Ветви плюща

Как во сне, разверзлись недра коридора, захлопнулась громоздкая дверь, и Гермиона бессильно опустилась перед ней на корточки. Только теперь она поняла, что ее сердце сжалось, будто в страхе сделать слишком громкий удар, а кожа промерзла до того, что превратилось в некое подобие мрамора, белого и неощутимого. Совсем новая шерстяная мантия, гревшая ее в начала забастовки, исчезла: похоже, кто-то из горожан сорвал ее, но у волшебницы не было сил вспоминать об этом. От усталости и бессильной злобы на саму себя ей хотелось плакать, кричать, костить и бичевать всех, кто только мелькал в бесконечно темном и длинном коридоре, но вместо этого, она только сжимала голову между коленями и давила пока, не зазвенело в ушах. Так, без мыслей и ощущений, отупело ковыряя мох между камнями то ли пола, то ли стены, она служила резиденции Темного Лорда статуей, пока в ее тьме не появилась Беллатрикс. Она возвестила о своем прибытии аффективным, едва трактуемым потоком слов, и в порыве чувств даже мазнула губами по онемевшей девичьей щеке. Это был чопорный, до противного аристократический жест; Гермиона вяло отмахнулась от него, и тогда, резко умолкнув, пожирательница смерти вдернула ее лицо на себя. Пытливый взгляд, впился в заплаканные глаза, дрожащий от возбуждения разум коснулся вялых мыслей, и под женскими скулами гневно заиграли жевалки. - Кто влил в тебя эту дрянь?! - Прошипела Беллатрикс, и, не дождавшись ответа, крикнула что-то в темноту и окутала себя и воспитанницу плотным черным дымом. Над поместьем до сих пор бушевала гроза; дождь наотмашь колотил по лицу. Его ледяные струи слегка привели Гермиону в чувство. У нее кружилась голова, и, казалось, только ведьмины руки не давали ей упасть. Конец, конец!, - мысленно твердила она, все силясь поверить собственным словам, но внезапный грохот прервал эту монотонную, курантную мысль. Это где-то далеко ударила молнии. От ее вспышки трава мимолётно побелела, и в этой пустоте, как в ореоле, отпечаталась двойная тень - колдуя над невидимым барьером вокруг дома, пожирательница смерти отступила в сторону, и ее тощее тело закрыло Гермиону от резких порывов ветра. Спустя миг, женщина нетерпеливо толкнула ее в спину. Повинуясь, она шагнула вперед, и купол разошелся перед ней золотистой прорезью. Пройдя его за гриффиндоркой вслед, Беллатрикс снова растворила их обеих, чтобы на этот раз оказаться в грозовом полумраке девичьей комнаты, и едва дав Гермионе опомниться, исчезла. Даже ее запах, всегда настолько резкий и стойкий, растворился в считанные мгновения, и в этом кромешном, шумном от дождевого боя за окном одиночестве, волшебница стащила с тумбочки первую попавшуюся книгу и, скинув промокшие полусапоги, с ногами забралась в кресло. Она пыталась, сосредоточиться на чтении, но не могла: пусть ее глаза упорно бегали по косым строчкам, но вялые, мучительно правдивые мысли не давали понять их смысл. "Предальница, предательница", - откуда-то издалека твердили они и, вторя им, сдавленными всхлипами трепетала грудь. Только гром изредка прерывал этот шум. Он вспыхивал в мозгу, заглушая все вокруг, тут же гас. В им созданной мимолётной пустоте, было что-то знакомое, будто Гермиона уже слышала ее раньше. Она помнила тучи, и то, как они густели над Хогвартсом, в тот день, когда пожиратели смерти вырвались из Азкабана. Тогда все говорило о скорой грозе, но облака разорвались дождем лишь спустя неделю, а до того, каким-то грозным предзнаменованием висели над школой, на закате окрашиваясь в глубокие, почти несуществующие цвета. Девушка смотрела на них, да, смотрела, и видела, как они, гонимые, летят прочь, а ветер трепал ее волосы и одежду. Тогда она всем своим существом, рвалась за ними вслед. Ей сводило живот от хохота, она раскидывала крылья, пикировал вниз к серебряным от соли камням - и просыпалась. Новый грохот за окном будил ее, и Гермиона опять силилась прочесть хоть слово.

