхожу отсюда неделями?! Мистер Блэк, прошу!.. - Громким шепотом взмолилась она, и мистер Блэк стиснул челюсти. - Отойди, девчонка, и не заставляй меня повторять в третий раз. Пускай сегодня тени пляшут на редкость необычно, однако тебя все равно не рассмотреть в них. - Его глаза сквозь толстые линзы мимолётно устремились в сторону, за крутой изгиб коридора. Только тогда девушка повиновалась приказу. Никто не мог знать, что таилось в закоулках поместья. Они замерли, смотря друг на друга; родня, вчерашний ребенок и старик с придирчивой, потаённое надеждой изучали друг друга, и в обоих их головах, стучала одна и та же мысль: неужели, это и впрямь происходило. - Едва ли ты сможешь родить более, чем троих. - Наконец куда громче, чем следовало бы, бросил Финеас Найджелус и криком преисполненным злобного торжества, Вальбурга Блэк подхватила эту шпильку: - А что ещё ждать от грязнокровки? Эта погань, как ее ни назови, поганью и будет! Да чудо, если хоть одного ублюдка выносит, и то, от мужа, а не мрази ей подстать! - И впрямь. А уж если вспомнить, ее тётку... - Поддержал отец мистера Лестрейнджа, но слова его ещё пуще распалили женщину. - Как мой сын ей не отец, так и сука эта не тетка! Немыслимый позор! Прошмандовка, клятвопреступница будет плясать со своим выблядком на костях нашего рода! - Заорала она, и от ее вопля заходили ходуном остальные холсты: редкие старики, что благоволили Беллатрикс возмущались, обругивая Вальбургу в ответ, но большая часть лишь молча качала головой и тихонько поддакивала: - Произвол... Невозможный абсурд. - Прошмандовка - это мягко сказано! Шлюха, вот и весь разговор! Помните младшенького Кэрроу с женой? Помните девчонку Скитер?! Помните хоть, как Рудольфус терзался, когда!.. - Позор, позор на наши головы, что стало с именем, что мы несли сквозь века! - Кровь кровью, а маггловскую дрянь из этого ублюдка уже не выбить... - Слышалось отовсюду, и этот хор, как невидимые стены, все сжимался и сжимался вокруг Гермионы, пока от нее не осталось ничего кроме злости. - Даже если так, последите за языком! Если эти слова дойдут до темного Лорда, вас в предатели рода запишут куда раньше чем меня! - Рявкнула она, но ропот не прекратился - лишь стал ехиднее, а лицо миссис Блэк исполосовали изумленные и яростные морщины. - Ты будешь угрожать мне, ты, маггловский выродок, жалкий шарж на волшебника, ты!.. - Пролаяла она, едва ли не выпуская из широких ноздрей дым, но прежде, чем она сказала хоть половину, лай этот вместе с прочим шумом прервался звучным, низким голосом. - Она не посмеет, но буду я. - Он пробежал коридору гулким, пробуждающий даже портреты в дальних его углах эхо, и девушка невольно отшатнулась - из тени во всем своем театрализованном великолепии выступила Беллатрикс. - Девчонка права, достаточно одного жалкого словечка чтобы все, я повторюсь, тетушка, все пошло прахом. Неужто, ты, та, кто пеклась о чистоте рода пуще чем о чем либо ещё включая жизнь и честь собственных сыновей, пойдешь на это дабы потешить свою потрёпанную гордость? Вальбурга немедленно перекинула взгляд с Гермионы на ее опекуншу и, не сделав и вдоха, заорала, гневно брыжжа слюной: - Ты, жалкая падаль, братоубийца! Да какое право ты имеешь говорить со мной, ты, что обвиняшь мать в смерти детей, когда убила их собственными руками! Будь моя воля, ты бы подохла, ещё до рождения, и того и гляди, хоть один из них остался бы со мной! Ведьма с ласковой укоризной покачала головой и спокойно, ровно, отметила: - Однако, воли твоей в том не было и потому закрой рот и вежливо улыбнись внучке. Ты ведь знаешь, тетя, как холодны местные зимы, и как хорошо горит очес. Миссис Блэк распахнула рот, чтобы выкрикнуть что-то, но быстрее, чем успело вырваться в воздух хоть слово, Беллатрикс взмахнула палочкой, и, судорожно схватившись за горло, она осела вниз. Горло ее исторгло хрип. Портреты окончательно умолкли, не решаясь вмешаться, а ведьма, будто бы ничего не произошло, сделала шаг к воспитаннице навстречу В страхе, гриффиндорка кинула на Финеаса Найджелуса Блэка умоляющий взгляд, но его рама уже опустела. Похоже, он благоволил внучке не сильнее чем прочие. - Не обижайся на них. - Будто бы не заметив этого взгляда, посоветовала пожирательница смерти. - Они болтают только потому, что не могут ничего другого. Годы спустя мы тоже запоем с ними в унисон. - Я не обижаюсь. - Опасливо пожала плечами девушка, и не в силах