Ветви плюща

Крючковатые руки провели по прутьям решетки, и она - женщина с тяжёлыми сальными волосами - завыла. Слезы текли по ее отощавшему лицу, искусывали раны, спадали на пол, и там вместе с мочой расползались по неглубоким зазорам между камнями, шлифованными временем и ледяными морскими ветрами. Подобно устьям рек, они расходились и сталкивались, будто целый мир распростерся под босыми ногами химеры Атланта и Прометея, только чтобы быть отобранным у нее палящей рукой солнца. Она обратила узкий кондей в подобие котельной - не впервой, но в этом едва ли можно было найти даже подобие утешения от того, что капля за каплей драгоценная влага обращаюсь в пар, а женщина не могла даже отползти в тень, как раньше, до очередной своей провинности. Мракоборцы спрашивали, она хохотала, и этот смех не замолкал даже, когда эти щенки входили в нее один за другим, один за другим. Они брали ее по-человечески, пока их девственные взоры могли стерпеть гниль растрескавшихся зубов, а потом, в согласии со своей природой, по собачьи - в задницу. Толчок, толчок, толчок, чуть теплая сперма на бедрах. Будто бы писанная дектелем череда поруганий отличалась от писанных стихов лишь тем, что ей недоставало рифмы. Теперь этот смех воздался женщине сторицей: прежде, если ей хватало сил, чтобы двигаться, пот утолял жажду, но теперь руки ее растянулись высоко над головой, и боем кандалов о камень над женскими ушами позвякивали отголоски этакой гнусной шутки о падали, которую, словно живого зверя, заковали в цепи. Железо жгло и запах жареного мяса заставлял живот женщины тошно ежиться в бестолковой готовности исторгнуть несвоевременно едкую порцию желчи - больше блевать было нечем. Не было сил сдерживать ее, и горечь, подсластившая иссохший язык, сползла по женскому подбородку, и меж грудей впиталась в истрепанную робу. Женщина обмякла, прикрыла глаза, прислушиваясь в несвязный гомон скорбных криков. Нечто невидимое чудилось ей в нем, она чувствовала, как чьи-то любопытные ушки с вуайеристским блаженством внимали дребезгу ее кандалов. Кем же он был, этот таинственный гость? Женщина хрипло рассмеялась, не поднимая глаз. Она видела, да, почти видела, чувствовала его дыхание, но не могла различить запаха за зловонищем страха. Нечего боятся, милое создание, старая сука на цепи, ждёт своего хозяина. У нее уже давно сгнили зубы, она укусит, если раздразнишь, но кому будет больнее? Подойди, потешь ее ослабший нюх смрадом своей грязной крови, быть может, она расскажет тебе сказку. А пока смех ее становился все несдержимей. Лица виделись ей в сыром, тлетворное пару: сестры, матушка, отец, Том, Том, Том... - Ты бросила меня, как они! Бросила! Бросила!.. - Женщина не помнила лица, только обрамившие его светлые волосики, не помнила и голоса, но он звучал, и не было ничего роднее и мучительнее чем он. - Прости... Прости... - Бессильно двигались ее растрескавшиеся губы в подобии разом мольбы и молебена. Из последних сил она билась в кандалах - но вотще - звон не мог заглушить этот голос. Он был везде: в стенах и каждой их засечке, палящем солнце блевоте на робе, в них или ими - женщина не знала, не хотела знать. Она хотела лишь, чтобы все кончилось. Девочка подошла к ней, взглянула прямо в лицо. В миг она стала выше, строже. - Лучше бы ты не рождалась. Женщина расхохоталась в ответ. Лучше бы так, лучше бы - но она была здесь, смеялась, смеялась, смеялась и билась спиной о раскаленные камни. - Кем ты стала?! Ты, позор нашей семьи, позор нашего рода, готова слизать то, чем испражнилась, лишь бы не подохнуть! Так тебе и надо! Ты должна была остановить меня! Остановить его! Это кричал мужчина, нет, мальчик. Остекленевшими глазами он плакал о усохших ветвях плюща далеко, за мириады миль отсюда, о них и о том, что никогда больше не сможет восхититься их красотой. Гаррота крика впилась женщине в горло: - Хватит! - но голосов становилось только больше, и больше, и больше. - Твоя вина, твоя, твоя!.. - Хватит! - Соленые слезы щекотали губы, обжигали язык. - Прошу!.. - Твоя!.. И все стихло. Все всегда стихало, чтобы начаться снова, но