***

Шло время. Сонный бред становился все неотличимее от реальности, и в какофонии звуков, всхлипов и мыслей мягкая поступь Беллатрикс прозвучала, как медленный и до боли желанный звон будильника. Тут же Гермиона оторвалась от книги, и, вскинув на ведьму взгляд, поняла, что все это время читала и перечитывала один жалкий абзац. Женщина же быстрым шагом прошла сквозь комнату и, присев напротив воспитанницы, вывалила на пол целую плеяду склянок. - Что это? - Спросила волшебница и, пусть она была уверена, что ни на секунду не закрыла глаз, голос ее прозвучал заспано. - Это? - С непонятной резкостью ощерилась женщина. Она явно была зла, но Гермиона никак не могла понять на что: ее мысли, будто испугавшись разбежались и попрятались где-то между телами нейронов. - Это последствия твоей глупости, так что готовься к тому что будет неприятно, мерзостно и всячески ужасно. С этими словами ведьмины руки потянулись к завязкам девичьего платья. Гермиона, попыталась было в знак протеста замотать головой, но даже от этого вялого движения ее объяла невесомая тошнотворность головокружения. Это было странное, бредовое чувство и в нем она, как со стороны, увидела, насколько жалкой была, пытаясь спорить. В конце концов, у нее не было выбора. Смиренно и смущённо ее взгляд опустился в пол - и игра началась. Нетерпеливо барабаня пальцами по паркету, в порыве несвойственной галантности пожирательница выждала, пока воспитанница сменит промокшее грязное платье на ночную рубашку - поместную замену пижаме - а после резко, быстро и даже без намека на лишнюю нежность, принялась опаивать ее смесью протрезвляющих зелий и виски, бормотать целительные заклятья над растянутой лодыжкой, докрасна растирать кожу с силой равной попытке свежевания, только чтобы размазать по ней лечебную мазь, издавливать синяки и прикладывать к ним смрадные компрессы, чья вонь, в ведьминой занятости, постепенно рассеяла обморочную пелену перед девичьими глазами. - Даже не спросишь, как я себя чувствую? - Проворчала гриффиндорка, когда очередное неосторожное движение едва не заставило ее вскрикнуть. - Полагаю, следовало бы, однако и без того видно, что паршиво. - Отчёты тут совершенно не при чем. Это участие. Забота. - О, нет, глупая зверушка. Забота - это та штука, с помощью которой люди мешают друг другу умереть во всевозможных мучениях. - С мрачной улыбкой фыркнула ведьма, чуть смягчившись, и Гермиона подумала, что в своей совершенной нетрактуемости ее опекнуше каким-то образом удавалось смеяться над тем, что прочие сочли бы грубостью и злиться от того, что казалось вежливым всем остальным. Украдкой она разглядывала ее. Беллатрикс сидела на коленях, и в этом положении совсем едва возвышалась над подлокотниками кресла, но все равно, охваченная одновременно светом от люстр и молний, казалась волшебнице ужасно высокой, почти огромной. - Куда ты дела ту мазь, что я тебе оставила? - Вдруг спросила она. - Вылила в ванную. - Машинально соврала волшебница. - Значит, мы закончили. Отдохни, и будь готова к тому, что когда ты протрезвеешь, заболит ещё сильнее. Это дерьмо, оглушает: ни боли, ни удовольствия, ни мыслей. Удивительно, что ты даже под ним умудряешься брюзжать. Я закажу ещё лекарств из бристольской аптеки, но погода не лётная и едва ли они придут раньше чем к ужину. Сказав это, в глухом, прощальном молчании Беллатрикс принялась подбирать остатки своих сокровищ и стоило только последней ее баночке взмыть с пола, ветер за стенами дома утроил свой свист. Синяки Гермионы пронзила новая боль, тупой, пульс, бьющий под ритм крови. Под вой ветра, так похожий на волчий вой остаться с ним один на один, прокручивать в голове каждый шаг, сделанный на Косой Аллее, сдерживать слезы, боясь, что заплакав не получиться остановиться... Да, - поняла вдруг гриффиндорка, - она боялась гроз. Ведьма готовилась уйти, она уже подошла к воспитаннице, чтобы на прощание, как собаку по загривку, потрепать по волосам, и отвернуться, но та схватила ее руку и выпалила: - Постой!.. Подожди здесь пока зелья придут. - В поисках оправдания ее взгляд пробежал по комнате: столкнулся со шкафами, кроватью, дверью в ванную, стопкой книг, чей смысл девушка едва ли могла сейчас понять, и наконец упал на деревянную шкатулку, в которой с недавних пор лежала уже до противного осточертевшая ей колода карт. - Давай сыграем. Молчание - всего лишь на миг но такой длинный зависло в воздухе, и наконец снизу вверх девушка увидела, как женские губы трогает улыбка. - Может и останусь. Ее длинные пальцы огладили края деревянной крышки, резким движением отбросили ее назад и, как волчок, взвихрились в воздухе вперемешку с рубахами карт. Невольно Гермиона оказалась завороженной этим им и ведущей его чередой ниточек-вен на женских пястях. Она смотрела на ведьму с восторгом и знала, что та видит и понимает ее взгляд, но отчего-то молчит. Только когда раскат грома заставил их обеих встрепенуться, Беллатрикс заговорила, и девушке показалось, что в ее звучном голосе прозвучала ее собственная радость. Все так же за окном громыхал дождь и оконное стекло размывали его длинные, холодные струи. Из раза в раз проигрывая опекунше, Гермиона в полглаза следила, за тем как они, одна за одной проглатывая друг друга и оставляя на стекле водяные дорожки, катятся вниз. Странно, почти фантастически, было то что, пока они, тёмно-серые, замывали поместные леса и стены, в комнате горел мягкий, жёлтый свет, и, пусть за окном бесновала буря а желудок сворачивался от тошноты, пусть даже в одной только сорочке, девушка чувствовала, что ей было по-детски, почти до постыдного спокойно.