сделать ничего другого, она сочувственно покосилась на Вальбургу. Не в силах вдохнуть, та судорожно вонзала длинные, грязные ногти в посиневшую кожу и Гермиона при всем желании не могла больше испытывать к ней ничего кроме сострадания. - Да неужели? И ты совсем-совсем мне не врешь? - Раздался над девушкой лукавый смешок - Беллатрикс подошла к ней почти вплотную и внимательно заглянула прямо в ее лицо. Она стерпела этот взгляд, кивнула, в надежде, что ведьма прекратит мучения тетки, но зря. Женщина только равнодушно пожала плечами. - Это не худшее, что она мне говорила. - Сдавленно проговорила Гермиона и, рассмеявшись, пожирательница смерти и ласково взъерошила ее волосы. - А это не худшее, что делала я. - Игриво, как ребенок, склонив голову на бок, заявила она. - Это ведь не более чем скучная, унылая мазня. У нее нет ни чувств, ни мыслей, ее единственная суть в том чтобы делать так, как велят нужные заклятья. Неужели, кто-то прогуливал уроки искусства? - Их не проводят с семьдесят пятого года. - Буркнула девушка и, увильнув от тяжёлой руки, шагнула назад, к стене. Ведьма недовольно поморщилась. - Вот оно как. А кто-то ещё удивляется, тому, что среди юных умов развелось так много гуманистических мыслишек. - Цокнула она языком, и тут же прервала сама себя. - Впрочем, плевать. Если хочешь знать, я пришла отнюдь не ради споров о якобы страдающих каракулях. У тебя недавно был день рождения. - Не совсем понимая, к чему опекунша клонит, девушка кивнула, хоть и не услышала в ее голосе вопроса. - Я хочу подарить тебе кое-что. - Ты... Серьезно? - Неуверенно, в попытке скрыть от пытливого взгляда хоть что-то Гермиона, скрестила руки на груди, впрочем, уже давно перестав удивляться ведьминым порывам. - Конечно. Если хочешь знать... - Подтвердила Беллатрикс но, так и не закончив свой любимый вульгаризм, оборвала фразу и протянула воспитаннице руку. Та сделала вид что не заметила этого, и тогда женщина неохотно продолжила, - Ты многое перетерпела за последние недели. Слишком многое, пожалуй. Довольно. Вся жизнь не может состоять из стоического героизма. В женском голосе не было и намека на издёвку, и, Гермиона обреченно коснулась ее ладони самыми кончиками пальцев. Ведьма фыркнула, сама сжала руку воспитанницы в своей и немедленно трансгрессировала. Дым заклубился, развеялся и прежде чем исчезла хватка цеких пальцев, гриффиндорка успела заметить, что рука у ведьмы была по-взрослому ребристой и сухой. Когда дым окончательно исчез женщина была уже далеко и, оставшись "одна", Гермиона протёрла глаза, со всей силы стиснула ладони в замок, чтобы поскорее избавиться от чувства, будто ведьмины пальцы ещё касаются их и окинула взглядом комнату, в которую привела ее опекунша. Это была одна из гостинных первого этажа, та, чьи окна выходили на тренировочный двор. В это время дня, как и всегда, он заливал ее ярким осенним светом, и тот, освещая каждую пылинку, графил пол и все над ним на косые линии, где все делилось на неравные светлые и темные части. Беллатрикс тем временем с расстояния доходящего до пары футов по-снисходительному терпеливо выжидала, когда воспитанница поднимет на нее взгляд. Едва это произошло, она небрежно взмахнула рукой куда-то в сторону и черный рукав ее платья, что крылом метнулся вслед за ней, указал в самую середину комнаты, и что-то в желудке гриффиндорки перевернулось и рухнуло вниз - там, отблескивая лаковыми вспышками стояло старинное, массивное, абсолютно восхитительное фортепиано. Не веря, что это и впрямь происходит, Гермиона восторженно прижала руки ко рту, и вся трепеща от восхищения, приблизилась нему. Это было похоже на сон. Ее пальцы провели по гладкой крышке, обхватили и откинули ее. Клавиши под ней пахли новизной и чем-то знакомым но почти неуловимым, таким, что даже нельзя было определить, было оно сладким или горьким, или ещё каким-то, и от этого запаха шла кругом голова. - Как ты узнала? - Только и удалось выдохнуть гриффиндорке. Наверное, - пронеслась у нее в голове счастливая, безумная мысль, - ей следовало визжать от радости, однако ведьме, казалось, вполне хватило этого вопроса. - У тебя руки пианистки. - Сказала она, кивнув на сжавшие крышку фортепиано пальцы. - Ты по-особому берешь столовые приборы, бьешь пальцами по столу когда читаешь, сжимаешь кулаки. - Наверное, в девичьем взгляде промелькнуло удивление, потому что Беллатрикс немедленно придала голосу поучающие