пока женщина обмякла один на один с полным отвращения и жалости взглядом. Кто же был он, тот, что смотрел с робкой в той же мере что и сладостной жаждой? Смерть, быть может? Неужто, не успела она стать этой несчастной добрым другом после всех тех часов, что провела, деля с ней одну негу на двоих? Женщина скрипнула зубами, и сплюнула осколок клыка. С гулким стуком он приземлился на пол. Так вот, как должна она кончить: в грязи и вони, с криком потерянным хорале воплей - единственной мессы, которую по ней отпоют. Том, Том, Том. - Никто не запишет последних слов старой вретишницы, так пусть ее губы в последний раз осквернят твое имя. - А ты говорила, что я сдохну в блевоте. Он - ее брат, злостная насмешка над последним ее идолом - ненавистью - предстал перед женщиной, словно живой, казалось, ему достаточно было и шага, чтобы коснуться ее. Он улыбался печальной, горькой улыбкой, в глазах его читалась боль и женщина наслаждалась ею так, будто та не роднила их лучше любой крови. - Глупая. Ещё не поняла? Смерть - избавление. Это место его не допустит. Женщина расхохоталась ему в лицо, а все же: démentir - отрицать. Азкабан не знал бытностей, иных полузабытию, и последним порывом издохшей вместе с памятью воли женщина научилась управлять им. Ее распахнутые глаза слепли, звуки - безумные, нескончаемые крики - гасли прежде чем обретали смысл. Все исчезало, рушилось, как карточный домик в неумелых руках, как сознание женщины и ее плоть. Остроты - их смысл и предназначение таились в корне, а эта изящная в той же степени что и жестокая шутка запускала свои шипы в самые недра истерзанного существа женщины, и услаждала ещё живую в нем любовь к каламбурам и играм слов. - Ты не умрёшь, Бэллс. - Повторил ее брат. - Слышишь? Не здесь. Ты не Эфразия. Не надейся. С тобой все будет иначе: сначала потеряшь счёт дням, потом рассудок, потом себя. Но не умрёшь. Не умрёшь, слышишь? Он обещал, но что стоили его слова? - женщина смотрела прямо ему в лицо, и пусть видела лишь тень, даже той слишком много чести было в том, чтобы она отвела взгляд. - Это неплохо в каком-то смысле. Помнишь наш договор? Следующий раз последний. Для тебя или... Главное нам к этому моменту не стать стариками, как дедушка. Помнишь, как он ходил? Хотя, что это я? Ты уже старуха. Теперь-то точно. Сколько ты здесь? Какой сейчас день? Сквозь силу женщина подняла глаза. Неисчисляемым полчищем шрамов стены изпещряли рубцы. Все дольше находилась она в этой комнатушке - все ниже опускались они. Последние почти касались пола, таким образом обращаясь в рукотровное поборие ростков - и хорошо за неимением лучшего: ни один другой стебель не мог прорости в этом кондее. Женщина смотрела на них. Более трёх тысяч. Более трёх тысяч! Память оказалась верна ей в этот раз, и явственно, словно в омуте памяти, она увидела тот день, тридцать первое октября, когда бедняжка Алиса сжимала губы, но все равно не могла сдержать крика, когда из ее собственных губ волею осколков в затылке вырывался стон, как она вырезала их, а белесый туман размывал контуры ее спальни, как дрожащие руки проливали коньяк на простыни и он мешался там с кровью и слезами, как они с братом в последний раз делили одну боль на двоих. Более трёх тысяч дней от тридцать первого октября. Женщина пыталась посчитать - она загнула бы пальцы, но те не слушались, и цифры, в ее горячечном разуме плясали и путались, путались и плясали. Однако не мог лгать жар и его порождение - запах жженой плоти, и слова, незнакомые, чужие, будто в иной жизни женщина выучила их, эхо отразились от щербатых стен: - Лето. Сейчас лето. - Лето. Или осень, ранняя осень. Ты всегда любила ее. А может май. Может, сегодня твой день рождения. Он рассмеялся собственным словам, юнец, почти ребенок с блестящими черными волосами и хитрецой в серых глазах. Не горела ещё плотная гобеленная ткань, и тетушкины глаза не слезились от едкого дыма. Были только они - в камере ли, или на брусчатке французских мостовых, он хохотал: - С днём рождения, Бэллс! - а она плакала так, как никогда прежде это место не заставляло ее плакать.