***

- Я выгляжу глупо. - Чу́дно, ведь все это есть ни что иное, как одна кромешная глупость. - Это не глупость, а клоунада. Чистой воды фарс. - Так разве есть повод хныкать, если тебе доверили в нем главную роль? Будь паинькой, и представление пройдет на ура. Взвихрились страницы газет, зашелестели шепотки, люди получили врага, которого так страждали и этот разговор между делом случился всего час назад, в самом начале приема во славу первой реддловской победы, и с того момента, как отзвучали последние его слова, поместье полностью заполонили гости. Они захватили дом без остатка, тот, одетый в маскарадный костюм из света и музыки и запахов самых разных пород и мастей, целиком и полностью был принесен им в жертву, от блестящих полов, до высоких потолков, и даже гостевые спальни распахнули свои двери на тот случай, если бы кому-то взбрело в голову заночевать у четы Лестрейндж. Из всех оккупантов Гермиона знала лишь некоторых: пожирателей смерти и своих бывших однокашников. Те тоже знали ее, но в благочестивом притворстве наперебой просили Беллатрикс и ее мужа представить их племяннице. Девушка терпела это, как и то что в отсутствие опекунов люди, не стесняясь, изъедали ее любопытными взглядами. Пусть теперь ее кровь была чище чем у каждого из этих людей, она никогда не чувствовала себя настолько грязной: зверушка, вещь, малыш корги с повязанным на хвост бантиком - такой она была и такой ее видели. От этого ей хотелось блевать. Бессильная ярость была худшей из всех. Однако, девушка отвечала на вежливые приветствия улыбками, вежливыми не в меньшей степени. "Девица Блэк", - так звал ее бомонд, растягивая рты в подобострастных улыбках. "Возникшая из ниткуда наследница миллионов и миллиардов малфоевских благ", - это было то, что вслух он сказать не смел. Однако, в тайне ото всех, вопреки омерзению и позерству Гермиона всем сердцем радовалась наступлению этого дня. На утро после протеста Беллатрикс огласила ей содержание короткой записки, объявив, что из всех членов Наследия только пятеро были достаточно глупы, чтобы получить серьезные увечья, а все прочие отделались теми же синяками и царапинами, что и ее воспитанница. Текст был выверен, сух, и к тому же полон ведьминых парафразов, но почерк, что едва просвечивался через пергамент, говорил больше любых, даже самых опасных слов. Кривой и утопающий в обилие клякс, он принадлежал не Невиллу, а Рону, и вкупе со словами, что Реддл бросил во время аудиенции, значил, что глава Наследия был слишком слаб, чтобы писать собственной рукой. Два дня, прожитых под гнетом суетных приготовлений, Гермиона казалось самой себе канатоходцем, зависшим на высоте в сотни миль: по одну ее сторону были клятвы в верности, а с другой Невилл - израненный, истоптанный, больной, и стоящий на границе между жизнью и, - девушка боялась этих слов, и потому твердила их с двойным остервенением, - смертью, смертью, смертью по ее вине. Она шла по верёвке между двумя пропастями, но в глубине души знала, что решение уже было принято, и потому молила, о скором начале приема, чтобы прыгнуть. Пока ведьма и ее муж были заняты беспорядочным пьянством в преддверии вечера, она изучила все карты, что сумела найти. В магической Британии было всего три заброшенные фабрики - северная - Вингет, где когда-то делали волшебные палочки, и две на западных - алхимическая Оксирод и металлургическая Алетрум. Фабрика алхимиков была ограждена на многие и многие мили: испарения старых зелий были слишком опасны, чтобы дышать ими, но и слишком далеки от городов, чтобы мешать работникам министерства спокойно спать ночами, а от Вингет не осталось и камня с того дня, как ее рабочие восстали первым послевоевоенным бунтом, это значило, что база Наследия Поттера находилась на Алетруме. Наконец, когда жеманные смешки полностью вытеснили тишину поместья, волшебница решила - время пришло. Быстрым шагом, она принялась вихлять по путаным коридорам, ведущим к ведьминому кабинету. План ее был прост и жалок. Барьер вокруг дома не пропускал чужих, совы проверялись и перепроверялись по многу раз, и потому ее единственным шансом была Аталь: девушка знала, что она, помимо прочего, служила в поместье и посыльной. Ее нужно было лишь призвать. Благо, Гермиона знала и о том, что для этого, в поместье пользовались серебрянными колокольчиками, один из которых покоился в недрах стола Беллатрикс. Будто надеясь, сбить со следа неких невидимых ищеек, волшебница выбрала для себя самый длинный путь из всех, но стоило ей дойти до коридора с семейными портретами, напрямую ведущего в ведьмин кабинет, собаки обрели плоть - за одной из многочисленных дверей раздался шум. Гермиона нырнула в тень всего за миг, до того, как та распахнулась, и темный закуток кишечника-коридора в одно мгновение скрыл ее от чужих глаз, позволяя при том видеть, что творилось в свете люстр: там черным силуэтом зависла двойная тень и зазвучали голоса - мужской, грубый, дотошно правильный, но полный каких-то чудных неанглийских интонаций, и - женский, как насилу извлечённый из гортани. - А вот и она. - Алекто. В едва читаемой тени она водила пальцем по последнему и самому новому портрету в коридоре. - Твоя работа? - Долохов - пусть в нечитаемом силуэте нельзя было различить ничего, кроме рук, недвусмысленно водящих по тощим бедрам мисс Кэрроу, Гермиона готова была поклясться в этом. Слишком много в его голосе, будто пришедшем из какого-то давнего, кошмарного сна, напоминало ей только о тупом, обреченном ужасе. - Чья ещё? - Хороша. - Девчонка или полотно? - Полотно. - Неверник. - Полотно. А девка... Кого-то она мне напоминает. Не папашу. И не тётку. От нее только взгляд, зато какой!.. Та же оторва, а? - Та же сука. Все молчит, смотрит прямо в глаза, злобно, как волчонок... Амикус ей благоволит, а я... Не знаю я. Не знаю... Папаша ее ведь... Да, и сама она столько лет моталась за Дамблдором