нотки. - Видишь ли, безумие имеет свои преимущества. - Объяснила она. - Слепые слышат лучше видящих, глухие видят лучше слышащих, ну а душевнобольные понимают больше чем те, кого зовут здравомыслящими. Я вижу то, чего прочие не замечают. К примеру то что роднит ворона и письменный стол. Она плутовато склонила голову на бок, и девушка довольно рассмеялась про себя. На этот раз ведьме не удалось ее подловить. - Это загадка из "Алисы в стране чудес". - Сказала она. - Льюис Кэрролл говорил, что на нее нет верного ответа, и суть в том, чтобы суметь связать несвязываемое. Беллатрикс обречённо возвела глаза к потолку. - И что же, ты достаточно наивна, чтобы поверить в это? - До того страдальческим тоном воскликнула она, что нельзя было назвать его иначе, чем игрой на публику. Сложно было не рассмеяться над таким откровенным позерством, и наполовину чопорно, наполовину в попытке скрыть улыбку гриффиндорка сжала губы. - Ну, и какой же тогда ответ? - Усилием воли сделав голос ровным спросила она. Этот странный разговор вовлекал ее все сильнее, и любопытство брало верх над опаской. Выдержав театральную паузу, ведьма придвинулась к ней ближе - склонилась так, что это ее дыхание горячим ветерком прошлось по девичьим волосам. По ним прошла дрожь. Они будто бы встали дыбом, и только тогда, будто готовясь открыть какую-то страшную тайну и едва не мурлыча от самовлюблённого удовольствия, Беллатрикс протянула: - Эдгар Алан По* От удивления девушка сперва рассмеялась, а потом, не понимая, шутка это была или нет, снова стала серьезной. - Ты смеёшься? - Спросила она наконец, недоуменно вглядываясь в ведьмины глаза, но в них не было ничего кроме обычной полуулыбки. - С чего бы? Письменными среди столов называют те, за которыми, как ни странно пишут, а таковым он, полагаю, располагал. Странно было бы писать на одном только стуле, не находишь?. - Поигрывая прядью волос, съязвила пожирательница смерти и, вальяжно потянувшись, вернулась в прежнее, куда менее смущающее положение. - Абсурд. - Выдохнула Гермиона.- Настоящий, форменный бред! - Этот ответ был последним, чего она ожидала услышать и ее до ужаса бесило то, как очевидно верен он был. - Правда? Ну, так попытайся сама. - Ничуть не обидевшись предложила женщина, и от досады гриффиндорке не осталось ничего, кроме как принять вызов. Она задумалась, помолчав около полуминуты, тяжело вдохнула лаковый воздух и неуверенно сказала: - Письма. Они пишутся на столах, а вороны, как совы, могут быть выдрессированы так, чтобы носить их адресатам. Будь у нее больше времени она сумела бы дать куда более достойный ответ, но то вычислялись чертиками в женских глазах и их все более безумной пляской. - Неплохо. Однако неверно. - Последовал отклик. - С чего бы? - С того, что верного ответа нет, ты ведь сама об этом говорила! Ведьма рассмеялась собственной непревзойденности и, не найдясь, что ответить, Гермиона с возмущением отвела от нее взгляд. - Ты подменяешь понятия. И противоречишь сама себе. - Только и смогла выдавить она. - Именно! - Воскликнула женщина, и ее громогласный возглас рябью прошёлся по лаковой стенке пианино. - Такой он, мир взрослых. Подлый, бессовестный и подменяющий понятия! В девятнадцать лет пора бы уже знать. - Без насмешки, только с нестрогой, заботливой укоризной, сказала она и при всем желании девушка не сумела притвориться оскорбленной. - Я знаю. - Прошептала она, слепо глядя, как подрагивает от крика тонкое дерево. У нее, казалось просто не хватало сил перевести взгляд на Беллатрикс и увидеть ее обычную веселость. - Так давно, что просто не замечаю. Сбоку от нее случилось какое-то движение, но прекратилось оно так быстро, что не удалось разглядеть, что было ему виной, и немедленно, почти сразу же ведьма заговорила: - Ну к чему же такие печали, в разговоре о празднике? Неужто и день без самобичевания для тебя невыносим? Если тебя это утешит, мы обе одинаково ошибаемся, и ты имеешь не меньшее право попрекать меня этим до самого конца жизни. - Таким был ее способ сказать что все были хорошо, - поняла Гермиона и кивнула в благодарность. Ведьма поняла это. - Вот, верно, не стоит печалиться. - Пожурила она и в голосе ее зазвучали ласковые нотки. - Лучше сыграй что-нибудь для меня, позволь удостовериться, что я не ошиблась. И снова кивнув, девушка беззвучно коснулась пальцами клавиш. Ей хотелось сделать это с самого начала, а теперь столь желанные мелодии