***

С криком Гермиона распахнула глаза. Она привыкла к кошмарам, но этот сон отличался прочих. Его не было: ни образов, ни звуков - только сумбурный ужас, ледяные струи пота на спине, и чувство, будто сейчас было сном. Изо всех сил Гермиона сжимала одеяло, а вокруг нее по-странному прытко, словно, заразившись страхом, плясали голубые огоньки. Отовсюду неслась фейская музыка, и пусть вчера она показалась девушке чарующей, сейчас ее нескладно зловещие мотивы будто бы вторили паническому биению крови в капелярах. Тело Гермионы ломило, веки слипались, она научилась засыпать вопреки страху, но знала, что если закроет глаза, то снова перед ней появится ничего, и потому перевалилась со спины на бок, чтобы получше разглядеть, танец голубых огоньков. Ей плохо помнился остаток вечера: одни только цыплячье-желтые обои непримечательной, но в меру уютной посольской резиденции, и кипа чемоданов у входа, остались в ее памяти, да и то, с каким пренебрежением Беллатрикс оглядывала их временный дом, а после цедила, словно пытаясь изжить всю свою злость: - Гостиная, кухня, уборная, две спальни и всего одна ванная. Что ж, по крайней мере ни тебе ни мне не придется снова спать на полу. Совсем едва девушка помнила и то, что ушла спать с туго набитый чемоданом в руке, когда ее опекунша ещё корпела внизу над какими-то письмами. Гермионе виделось, как платяной шкаф неизысканной, отчасти грубой работы с методичным упорством заполняли, туфли, мантии, сапоги и ночные сорочки. Эта нудная работа, как в быстрой перемотке представала перед ее глазами, и Гермиона не могла вспомнить и трети того, что уложила в деревянные недра. Тогда она ежеминутно ежилась от холода несмотря даже на то, что накинула на плечи одеяло: в недрах горы царили и в симбиозе доводили друг-друга до нестерпимого апогея сырость и голубизна Куда яснее девушке помнилось то, что, уже осоловев, она отыскала на самом дне своего чемодана пару обшарпанных книг то, как читала их, пока сон окончательно не сморил ее, и то, что так и не решилась потревожить ведьму, чтобы поблагодарить ее. Снизу донесся какой-то шум и эхо горы неумело передразнило его. Гермиона прислушалась к этому шаржу - в нем читался грохот посуды, уютный, почти домашний звук. На миг девушка прикрыла глаза, представляя - удивительно ясно для рассудка, едва вырванного из сна - что вдруг оказалась в своей комнате. Видение было явственным и приятным, невольно она улыбнулась ему. Все было прежним: постельное белье, обои, будильник, что с минуты на минуту грозил начать свою трель - только жгучая горечь, что разлилась в груди напоминала, что это была лишь фантазия, но вопреки ей Гермиона помечтала ещё немного, пока не поняла, что снова проваливается в сон. Она знала, что, задремав, поверит в то, что оказалась дома, и потому резко сбросила с себя одеяло и пошла вниз, на грохот. На лестнице со скоростью пули около нее пронеслась кипа мятой одежды, и, с удивлением проводив ее взглядом, Гермиона едва не столкнулась со склянкой крема для удаления лишних волос. На первом этаже посольской резиденции было не многим светлее чем в спальне, но гораздо теплее из-за пара, валящего из кухни. Там, едва сдержав крик удивления и восторга девушка встретилась с источником шума. По всей комнате поразительно ладно кружила кухонная утварь и разлетались во все стороны вещи из чемоданов Беллатрикс. Само собой деревянными лопатками помешивалось кофе в кастрюлях, нарезались хлеб и сыр. Парили повсюду платья, чулки, кремы и пузатые бутылочки лака для ногтей, а в самом центре этой карусели восседала Беллатрикс. Она, с мастерством кукольника дёргала невидимые нити своих марионеток, одним глазом посматривала на отрезок пергамента и планомерно прихлебывала какое-то пойло из своей извечной фляги. Ее волосы свободно рассыпались по плечам, но одежда не изменилась - она не спала. - Заходи! - С детским задором крикнула Беллатрикс, завидев воспитанницу, и когда та последовала указанию, парад из утвари расступился перед ней, словно это появление было частью шествия. Гермиона присела за стол, и тут же к ней подплыла маленькая чашка и кофейник с дымом, валящим во все стороны. Как в поклоне, он накренился, из его носика выбежала аккуратная струя, и воздух наполнил сладкий запах шоколада. От него заурчал живот и свело скулы, но Гермиона не почувствовала голода. Слишком явственным был недавний страх. Приличия ради, она помешала варево, и спросила: - Ты всю ночь не ложилась? Беллатрикс фыркнула: - Тут нет ночей - ты идёшь спать, когда устаешь. Кому какое дело, как кружиться земля, если солнце миф? Перед ней тоже появилась чашка - в ней, судя