да за тем очкастым сучонком... А теперь, после того что милая тетушка с ней сделала, так легко к ней на шею бросается. Не верю я, что так бывает. Из-за наследства разве что, но... Долохов помолчал. Его руки замерли, а лицо, прежде слитое с жидкими волосами Алекто устремилось вперед, к портрету. - И правильно. Ничему не верь - целее будешь. А вот довериться рискни, - заговорил он после долгой паузы, - Бэлла знает, что делает. Она нужна девчонке, девчонка ей. Неважно, денег ради, или рода, или ещё чего-нибудь. Она за своих, глотку перегрызет, а эта девка теперь ее, хотим мы того, или нет. Одновременно с этими словами что-то глухо впечаталось в стену и по комнате эхом разнесся протяжный, громкий стон. - Ты как? - Обеспокоенно спросил мужчина, и гриффиндорка стиснула зубы, чтобы не закричать от злости. Она должна была спешить, и последним, что волновало ее, была мисс Кэрроу и ее похмелье. - Дерьмово, мать твою! Помоги мне встать. Да, вот так. Чтоб его, чтоб ее и всю ее семейку! Пошли вниз. Мне нужно выпить. Уж точно сильнее чем потрахаться. - Будто бы у тебя одно не идёт за другим. - Хохотнул Долохов, но поздно: в коридоре уже завис столп дыма, и ведьма исчезла. Мужчина чертыхнулся, быстрым шагом направился к лестнице, и очень скоро исчез, а Гермиона выскочила из своего укрытия. Она промчалась к ведьминому кабинету за минуты. За его дверью не было слышно ни звука, в замочной скважине густела тьма, и укутав руку подолом, как прихваткой, чтобы не оставить следов, девушка покрутила ручку - та поддалась. Вся трепеща, Гермиона вошла в комнату захлопнула дверь, огляделась в поисках ключа, но не найдя его, на цыпочках подкралась к столу, и потянула на себя один из его ящиков. Ее глаза быстро привыкли в темноте и она увидела, что там было ничего кроме горы хлама: обрывков пергамента, вырезок из газет и листов календаря. От страха путались и пальцы, и мысли. В любой миг, дверь могла открыться. В коридоре слышался шум, но кто создал его - люди или портреты, волшебница не знала. Один ящик, второй, третий. Девичий взгляд судорожно оббежал каждый из них. Вдруг - слабый отблеск из самых недр стола, трусливый и быстрый, как глаза какого-то зверька. Через ткань подола Гермиона вытащила его сосредоточие, но, это были всего лишь карманные часы. Они зычно тикали, и их ритмичный бой, будто становился громче с каждой долей. Удар, удар, ещё удар, пульс венок на висках. Десять часов тридцать шесть минут - кто знал, когда ее могут хватиться. Девушка отскочила от стола, пружинистыми шагами изграфила комнату, осмотрела полки многочисленных шкафов, и внезапно увидела среди полупустых бутылок палочку, совсем недавно побывавшую в ее руках. Не веря, она схватила, и теплая, слишком большая для ее кистей рукоять, будто уверяя в своей действительности, ответно вжалась ей в ладонь. - Акцио колокольчик. - Ничего. Только шипящие искры посыпались на ковер. - Акцио! Акцио! - Снова впустую, а бой часов, казалось, уже слился с боем сердца. - Акцио!.. Прошу... Прошу! - Шептала Гермиона, словно палочка могла её услышать. Впрочем, даже если и могла, она оставалась безучастной. Ее тепло стало почти котельным. Казалось, пройдет всего миг и рельефная рукоятка прожжет девичью ладонь до костей. Закричать от отчаянья Гермионе мешал только страх. Со всей злостью она отбросила палочку от себя и, та плавно проехав по кипе бумаг, с негромким стуком упала на пушистый ковер. Ещё один быстрый взгляд, тиканье часов, голоса и стук в окно. Гермиона инстинктивно обернулась на него - это была сова. Ее силуэт легко читался в черном пятне за шторами. Девушка распахнула их, дернула оконную ручку на себя, чтобы звук не привлек в комнату людей. За стеклом, как и вокруг дома, была невидимая преграда - предосторожность на тот случай, если новоявленная мисс Блэк не выдержит своей роли - но сова легко преодолела ее и в уселась на стол, с разлета сбив на пол целую гору бумаги. Та упала прямо на ведьмину палочку, на том месте где она лежала, обнажила темное дерево стола - и Гермиона едва сдержалась от того, чтобы расцеловать нерадивую птицу: там, на ее посадочной полосе лежал серебряный колокольчик. Девушка схватила его, зазвонила и всего через миг в сопровождении хлопка в комнате появилась Аталь. - Добрый вечер, госпожа. - Чинно поздоровалась она, ничуть не удивлённая ни бардаку, ни темноте, ни безумному виду своей бледной, взбудораженный госпожи. - Здравствуй. - На выдохе кивнула Гермиона, и, с трудом обретя над собой контроль, горделиво вздернула подбородок вверх. Даже перед домовой эльфийкой, она не смела выдать и десятой доли своего страха. - Ты, думаю, заметила, что твоя хозяйка сегодня очень занята. Так вот, - роптание за дверью усилилось. Прислушавшись, девушка сжала губы в тонкую нить - ей понадобилось все ее самообладание, чтобы сохранить лицо непроницаемым. В коридорной тишине ещё совсем далёко, но уже неумолимо громко звучали голоса. - Она велела передать тебе поручение. - Продолжила Гермиона чуть тише. - Ты помнишь, ту мазь, что принесла мне в подарок? Ты должна спуститься в кладовую и найти там такую же или похожую. И другие лекарства, ты же говорила, что разбираешься в зельях. Отлей по немногу из каждого в какую-нибудь ненужную посуду и отнеси на Алетрум. - Знаешь, где это? - Эльфийка утвердительно кивнула. Ей несвойственно было задавать вопросов. - Ты должна трансгрессировать туда, оставить зелья и уйти. Даже если увидишь кого-нибудь - молчи, ни единого слова, ты поняла меня? - Говоря, девушка сделала вид, что добирает воздух, и оглядела Аталь из под полузакрытых век. В ее больших наивных глазах было то же подобострастие, что и всегда. Во славу Мерлина, она не заметила лжи. А разговор в коридоре набрал силу - ведущие его приближались к