стали и поводом не поднимать на ведьму взгляд. Кажется, это был Штраус, его "Венская кровь", но она играла не слыша музыки. Слишком много мыслей преследовало ее, и слишком многие из них были порождением твердого, внимательно взгляда, блюдящего над ней из под тяжёлых век. Его никак не удавалось выкинуть из головы. Пристальный, неотрывный, словно Беллатрикс видела куда глубже кожи, он нависал над фортепиано и будто бы накалял докрасна чёрно-белые порожки, так что они горели, обжигали неловкие пальцы, а те все скользили и били по ним, скользили и срывались вниз, а пианино с мучительными, оборванными стонами терпело эти удары. Волшебнице хотелось провалиться сквозь землю: она старалась не думать о ведьме, и, что было не многим лучше, думала о том, как сильно старается, но все равно упорно колотила по клавишам, боясь остановиться хоть на мгновение. Наконец отдребезжали последние созвучия. Боковым зрением Гермиона уловила короткий, не значащий ничего кроме пустого "продолжай" взмах руки и повиновалась ему. Где-то в глубине ее затылка, в самом мозжечке зудели мучительные, рвущие черепную коробку на части мысли, а удары по чёрно-белым порожкам только распаляли их. Ля, рэ, до диез, осечка, аккорд, снова осечка. Стыд иглами пронзал кожу, и от отчаянья девушка уже готовала была закричать, как вдруг, будто из ниоткуда, в воздухе затрепетал второй голос, тихий и непривычный к игре - лак Беллатрикс слился с диезами высших октав. Ее еле-слышные ноты тонули в главной мелодии но, пробираясь сквозь нее, выстреливали прямо в воздух и зависали в нем, как электрические разряды, как молнии, и, забывшись на миг, гриффиндорка ошарашенно метнула на опекуншу взгляд. Она сидела, как вышколеный ребенок, выпрямившись, сведя лопатки, и уложив свободную руку на складки юбок. Будто парижская горгулья, неподвижно, возвышалась над фортепиано ее стройная фигура и только пальцы лениво, отчасти небрежно переползали с клавиши на клавишу, а полуприкрытые глаза повторяли их ход. Она молчала но слова совсем не были нужны. Роли поменялись, и теперь Гермиона смотрела на опекуншу, не в силах оторвать взгляд. Это было чарующе и немного стыдно, как будто она смотрела на то, чего никогда не должна была видеть. Ей казалось, пусть это и было жуткой глупостью, что в этот миг все, чем была Беллатрикс Лестрейндж, слилось в высокие, несмелые звуки нот. Они влекли за собой, и не было сил сопротивляться, невольно девушку затягивало туда, где все гремело, дребезжало и звенело, туда, где не осталось никого кроме ведьмы и черно-белых отполированных клавиш. Женская игра была неидеальной, даже не близко к этому - она спотыкалась, фальшивила, но ее ленивые, кривоватые мелодии в странном, и от этого ещё более завораживающем контрасте заставляли всю комнату дрожать от невообразимой, отчаянной скорби. Из ее прически выпадали непослушные пряди волос и ливнем струились на клавиши. Те блекли на их фоне. Как странно, - совсем не в лад подумала Гермиона, - отчего-то, ей никогда не приходило в голову, что один оттенок черного может так сильно отличаться от другого. Забыв обо всем, в том числе о своем страхе, она даже не заметила, как отыграла последние аккорды, и осознала это, только когда мелодия погасла, а пожирательница смерти рассеяно отняла от пианино руку и, слегка дрожа, безоружно подняла ее в воздух. Она не намерена была больше мешать. Все было кончено. По примеру опекунши Гермиона вскинула пальцы с клавиш. Ей до ужаса много хотелось сказать, но она совсем не знала, с чего начать, как продолжить и закончить, поэтому, в попытке скрыть непонятный стыд, затараторила: - Как?.. Ты умеешь играть? И откуда ты знаешь эту пьесу, она же маггловская и у нее нет верхнего голоса! Или так только у магглов? Вместо ответа женщина прервала ее коротким взмахом руки, покачала головой и со странной блуждающей улыбкой хрипло, будто от горечи, прочла: - Ты знаешь, как волны в просторе шумят, Как в струнах волшебные песни звучат, Ты знаешь душистый запах роз, Солнечный пламень средь бурь и гроз, И говор птичий в дубравах густых… Но сердце поэта постиг ли ты?