по запаху, был крепкий черный кофе. Один его аромат спугивал зевоту и заставлял сердце колотиться вдвое быстрее. - Впрочем, - продолжала женщина, - в том случае, если ты называешь ночью ту пару часов, на которую к тебе заглянул Морфей, то, да, я не спала всю ночь. Гермиону вдруг охватил стыд. Ей показалось, что целая вечность растянулась в этой паре часов, и она, непутёвая паникерша, молчала, потупившись, будто любое даже самое небрежное слово могло выдать, отчего она проспала так мало, но тщетно. Все равно Беллатрикс глядела ей в лицо внимательными, гагатовыми глазами, и девушка знала, что она видит там: черные круги, припухлости от слез и капельки пота у непослушных кудрей. До боли сильно Гермионе хотелось, чтобы женщина промолчала, не смеялась и не спрашивала об увиденном, просто взяла, и отвела взгляд, и та будто бы догадалась об этом. Щедрой рукой она влила в свой кофе пойло из бутылки, и залпом, как воду, выпила эту странную смесь, поморщившись так, что Гермиона не сумела сдержать улыбки. Она взглянула на опекуншу с благодарностью, и та беззлобно щёлкнула ее по носу. Снова завязался разговор. Ведьма обмолвилась, что среди всей многочисленной почты не было писем от членов Наследия, Гермиона восхитились хаосом, творящимся вокруг. Страх не ушел: в глубине души девушке казалось, что вот-вот она провалится вниз, туда, где растут каменные побеги, но сейчас, она уверена была, что страху этому не суждено было оправдаться. Ведьма, ее улыбка, голос, запах - все это, как ржавчиной, разъедало оковы тревожного полусна. - Итак... - Обеими руками Гермиона взяла чашку, и тепло фарфора приятно лизнуло ее вечнохолодные руки . - Что ты собираешься делать с ее величеством? У тебя есть план? Беллатрикс беззаботно развела руками, но в уголках ее глаз застыл едва заметный намек на беспокойство. - Требовать, умолять, задабривать, сулить славу, греть постель - все, что потребуется. Однако, понадобится время, чтобы узнать, что являет из себя это все. Ее величество ни в меру скромна перед камерами, так что мы знаем лишь малость, да и то, лишь ту, что хочет она. - А она, похоже, не слишком нам благоволит. - Пробормотала Гермиона. - Но все-таки... - Говорят, - сказала Беллатрикс, и доля одобрения прозвучала в ее голосе, - что эта женщина весьма умна, и, полагаю, говорят не зря. Видишь ли, она вступила на престол совсем недавно, примерно в конце второй мировой войны, и уже тогда о ней говорил каждый первый. Де Голль отправлял наш народ на скотобойню не реже Черчилля, и по велению его щедрой руки фейские поселения пришли едва ли ни в больший упадок чем наши. Тогда их новоиспечённой королеве удалось провернуть немыслимый финт. Каким-то образом она уболтала местных министров позволить своим сородичам усыновлять осиротевших детишек. А ты, полагаю, догадываешься, что означает это в фейском понимании. Гермиона кивнула. Она знала и о "хвори", унесшей в конце сороковых несколько тысяч детских жизней, и о "массовом паломничестве" шестидесятых, когда около пяти сотен юношей и девушек со всех концов Франции пропали, и не были найдены до сих пор. - И это все? - Спросила она, и Беллатрикс кивнула, с досадой, но без лишнего расстройства, а между тем вещи-летуны все редели, расплываясь по комнатам, и в воздухе уже не осталось почти ничего кроме кухонных ножей и пары подвязок. - Бывало и меньше. - Сказала женщина. - Значит, ты думаешь - все выйдет? - Рано загадывать. Однако, это было бы весьма неплохо. Будем снова закупать у Франции травы - опять начнем торговать зельями, а значит, восток у нас в кармане. Впрочем, если и нет, всегда есть Азия, и, на худой конец, даже Греция. Будет дороже, однако не хуже. Подзатянем пояса, а после назначим цену повыше, делов-то. Все равно нигде не найдется производителя лучше Британии. Впрочем, это будущность, а сейчас куда важнее позавтракать. Ведьма улыбнулась, и в тот же миг, словно она специально выгодала момент, на стол приземлилась тарелка с кривоватыми бутербродами. Наконец Гермиона решилась поднести чашку к губам. Слабый, едва теплый пар защекотал ей ноздри, и, пройдя его насквозь, она сделала глоток. Лёгкая сладость шоколада затлела на ее на языке - варево было потрясающим на вкус, и в миг девушка выпила его до дна. - Ну вот, - ухмыльнулась Беллатрикс, - теперь ты знаешь, каков на вкус настоящий шоколад. Недурно, правда? - Замечательно! - Выпалила Гермиона, и тут же смущённо умолкла: настала ведьмина очередь смеяться. - Ну что же за чудно́е создание! - Воскликнула та, даже не пытаясь скрыть довольства. Девушка тоже улыбнулась, совсем слабо и сама не зная чему. - Или, быть может, чудесное?