двери. Одним из них был Финеас Найджелус Блэк. Волшебница узнала его по звучному, скрипучему голосу, но второй своим молчанием, оставлял ей только догадки, от которых дрожали горло, а руки судорожно перебирали складки платья. - И не говори об этом своей хозяйкой, даже если она спросит, где ты была. Это ее приказ, она помнит о нем. - Конечно, госпожа. - А потом, утром, как можно раньше, приходи ко мне в комнату, и расскажи, как все прошло. Один из людей за дверью затих, другой последовал его примеру. Они прислушивались. Гермиона отвернулась к столу, тихо вытащила из под бумажных завалов перо и, обмакнув его в чернила, написала на старом листке календаря: "Для всех шестерых". Эту записку она сунула записку Аталь, прошипела: "Отнеси и ее, - и эльфийка покорно кивнула: - Хорошо, госпожа. Ее голос, как всегда, был тих, но за дверью кабинета замаячила полоса света. - Иди! - Вскрикнула Гермиона, и стоило только эльфийке раствориться в дыму, ниточка света расширилась, будто прорвавшись по швам, и за чертой света и тени взгляд Гермионы столкнулся с округлившимися глазами Малфоя. - Что ты тут делала? - Медленно спросил он, беспойно вертя в руке палочку, словно бы та никак не могла как следует улечься в его руке. - Ничего. - Через силу пожала плечами Гермиона. Она замерла, окоченев. Как спасательный трос, ее ладонь мертвой хваткой сжала колокольчик, и его серебряные бока отбросили на ботинки юноши плеяду юрких солнечных зайчиков. - Я шла в бальную залу, услышала шум, и зашла впустить сову. - Врешь. - Отрезал Малфой, и волшебнице показалось, что его грудь содрогнулась. - Ты говорила с кем-то. Просила принести лекарства в Алетрум. Не знаю, зачем тебе это надо, но!.. - Ладно. Хорошо, ты прав. Но это был приказ твоей тетки, я должна была передать его и... - Врешь! Испугавшись крика, сова вспорхнула со стола и улетела прочь, а пальцы волшебницы разжались. Серебряный колокольчик упал на пол, но ковер заглушил его звон. Сглотнув тугой ком, гриффиндока заговорила: - Драко... - Голос ее трепетал так же сильно, как и руки. - Не говори об этом, или... Юноша скрипнул зубами в попытке нагло усмехнуться, при том, изо всех сил сжимая и разжимая кулаки. Он будто не знал, бежать или броситься в бой. - А иначе что? - Спросил он с вызовом, - Позовешь мамочку? - и ответил сам себе, - Ах, да, я забыл, ты не знаешь даже, как ее зовут. Злость клокочущим варевом прилила к девичьему затылку, туда, где продолговатый мозг переходил в задний, но она молча стерпела эту ложь. - Или шестеро человек умрут. - Заговорила она вкрадчиво и умоляюще. - Я прошу тебя... Дело не в верности, я делаю все, что мне приказывает Темный Лорд... - Заткнись! Не мешай мне думать! - Взвизгнул Малфой, и тут же, вздрогнул, будто ощетинившись, замер и заговорил в полголоса: - Ты передала лекарства нашим врагам и думаешь, что я не скажу об этом? - Нет! Нет, но я!.. Я не знаю, что думать! Да, допустим, ты расскажешь, что видел и я буду наказана. Хорошо, это справедливо. Я переживу круциатус, переживу что угодно, но дело не только во мне! От этого зависят человеческие жизни, от тебя зависят! Разве, это все так просто: союзники, враги, да, даже если так! Эти люди ведь не всегда был нашими - Девушка произнесла это слово чуть громче остальных, больше не скрывая надрыва, - врагами! Ты разве не помнишь, как украл у Невилла напоминалку, как делал на четвертом курсе те дурацкие значки?.. Разве ты сможешь взять и перечеркнуть это все? - Заткнись!.. Замолчи! Мне плевать! - Нет, не плевать! Ты не такой, я знаю! Гарри рассказывал мне! Ты не можешь убить стольких людей, а именно это ты и сделаешь, если расскажешь! Захлопнулись ящики стола - комнату наполнили шальные порывы ветра и вместе с ними, как животная шерсть, взметнулись вверх волосы. Малфой колдовал, не отдавая себе в этом отчета. Гермиона подскочила к нему, обеими руками обеими руками стиснула его плечи. В ответ на прикосновение юноша отшатнулся, с отвращением искривил рот, но он не отнял рук, а девушка не разжала своих, безостановочно и умоляюще вглядываясь в серые глаза. В них кипел страх. И слезы. - Да что ты знаешь?! - Знаю что ты даже магглу не смог убить! "Мою мать". - Да закрой ты свой поганый рот!! - Забыв об осторожности, заорал парень. - Он все равно узнает! Он знает обо всем! Он убьет меня, если не скажу! - Тогда подумай, что будет со мной, если скажешь! Со всеми нами! Разве ты сможешь с этим жить?! - Да пошла ты! Пошли твои речи! - Это не мои речи! Это речи твоих друзей, твоей матери! Подумай, разве она хотела, чтобы ты стал убийцей?! - Моя мать была идиоткой! - Проревел Малфой, и по его щекам, отражая боками свет коридора, побежали крупные слезы. - Если бы не тетя, она сдохла бы вместе с отцом! Что ты вообще о ней знаешь?! Ты хоть понимаешь, что значит это слово, "мать"?! Хотя, откуда тебе знать ты, выродок?! Твоя мамаша предпочла отдать тебя магглам, сразу как высрала! Ветер крепчал. Он подхватил обрывки пергамента, увлек их за собой вверх. Их шелест поднял такой гвалт, что от него виски будто бы славили тисками. От какофонии вокруг девушке хотелось визжать. А палочка Беллатрикс лежала всего в футе от стола, под бумагами, и достаточно было всего нескольких шагов, чтобы дотянуться до нее. Глубокий вдох. Судорожное биение сердца. - Я понимаю. Медленно, в страхе сделать слишком резкое движение, она отпустила руки юноши и отошла назад, смиренно опустив глаза в пол - выдрессированное движение, уже давно ставшее гвоздем ее репертуара. Лишь самым их краем ей удалось уловить, как по лицу парня пробежала тень недоверия. Вихрь чуть успокоился. Гермиона заговорила снова: - Я правда... Я правда знаю, каково тебе. - Ещё один шажок: если оттолкнуться с нужной силой и упасть на одно колено, как в