**. "Сердце поэта". Эдвард Григ на стихи Ганса Христиана Андерсона. Впрочем, не трать слова зря, в моем детстве подобное отношение к искусству ещё не порицалось, а сейчас я посчитала, будто тебе станет легче, если ты поймёшь, что играешь куда лучше моего. - Нет! В смысле!.. Это было здорово! - Тут же уверила ее Гермиона, и немедленно прокляла себя за совершенно идиотские слова. - Возможно. - Без намека на жеманство пожала ведьма плечами. - Если хочешь знать, я не занималась этим с самого детства. Мой учитель был жутким педантом, требовал играть по часу в день, а я сошла бы с ума куда раньше, если бы так долго сидела на месте и тыкала пальцами в клавиши. Надо сказать, от этого немало пострадала моя техника, однако, возрос дух противоречия. Я не делала ничего просто ему на зло и немного, совсем чуть-чуть, в силу любви к безделью. Она прищурилась, изобразила пальцами крохотный зазор, пытаясь продемонстрировать толику лени в своем протесте и невольно с губ Гермионы сорвался смешок. - Но за твое-то обучение я возьмусь. - Все продолжала женщина. - Французский, немецкий, несомненно, основополагающаю латынь, немного политологии, немного истории такой, какой она и впрямь была.. Впрочем, это я возьму на себя, а вот для глупостей вроде этикета и рисования пейзажей придется нанимать гувернера, однако, полагаю, с этим мы разберемся позже, сначала азы... Ad astra per aspera, как бы ни был пошел этот каламбур. И, конечно, я принесу тебе ноты, написанные магами, полагаю, ты удивишься, когда узнаешь, сколько якобы маггловских композиторов целиком и полностью принадлежали нашему миру. - О чем ты? - О чем я?! Дитя, ты теперь одна из нас, каким же позором для твоей мамочки будет выпускать тебя в свет, зная, что ты не сумеешь даже поговорить со своей многочисленной родней? Впрочем, и правда, что же я? Какое самодурство, даже не спросить, чего желает мой маленький питомец. Так, и что же? Покер, верховая езда, варка ядов? Мы затронем это все, однако, может, ты хочешь чего-то сильнее прочего? - Спросила она и ответ пришел к девушке незамедлительно. - Легилименции! Научи меня тому, что делала в ту ночь, когда... - Выпалила она, едва не перебив опекуншу, и та, едва услышав этот возглас, тут же приобрела довольный вид. - Меньшего я и не ждала. - Ее голос потеплел на этих словах, и гриффиндорка растерянно улыбнулась. - Знаешь, я хочу поблагодарить тебя... - Заговорила она, но Беллатрикс прервала ее. - Излишне. Она бросила это короткое слово в воздух, как кость псу, и Гермиона вдруг поняла, что неумолимо скоро ей нужно было возвращаться в свою комнату и, выкинув из головы все мысли о услышанной мелодии, заново учится ненавидеть эту странную, подстать своей фамилии женщину. От этой мысли, внезапной и пугающей, вверху ее живота расползаясь слякотная горечь будто бы вместе с концом этого дня она должна была лишиться чего-то необъяснимо важного. Ей казалось, что не было объяснения тому, почему ведьма вела себя с ней так, словно они были друзьями, и было неясно где кончалось притворство и начиналась странное, безответное доверие, из-за которого будто бы не Эдварда Грига, а ее сердце, сердце Беллатрикс забилось на чёрно-белых клавишах-порожках, но она знала, и это знание наваливалось на нее как порывы ледяного ветра, что никогда больше ей не удастся бояться и презирать эту женщину как тогда, когда она была одним только своим именем. - Какой твой любимый цвет? - Спросила девушка, и в этом совершенно глупом вопросе каким-то образом сгрудились все, что она так силилась сложить в некое подобие благодарности. - Твой день рождения пятого мая, это написано под портретом. И, я думаю, у тебя нет второго имени, иначе, в Гринготтсе спросили бы его. Выходит, ты можешь обвинить меня только в одном. Так, какой твой любимый цвет? Ведьма приподняла глаза. В них отразилось такое удивление, что на мгновение гриффиндорке показалось, что та не поняла вопроса, но его немедленно сменил нехороший, бесноватый огонек. - И чем же я заслужила такое внимание, а? - Промурлыкала она. Чуть ниже грудной клетки засвербел холодок, и Гермиона бессознательно обхватила руками плечи. По ним пробежали мурашки. - Да просто так. - Сказала она, и это и впрямь было так. Ведьма кровожадно улыбнулась. - В таком случае, ты первая. - Голубой. - М-м-м... - Улыбнулась женщина. - Цвет небес... Символ невинности, спокойствия и отчасти острого ума. Весьма неплохо. Она протянула последние слова чуть дольше прочих, и гриффиндорка польщенно опустила глаза. - Ну а твой? - Спросила она и с удивлением услышала, что подстать ведьминым и в ее словах появились весёлые нотки. Как же странно и одновременно легко было просто сидеть и говорить с ведьмой о всяких глупостях. - Угадай сама. - Черный? - А ты смешная. Или посмешище, надо сказать, я всегда путала эти слова. - Процедила женщина, и поняв, что за глупость ляпнула, девушка принялась извиняться, однако, не успела она закончить и предложения, как ведьма откровенно расхохоталась и, отсмеявшись, изобразила пальцами римскую цифру два. - У тебя есть шанс ошибиться ещё дважды, и после я скажу. Впрочем, можешь отложить их на потом, тебе ведь не нравится проигрывать, ни так ли? - Осклабилась она. - Ты и это обо мне знаешь? Что ещё? Все и обо всем?