***

Город-гора жил, как ни одно земное королевство. Не было дня него ни закатов ни рассветов, и ежеминутно он полнился шумом музыки, хлопками крыльев, ужасом и восторгом. Феи упивались всяким чувством, что проживали, было ли то гневом, или радостью, или ехидством, и не желали в этом упоении подчиняться такой мелочи как время. В их королевстве неизменно пылали тысячи приглушенных светильников, а потому, ничто не мешало его вековым обитателям ни на миг не затихать. Лишь один день существовал в этом странном и чарующем месте - день смерти Морганы Пендрагон, частично королевы, а частично матери каждого его жителя, и он - волей ли случая или нет - наступил сегодня. Волнение охватило фейский город, и тишью стало то, что прежде казалось Гермионе грохотом. Все звенело и дребезжало, исходило в безнадежно радостном возбуждении, и девушка смеялась, плакала, и кружилась по дому, сжираемая необъяснимой лёгкостью. Она постучала, и звонкие удары гулом пронеслись по коридору, что, несмотря ни на веселые обои, ни на акварельные пейзажи на стенах, все равно хранил в себе гранитный холод подземелий. Тут же распахнулась дверь. Ведьма сидела у зеркала, положив ногу на ногу, и красила губы яркой алой помадой. - Когда-нибудь мне надоест потакать этим капризам. - Пригрозила она шутливо. - В ванной или, быть может, перед отходом ко сну. Что ты будешь делать тогда? - То же, что и в первый раз. Закрою глаза и представлю что-нибудь более приятное. - Парировала Гермиона, почувствовав тем не менее, что краска прилила к ее ушам. Не смотря на наигранное бахвальство, даже сейчас она предпочла бы ослепнуть: Беллатрикс была одета в длинный шелковый халат, и пусть, он, запахнутый до самой шеи, едва ли скрывал меньше, чем излюбленные женщиной платья в пол, все равно что-то неприлично интимное было в том, что вот так запросто Гермиона смотрела на нее. Впрочем, и сама она была не лучше, на ней была одна только ночная рубашка и шлейф страха после очередного несуществующего сна. Уже полдюжины кошмаров истрепали ее сны на лохмотья, уже полдюжины раз, она пила успокаивающие зелья и полдюжину бесконечных дней просыпалась в поту, сжимая в руках всколоченные простыни. Привкус железа полнил ее рот, но не было ни боли ни ран, только глухой, почти осязаемый ужас. Девушка боялась засыпать, и еженощно (что, впрочем, было лишь условностью) под полустрогим надзором опекунши сидела за уроками, пока глаза ее не начинали слипаться, а небытие не утягивало разум в свои дебри. Тогда Беллатрикс откидывала в сторону учебники и исписанные клочья пергамента, и бралась за толстые французские романы. Она укладывала голову воспитанницы к себе на грудь, читала Гюго и Флобера, кончиками пальцев водила по ее волосам, и щекам, и шее - пока Гермиона, осоловев, не переставала различать французские и английские слова. Тогда девушка понимала: бесконечными фейскими днями они видели одни и те же сны. Оторвавшись от полчищ косметики, ведьма рассмеялась: - Неплохо. - Похвалила она. - Об острый язык и зубы наточатся. Под звуки ее голоса, Гермиона уселась на кровать. Она знала, что ведьма выгонит ее в тот же миг, когда изящной работы баночка с пудрой исчезнет в отсеке туалетного столика, и потому, будто разговор мог приблизить этот миг, молча смотрела на голубоватое отражение опекунши. Та только что вышла из душа, и сладко-горький запах ее волос смешался с омбре шампуня и духов. Порошком из одной баночки она подчеркивала скулы, другой рисовала румянец на впалых щеках. Что-то в этих кропотливых мазках делало ее похожей на маленькую девочку в материнском платье, сосредоточенную настолько же, насколько и неловкую. Про себя Гермиона рассмеялась этому сравнению, однако, при всем своем ребячество, ее опекунша была взрослой женщиной, и оттого вдвойне странно было смотреть на нее так бесстыдно, будто они были друзьями, но девушка не слишком хотела думать об этом. Даже