шпагате - расстояние, достаточное, чтобы схватить палочку. Только бы Малфой хоть на миг поверил новоявленной кузине! - Ты прав. Можешь вызвать его. Я не буду ничего отрицать. Парень выпрямил спину, пристально взглянул на гриффиндорку, и, механически поднеся руку к щеке, она сделала вид, что утирает слезу, и примерилась для падения. Только тогда, не спуская с нее подозрительных глаз, юноша попытался закатать рукав фрака, но плотная ткань плохо поддавалась непослушным пальцам. Гриффиндорка стояла, выжидая. Внутри нее все кипело от возбужденного, адренолинового страха. "Давай, - мысленно умоляла она, - Посмотри вниз". На взводе, юноша невольно выпустил из палочки новое заклятье. Оно прожгло ковер, тут же затлело, и ветер рассеял в воздухе едкий запах дыма. - По-твоему, я могу просто взять и испариться, если ты моргнешь? - Заткнись! Иначе я не буду его дожидаться, и сам!.. Закусив губу, Малфой снова дёрнул рукав - ничего. Он был зол, рассредоточен, пытаясь уследить сразу за всем, - и Гермиона решилась. Она рухнула вниз, под бумагами нащупала палочку, и завопила: - Экспелиармус! Малфою понадобился всего миг, чтобы встать в боевую стойку и выбросить щит. Беллатрикс хорошо натаскала его. Сверкнул синий всполох, в ту же секунду волшебница вскочила на ноги. - Баубиллиус! - Депульсо! Ровно на середине комнаты две вспышки рикошетом отлетели к стенам. Охваченный вспышками, кабинет почти сравнялся по свету с коридором: лучи заклятий загорались, гасли и сменялись на новые. С визгливым свистом палочка Беллатрикс рассекала воздух. Ее скорость была немыслимой, чудовищной. Казалось, что это она управляет девичьей рукой, а не наоборот. Сверкнули ее обездвиживающие чары, но Малфой выверено блокировал их и в сопровождении его команды: "Ваддивази!", - к Гермионе метнулся рой потрёпанных книг. Их корешки царапали голени и плечи, форзацы глухо впечатывались в бедра и живот, лишь некоторые пролетели вхолостую и, ударившись о стены, рассыпались на пачки страниц, но, сдержав крик, Гермиона вскинула руку вверх. Боль распалила ярость, и палочка счастливо откликнулась на нее - одна за другой книги и кометы-заклятья помчались обратно. Малфой едва успевал защищаться. И впрямь, это, похоже, было его первое настоящее сражение. - Эверте Статум!! - Рявкнула девушка. Заклинание просвистело в воздухе так быстро, что парень не успел увильнуть от него, и то ударило его прямо в грудь. В один миг ветер затих, будто его и вовсе никогда не было. Волшебница подскочила к юноше, вскрикнула: "Обливиейт" - , и из ведьминой палочки выплыл поток голубого света. Он заполз Малфою в нос, уши, рот, жадно ловяший воздух. Только тогда, вся дрожа, Гермиона выдохнула. Ее сердце билось шестнадцатым и казалось, готово было выскочить из груди, а парень перед ней растерянно озирался по сторонам. Сработало. Ведьмина палочка заискрилась в ее руках маленьким победным салютом. Пока Малфой приходил в себя, волшебница починила и суетно распихала по местам выпавшие книги, закрыла ящики, но ее передышка продлилась лишь пару секунд - комнату наполнил смог, и из него, запустив руку в тяжёлые, блестящие волосы, выступила Беллатрикс. - И что же вы двое тут вытворяете, а? - Промурлыкала она, легко вырвав палочку из рук воспитанницы и внимательно, будто взвешивая, примерившись к ее рукояти. В романтичной полутьме ее взгляд прошёлся по всей площади кабинета, лишь слегка скользнув по измятым костюмам золотых детишек, но и этого ей оказалось достаточно. - Драко? - Я... Я не знаю... Я ничего не делал! Это она!.. - Забормотал Малфой, панически мотая головой, и ведьма, недовольно цокнула языком. - Поди прочь. Юноша повиновался. Громкий хлопок, и Гермиона осталась с опекуншей один на один. Она застыла, боясь пошевелиться, будто даже самое случайное движение могло выдать клокочущий внутри нее страх, но Беллатрикс и так почуяла его. - Не прячь глаза, дитя. - Медленно, растягивая и смакуя каждый звук, уверила она. - Мамочка ни за что не обидит своего маленького питомца без должной причины. - Эти слова зависли в сухом воздухе и тут же рассыпались в пыль: женщина прищурилась, - Или ты полагаешь, что она у меня есть? Ведьма была пьяна. Ее движения стали тяжелее и развязней, чем обычно, но в странно углубившихся, тонких, как паутинка, морщинках и вкрадчивом голосе ещё читалась угрожающая, опасная трезвость. - Разве, это мне решать? Пожирательница смерти одобрительно кивнула, и резко отвернулась к окну. Носок ее туфли случайно, а, быть может, намеренно пинком отправил серебряный колокольчик под стол. Одним щелчком она заставила часы умолкнуть и тут же в стекльном отражении замелькали, тусклые образы - приори инакататем. Комнату охватила тишина Сердце Гермионы взмыло вверх, и трепетно забилось где-то в горле, не давая даже вдохнуть как следует, но вдруг в воздухе оползнем загрохотал грубый, лающий смех. Беллатрикс отдалась ему, круто изогнула спину, и небрежно крашеная проседь ее волос взмыла вверх, и, на миг зависнув в воздухе, рухнула ей на грудь. Она, густая и спутанная оставила от ведьминого лица одни только очертания: острый подбородок, контур губ и пронзительный взгляд. От него по телу Гермионы будто бегали колкие, зловещие искры, и она, наэлектризованная не смела даже украдкой ответить на него. Но наконец, женщина заговорила: "Всего-то? Какая глупость. Неужели, я похожа на ту, кого разозлит детская склока?" - и воздух прорвал гортань. - Выходит, ты не злишься?.. - Полным неверия голосом пролепетала девушка. - Может и стоило бы. - Мрачно фыркнула Беллатрикс. - Меня сплавили замуж из-за подобного баловства, так отчего бы не отыграться на тебе? Устроим ещё одно празднество до того претенциозной этого, что ты, бедняжка, начнёшь сомневаться, кто ты в нем, причина или