- В этот вопрос Гермиона вложила столько яда, сколько смогла, и, будто бы отдавая этому должные почести, пожирательница смерти снисходительно и до странного быстро провела рукой по ее щеке. - О, нет. Конечно же, нет. - Рассмеялась она, и с хитрой, ласковой улыбкой протянула, - Только о том, что и правда мне интересно... Щеки девушки будто бы вспыхнули, и в своем смущении сверля взглядом пол, и слушая, как шелестит за окнами трава, она суетно подумала о том, что же в словах ведьмы заставило ее так сильно и так по-неправильному приятно устыдиться. - Спасибо. - Только это ей и удалось сказать. - А разве это относится к тебе? Неужто, я знаю о моем маленьком питомце все? - А разве, это не так? - О, нет. Куда меньше, чем хотелось бы. - И что же, например? - Многое. Пожалуй, даже все, что ты позволишь мне узнать. - Выходит, я все же интересна тебе. - А разве я это отрицала? - Женщина рассмеялась и вдруг с заговорщическим видом предложила, - У меня есть пара свободных часов, так что, почему бы не исполнить твое маленькое желание? - Отчего-то Гермиона сразу же поняла, что ведьма говорит о легилименция, и с готовностью кивнула, едва та, закончила свой вопрос, - Если хочешь овладеть легилименцией, придется сначала понять, как защищать собственные мысли, проще говоря, научиться окклюменции. И, если хочешь знать, меня не волнует, что говорил тебе или твоим дружкам покойный Северус, он не сумел бы научить читать мысли того, кто уже это умел. Сначала будет несложно, но если ты проявишь себя с лучшей стороны, мы попробуем кое-что поинтереснее. Играй. Я буду касаться твоих мыслей, самого края, но не отрывайся, даже если почувствуешь это, я и без того узнаю. - Объяснила она и Гермиона не медля снова ударила по клавишам. Это была быстрая, веселая мелодия, и внимательный женский взгляд теперь совсем не мешал ей играть. За созвучиями клавиш девушка чувствовала, как в ее мысли украдкой подбирается что-то чужое, инородное и, чтобы не дать ему коснуться большего, воображала, как на корпусе фортепиано пляшет кабаре из белых мышей. Ведьма насмешливо улыбалась; она не подавала виду, одобряющие покачивая головой, но гриффиндорка знала, что ей было отлично слышно, как за мышиным собачьи вальсом тихо играет Эдвард Григ. *** Предчувствие не обмануло Гермиону. Этот день и правда отнял у нее что-то, но что, она едва ли могла понять. Только щемящее чувство, что колотило в окна порывами холодного ветра и одинокая игра на подаренном фортепиано напоминали ей о этой потере, и она, повинуясь ему, в самый разгар дня или ночи шла в библиотеку чтобы там, не различая букв, листать старые газеты и журналы. К счастью для ее странной одержимости, поместье изобиловало хрониками прошлых лет, начиная с восемнадцатого века, и заканчивая тысяча девятьсот восемьдесят первым годом, среди которых она со страхом и надеждой искала знакомое созвучие двух усыпальных пьесс, будто пытаясь найти ответ на собственный вопрос. Впервые ведьма, крохотный, невинный младенец, явила себя миру пятого мая тысяча девятьсот пятьдесят первого года, в короткой статье ежедневного пророка, где громогласным криком (так, по крайней мере, можно было догадаться по крапчатой фотографии), знаменовала рождение самой себя, Беллатрикс Блэк, безо всякого второго имени. На протяжении следующих восьми лет ее имя несколько раз звучало в рассказах о первом восстании рабочих магической Британии, где ее называли то изнеженной аристократкой, то заносчивой богачкой. Спустя ещё декаду, через месяц после короткого некролога сообщившего о смерти ее отца, Сигнуса Блэка, на первых страницах "Спеллы" подробно расписывались главное событие британского бомонда - союз семей Блэк и Лестрейндж. Красочными пассажами была воспета изящность декораций и костюмов, несколько строчек отведены рассказу о фуршете, сложности его организации и коротким интервью, в которых один за другим, гости восхваляли