объект интерьера. Так много людей, подарков слов. Самодовольные свахи будут нахваливать твое платье, а ты мечтать, чтобы их кровь попортила его. Быть может, сосватать тебя за Драко? У вас были бы красивые дети... Дети. Или ребенок, быть может Хотела бы я знать. А, впрочем, тебе следовало бы заткнуть меня ещё на середине. О, Мерлин, что я несу! - Расхохоталась она, и в ее смехе зазвенело глухое эхо каких-то скомканных, удушенных чувств. - Конечно, семья Гринграсс ведь тебе этого не простит. - Робко сказала волшебница, чувствуя, что должна сказать именно это. Беллатрикс резко вскинула на нее глаза и метнувшаяся к губам рука, выдала, как благодарна она была за эту фальш. - Нет. - Сказала женщина, и одном этом слове прозвучало столько боли, нежности, сомнения - чувств, которые, казалось, просто не могли уместиться в трёх жалких буквах, что Гермионе вдруг захотелось утешить ее, откинуть волосы назад, на спину и, глядя прямо прямо в лицо, сказать, - что? - она не знала и сама. - В смысле, нет? - Только это и смогло выдавить ее дрогнувшее горло. - Нет, ты выглядишь не глупо. На самом деле глуп здесь только этот грёбаный водевиль... Что-то щёлкнуло в девичьей голове. - А все равно, это как будто сердце вырывают из груди. Но ты же и так знаешь. - Она не знала, что за сила велела ей говорить, но вопреки здравому смыслу эти слова мстительно и искренне сорвались с ее губ. Снова короткий смешок, глоток из бутылки на полке, и тут же комнату объял дым, и охваченная им, Гермиона вдруг почувствовала, как чужие ладони мягко, но прочно обхватили ее щеки. Пахнуло горьким, крепким алкоголем, миг - и она упёрлась взглядом в ведьмины ключицы, увидела, как плясал на них неяркий коридорный свет и как загорались от него глаза ее кулона-ворона. Ничего предрассудительного, почти ничего необычного, но даже сквозь перчатки жар женских рук коснулся ее лица, и то откликнулось на него настолько глупой и бессмысленной краской, что девушке захотелось опустить голову настолько низко, что кончик носа образовал бы с полом перпендикуляр, однако вместо этого она лишь схватила ведьму за локти, неосознанно, инстинктивно, но не оттолкнула. В ответ та несколько раз от челюсти к уху и обратно провела большим пальцем по щеке воспитанницы, будто успокаивая ее страх. Вопреки стыду Гермиона подняла на опекуншу глаза, приоткрыла рот, чтобы сказать что-то, о чем не думала ни секунды, но не успела. Женские губы коснулись ее лба быстрым, родительским поцелуем; кожей она почувствовала его трепет, тот передался ей как импульсом и она тоже слабо содрогнулась. Ее едва подконтрольные руки скользнули вверх, замерли, до дрожи впившись ведьмины запястья... Всего на миг. - Да, - твердо подтвердила Беллатрикс, и это слово сухой коркой губ царапнуло девичью кожу, - знаю. Гермиона сжала ее руки сильней, она до сих пор не сомкнула губ, но ком в глотке не дал выдавить ни слова. Однако, женщина легко освободилась от ее хватки, и весело улыбнулась: - Пойдем вниз. Стоит взглянуть на то пиршество Вакха, что там твориться, прежде, чем оно перерастет в оргию.

***

Бальная зала была огромна. Ее музыка, свет и апломб лились, будто бы, сразу отовсюду и во все стороны. С высоты ее лестниц крохотным казалось все, даже люди, и от этой колоссальной панорамы Гермионы закружилась голова. Ведьма растворилась в черном смоге, едва дав ей опомниться. Она не оставила о себе даже напоминания, кроме жарящего пульса там, где ее губы коснулись девичьего лба, и теперь, предоставленная сама себе, Гермиона была в бальной зале. Она цеплялась за перила, глубоко дышала воздухом, полным амбре непомерно дорогих парфюмов, ловила на себе десятки и сотни взглядов. Ей казалось, что вот-вот у нее подогнуться колени и она упадет прямо в звон бокалов, смех, рокот голосов. У нее с трудом получалось побороть желание в соответствии со своим статусом по-собачьи высунуть язык. Она твердила себе, что нельзя показывать страха, и старательно выпрямляла все норовящую согнуться спину. Играл вальс. Пытаясь отвлечься от тревожного зуда вверху живота, девушка наблюдала за пёстрыми парами, кружащими в нем, и от их вида у нее ещё сильнее рябило в глазах. По большей части пол истаптывали богатые наследники, наподобие ей. В сложных фигурах и па они знакомились со своими будущими супругами, но их отцы и матери, старшие пожиратели смерти, толпились у столиков с напитками и едва заметно обхаживали друг-друга им одним понятными ритуалами. И впрямь, - с обречённым ехидством отметила Гермиона, - этот парад кокетства, ознаменованый отпечатками помад на салфетках, отблесками игривых улыбок в уголках губ и по-особому склоненными головами, грозил перерасти в оргию. Однако, наконец, выровняв дыхание, она стиснула зубы в вежливой улыбке и спустилась вниз. Люди взглядами проследили за этим спуском. Мысли об Аталь не отпускали волшебницу, и чтобы хоть на миг забыть о них, она принялась считать опустошенные бокалы, дойдя до сотни, учитывая каждый второй, а до двух - каждый пятый, но это быстро наскучило ей, и она принялась разбивать вышедшие числа на двойки и тройки, извлекать из них квадратные корни и высчитывать логарифмы, что, впрочем, тоже, не заняло ее настолько, чтобы забыть о смутном чувстве опасности, что вместе с духами клубился вокруг поместных гостей. Спустя время из дальнего конца зала ей отсалютовал Амикус Кэрроу, и почти обрадованная этой встрече, она поспешила к нему. Тот стоял у широкого арочного окна в компании Долохова и своей сестры, и, если первый хотя бы пытался изобразить истому, то Алекто одновременно и пила и курила, заполняя воздух своим флуорисцентно-зеленым дымом, а подоконник пустыми рюмками. Вид у нее был неважный: появились круги под глазами, отеки, будто она не спала несколько ночей, но