пышную церемонию и красоту невесты, однако, главной частью статьи был увековеченый фотографией первый танец новобрачных. Ослепительно белый подол кружил по галечной мостовой, едва не задевая ее, за ним, выше, путаясь, и, повинуясь каждому движению, вверх взмывала копна черных волос. Музыка была где-то там, за пленкой, а в библиотеке царила тишина. В ней ведьма улыбалась, хищно скалила ряд ровных белых зубов и игриво, поглаживала кончиками пальцев плечо новоявленного мужа, но там, где ей было всего восемнадцать взгляд ее был пуст. "Не белый". После, вплоть до рокового тысяча девятьсот восемьдесят первого года, Беллатрикс была забыта журналистами. Она как будто исчезла: не появлялась на людях, не давала комментариев и никогда, даже после скандально жёлтой статьи о свадьбе магглорожденного и девицы из рода Блэк не говорила интервьюэрам ни слова. Иногда Гермионе казалось, что на фотографиях терактов, за серебром маскок сияли ее черные, по-детски восторженные глаза, но будь это простая иллюзия, обман зрения, желаемое принятое за действительное, или наоборот - она никогда не могла быть в этом уверена. До суда. Лишь тогда с разных ракурсов, с разных уголков и закоулков зала в объективы камер впивались ее до пустого черные глаза. Они смотрели прямо но охватывали весь зал, лениво опускались на них тяжёлые веки со слипшимися ресницами. Их взгляд вперялся в линзы так придирчиво и властно, что казалось, не мог принадлежать осуждённому и ровно, как в боевой стойке, но фривольно откидывая голову в приступах лаящего смеха, Беллатрикс говорила что-то. Из раза в раз звуки чертились ее кровавыми губами так, будто она чувствовала на языке их вкус, и спустя десятки повторений, Гермиона поняла, что было одно единственное слово - "Никогда", - ответ на вопрос, жалела женщина о совершенном. Глазами гриффиндорки газеты терзались и членились на вырезки и абзацы, но и этого было мучительно, мучительно мало. Она узнала название дома, что называла поместьем - Этборн-холл и то, как он, будучи построенным для Георга первого, был выкуплен одним из прадедов ведьмы, выучила поименно все портреты из коридора, и, здороваясь с ними по утрам сыскала к себе некое подобие нейтралитета, выучила наизусть, все статьи, что рассказывали о Беллатрикс, но только сильнее стала терзаться тем, как много тайн оставило за собой это здание. Чем больше она узнавала о Беллатрикс, тем больше ее интересовала семья Блэк, и чем больше ей были известно о Блэках, тем сильнее ее притягивала Беллатрикс. Одно произрастало из другого, и вместе они закручивали Гермиону, как вихрь, а там терялось все, кроме крохотных огоньков-ориентиров, вдалеке, там, где не было ни шёпота ив, ни пения птиц, только лязг железа, вскрики эхо и непонятного цвета отблески поэтского сердца, что едва-едва мелькнуло на чёрно-белых клавишах. Он утихал лишь тогда, когда ведьма собственной персоной с треском и блеском врывалась в тишину своих библиотек. Она заваливала воспитанницу словарями, спряжениями глаголов и синонимами всех пород и мастей на французском, немецком и латыни. Ее деньги были оплотом акций, рент, и других, куда более мрачных махинаций и потому она, целыми днями просиживая дома и не занимаясь абсолютно ничем, могла заниматься с воспитанницей часами напролет. Être и avoir, sein и haben, sum и habeo, - она расчерчивала схемы, зачитывала вслух книги и переводила их, терпеливо объясняя каждое слово, в разговорах будто бы ненароком вставляла уже знакомые девушке выражения, и с удивлением гриффиндорка осознала, что очень скоро, удивительно скоро, начала понимать чужие, прежде незнакомые языки. Как-то раз с потаенным страхом она призналась, что считает повинным в своих успехах омут памяти, и женщина рассмеялась: "Полагаю, этот способ достоин патента. Только представь, не будет больше никаких школ, нудных уроков, дотошных учителей, только воспоминания и архаистичное кровопускание", - сказала она, вырисовывая на пергаменте какую-то закорючку, и Гермиона слабо улыбнулась. Иногда шутки ведьмы и впрямь были забавными, нужно было только научиться понимать, действительно ли она шутила. Уроки окклюменции же шли совсем иначе. - Твой разум - это сталь, и при должном усердии из него можно выковать достойное оружие. - Втолковывала Беллатрикс. - Это вопрос дисциплины. То же, как ты будешь им управлять - вопрос мастерства. Представь себе коридор, сколько угодно долгий и представь череду