все равно, опираясь о плечо брата, она без умолку болтала о нарядах своих безвкусных подруг. - Добрый вечер. - Поздоровалась Гермиона. Амикус ответил тем же, Алекто кивнула, а Долохов, как будто даже не заметив прибавления в их маленькой компании, продолжил лениво следить за ходом мазурки. - Вам лучше? - Спросила волшебница мистера Кэрроу. Пусть на лице его не было ни следа от столпа ее искр, она чувствовала, что ей следовало извиниться. - Более чем. - Откликнулся мужчина, и Алекто злостно хмыкнула. Тут музыка сменилась: комнату наполнили звуки кадриля. - Что насчёт танца, Алекто? - Бросил Долохов, и его голос пронесся по комнате волной плотного, звучного эхо. - Не сегодня. Лучше пригласи мадмуазель Блэк. - Качнула головой Алекто. - Ох, посмотрите-ка, как интересно лежит пепел. Он похож облака, не правда ли? И вверху, и внизу, везде задымлено! Это так символично... Она была пьяна настолько, что даже не замечала этого. - Увы. - Откликнулся Долохов, широкой ладонью отмахиваясь от сигаретного смога. - Мы не знакомы официально. - Он сделал на последнем слове недвусмысленное ударение, и Гермионе с трудом удалось сохранить на губах светскую улыбку. Она знала, кому убийца ее матери предназначил этот чуть слышный акцент. Амикус Кэрроу поспешил исправить ситуацию. - Гермиона, это Антонин Долохов. Тони, это Гермиона Джинн Блэк. - Поочередно представил он. На миг девушке показалось, что Долохов нахмурился, будто пытаясь вспомнить что-то, но это выражение исчезло, стоило ему только жеманно коснуться губами её руки. Вдруг Алекто встрепенулась. - Я все же не против танца. - Сказала она. - С чего бы это? - С нескрываемой насмешкой фыркнул Долохов. Ответом ему послужил разгневанный и испуганный взгляд. Амикус предложил сестре руку и вместе они растворились в толпе. Пожиратель смерти мрачно усмехнулся и одной рукой, оперевшись на подоконник устремил взгляд вперёд, на лестницу. По ней неторопливо спускался Темный Лорд. Вне полумрака тронной залы, охваченный светом, он мало походил на человека: чешуйчатая кожу туго обтягивала его кривой череп, зубы, приоткрытые улыбкой, были острее и длиннее человеческих, а красно-черные исполовиненые длинными зрачками глаза не смыкались: им довольно было прозрачных змеиных век, и человеческие нависали над ними сухими ошметками кожи. - Здравствуй, Гермиона. Твоя опекунша устроила чудесный прием, не находишь? - Улыбнулся Темный Лорд, и Гермиону охватил кислый запах гнили. Не удостоенный приветствия, Долохов сухо кивнул: "Мой Лорд", - и, по едва заметному мановению реддловской кисти, исчез. - Он прекрасен, мой лорд, но мне не с чем его сравнить. - Призналась Гермиона. В оконном отражении она заметила, как ее лицо исказилось от ужаса, но Лорд Волдеморт не увидел этого, глядя, как в уличной тьме, как штрихи на негативах, луч за лучом проявлялись нечёткие и мерцающие звёзды. . - Конечно. Однако, даже со временем, когда ты повидаешь тысячи таких же празднеств, эта красота останется непревзойденным. Так было всегда, праздники твоего дома были лучшими из всех. Мне иногда доводилось быть на них гостем. Я даже был приглашен на свадьбу твоих опекунов. Полагаю, это было единственное торжество, что Бэлла соизволила посетить за многие, многие годы. Тогда, мы были почти незнакомы, и я признать, я был поражен ее скепсисом. А теперь, только взгляни, она и сама устраивает приемы не хуже! И впрямь, ты изменила ее. - Не думаю, что в этом, - тщательно подбирая слова откликнулась Гермиона, и ее рука неловко очертила в воздухе полукруг, - есть хоть толика моей заслуги, мой лорд. - Однако, тем не менее, смею отметить, что Бэлла очень привязана к тебе. До того, что не желает расставаться с тобой даже на пару недель. - Произнес Реддл, и почувствовав удивление девушки, учтиво поинтересовался: - А разве она не говорила тебе? - С ее губ слетело уже ставшее рефлексом: "Нет, мой лорд". Тогда мужчина заговорил: - Скажи, как ты смотришь на то, чтобы сопроводить Бэллу в поездке во Францию? Я готов дать свое согласие в любой миг, но решающее слово должно остаться за тобой. Ты многое вынесла, и смена обстановки, полагаю, пойдет тебе на пользу, но не будет ли это слишком? Видишь ли, вы будете там, преследуя политические цели. Бэлла должна послужить послом для французских фей. Ты, конечно же, знаешь, что... - Слово их правителей стоит больше, чем всех французских волшебников вместе взятых. - Закончила Гермиона. Реддл благосклонно кивнул, и она, раздумывая, тоже обратила взгляд к холодным, далёким звёздам. Видели ли их там, где сейчас был Невилл? Какой изящный жест, подсунуть феям в послы грязнокровку, перешитую и переклеенную отродьем фейской магии. Да, Долохов был прав: Беллатрикс и впрямь знала, что делала, но едва ли в этом знании руководствовалась чем-то кроме холодного расчета, впрочем, тот играл на руку не ей одной. Франция, Франция, прекрасная и далекая, на ее просторах и под пристальным надзором опекунши, Гермиона не могла даже отчасти показаться связанной, с внезапным выздоровлением главы Наследия! - Я буду счастлива этому, мой лорд. - Сказала она, едва в силах скрыть радость. - Значит решено. - Мужчина кивнул и Гермионе показалось, что его губы изогнулись в короткой улыбке. Кадрилью сменил полонез, и с молчаливого согласия, а, быть может, приказа Темного Лорда, Розье младший увлек Гермиону в их вихрь танцующих. Замелькали лица, ткани, отблески света в люстрах и серьгах. Послушно семеня за юношей вслед, волшебница увидела среди танцующих Беллатрикс. Ее каблуки нетвердо становились на блестящий паркет, руки ерзали по чужому фраку, и, смотря на это, Гермиона всем сердцем винила Стокгольм за лживое, неправильное, не иначе как безумное чувство, будто в этой бесчисленной толпе она была не одна.