комнат в нем. Это твой разум и мысли. Ты вольна захлопывать одни и открывать другие, вольна обрушивать стены и воздвигать из заново. Однако, не будем забегать вперёд, сейчас тебе следует лишь попытаться защититься от меня. Захлопни все двери, освободи разум от мыслей, будто их вовсе не существовало. Как? Сосредоточься на коридоре. Попробуй не дать ему рухнуть, поверь, это будет куда сложнее, чем кажется, но не смей лукавить. Темная магия не терпит полумер. Оставишь замочную скважину - я проскользну туда, хоть малость загниют доски - я их пробью. И она делала это. Постоянно, в любое время дня и ночи, за футы или мили, и не было ни одного шанса спастись, кроме как сражаться. Едва заметно или всесокрушающе женщина врывалась в сознание воспитанницы и снова и снова рвала его на части всякий раз когда она не могла или не успевала ей сопротивляться. Это осушало рот, захватывало дыхание, путало мысли и заставляло забывать даже собственное имя, но никогда из непонятной милости даже не приближалось к тому, что было впервые. Сила ведьминого сознания потрясала, это был настоящий ураган, хаотичный, безумный но каким-то чудом целиком и полностью подвластный ей. Ее извращённый рассудок, приводил и в ужас и восхищение, и вместе с ним и сама она приводила в восхищение и ужас. Один раз ведьма ворвалась в разум воспитанницы, когда та пыталась принять ванну, и та в беспомощной попытке противостоять этой атаке, чуть не утонула, а спустя пару часов, как в тумане, очнулась в собственной постели. В ее голове гудело, слова, казалось, полностью потеряли смысл и в мыслях не было ничего кроме отзвука, неописуемого и непередаваемого, похожего на айсберг, настолько же ледяного и громадного. Темный Лорд снизошёл до того, чтобы собственной персоной выразить ей сочувствие. После этого Беллатрикс несколько дней не выходила из своей комнаты и решилась возобновить "занятия" лишь спустя неделю, но и тогда была предельно, почти параноидально осторожна. Так она извинилась, и только когда Гермиона попросила ее об обратном, вновь позволила себе бесстыдно умиляться детским воспоминаниям, посмеиваться над первыми неловкими поцелуями, перетряхивать и перемешивала все кроме того, что девушка действительно хотела скрыть. Это был будто бы внегласный договор, не дальше невидимой, неопределенной границы. Вскоре, Беллатрикс понемногу начала обучать воспитанницу и саму ломать чужие рассудки. Это была ещё не легилименция, лишь наказание для того, кто осмелился бы "читать" ее мысли. Во время таких уроков, глотая слезы, Гермиона напускала на ведьму худшее, что могла в себе найти: чувства, воспоминания, мысли, как одно целое, хлопающие своими перепончатыми крыльями под лязг женского голоса. Они кружили над пожирательней смерти как рой белоснежных мух, жалили, кусали; девушка складывалась пополам, едва сдерживая плач, а та только хохотала внутри ее головы: - Сильнее, сильнее дитя! Да разве, я не достойна большего?! Вспомни, вспомни все, вспомни, как кричала бедная Алиса! - Визжала она и Гермиона стискивала зубы и заливала коридоры белым светом - ненавистью. Это мучило, однако, делало сильнее, и медленно, день за днём, Гермиона начинала чувствовать, что невидимая рука, стискивающая ее горло, начала ослабевать. Злость притупляла боль, ей становилось легче. Такой была темная магия во всем ее величии. Иногда ведьма переплетала их сознания в одно и тогда, забывая, где кончалась она и начиналась Беллатрикс, девушка металась по извилистым коридорам их общего разума. Как в отделе тайн, в нем вращались комнаты, двери пропадали и появлялись, лестницы двигались, рушились, стоило едва ступить на них, и те, по которым она, казалось, пыталась попасть наверх вели вниз, в самые преисподнии, а там лязгали строительные цеха и раздавался демонический, будто бы пришедший из иного мира смех. Девушка бросалась обратно, но, обернувшись, понимала, что за ней не было ничего, кидалась в пустоту, и та обретала форму, превращаясь в коридоры без начала и конца. Каждый раз после подобного Гермионе казалось, что она тряпичная кукла, безвольная и беспомощная, неспособная даже поднять руку. Пропадали звуки, образы перед глазами и все вкусы кроме одного - мерзкого, горького, того самого, что тлел на ее языке отвкусом оборотного зелья с ведьмиными волосами, и когда в отчаянии она один раз спросила опекуншу как та стала способна на подобное, та просто ответила: - Я сумасшедшая.