в поместье она виделась с ведьмой чаще чем этим бесконечным днём, и сейчас парой минут молчаливого созерцания ей хотелось наверстать часы своего одиночества. Каждый раз, уходя перед завтраком, опаздывая к ужину и в сухом остатке не съедая ни кусочка, Беллатрикс вела бесконечные и бесцельные споры с королевой Клематис. Сначала и Гермиона отсиживалась там во время этих дебатов-пререканий. Безмолвно она вслушивались в то, как переливались одно в другое незнакомые слова, и под конец ей, неизменно бесполезной, хотелось плакать. Когда же Беллатрикс заявила, что предпочла бы иметь в качестве часов что угодно кроме ее мокнущих глаз, девушка не стала спорить, и лишь буркнула: - А ты не боишься что я сбегу, пока тебя нет? - Это было неким подобием шутки, и ведьма сполна оценила ее. Она рассмеялась: - Одна в глухом лесу, без палочки, не зная языка - я позволила бы тебе попытаться, однако, та пара минут воли, что понадобятся мне для поисков, не будут стоить того, что случиться после. С этого мгновения, Гермиона оказалась предоставленной самой себе и взяла в привычку проводить время, гуляя по витым лестницам фейского города. Он потрясал. Его каменная часть была лишь вершиной - там ютились жилые дома, но лестницы уходили глубоко под землю и, переплетаясь, подобно паутине, служили основой для главной части королевства. Гермиона исходила его вдоль и поперек, хоть каждый новый по каменным ступеням заставлял ее сердце сжиматься, а желудок приходить в готовность исторгнуть бутерброды, что ежедневно появлялись на их с ведьмой столе. Вооруженная пергаментом и шариковой ручкой, что по воле случая валялась под ее кроватью, Гермиона вынашивала в себе по-детски наивную идею написать об увиденном книгу, и занимала этими мечтами все свободное время. Она узнала, что в самом низу города-горы, распростирались пашни - километры сухой, глинистой земли, полной воды, но лишённой солнца. Там дикими напевами, что заменяли им заклятья, феи взращивали растения, пишу для их народа и наркотик для всех прочих. Они высоко ценились при приготовлении зелий, но запрещены были для чего бы то ни было иного, ведь даже самая крохотная их порция вызывала привыкание, а за ним странные побочные явления, вроде недоразвитых крыльев и потери контроля над магией. Выше располагались цеха, там создавалось оружие: копия и арбалеты, что фейский народ использовал для охоты, ковались трубы, для выкачки подземных вод и даже создавались некие подобия компьютеров. На среднем уровне был рынок, где в паре десятков магазинчиков продавалось мясо и овощи, дивной работы украшения и книги. Там деламировались собственносочиненные стихи, и устраивались представления. Девушка побывала в каждом закутке этого великолепного и пугающего места: нигде для нее, как для посла, не было закрытых дверей. Она даже пыталась говорить с местными жителями на ломанном французском, но почти никогда ей не говорили чего-то, что не позволяли увидеть глаза. По всему видимо, феи считали ее последней дурочкой. Ведьма болтала, не отрываясь от склянок. Едва заметными движениями ее пальцев многочисленные кисточки вспархивали со стола, и украдкой щекотали лицо Гермионы. Она вскрикивала и смеялась, и тиски радости сдавливала ее грудь так, что невозможно было даже вздохнуть. Дурачась, ведьма накрасила воспитаннице губы горьковатой, масляной помадой, извернувшись на своем табурете так, что чудом было, что он не упал. В отместку Гермиона обсыпала полушутливой руганью ее корсет, цветком мака краснеющий за тканью халата. - Ты же знаешь, что от такого деформируются ребра? Ведьма только смеялась в ответ, отвечая, что "тоже имеет что сказать по поводу маггловского бельишка". - От него хотя бы не умирают в сорок! - Покраснев пуще прежнего возмущалась Гермиона, и хитреца сверкала в ведьминых глазах. - Ну нежели эта штука и правда удобная? - Не узнаешь, если не попробуешь. С вызовом Гермиона кивнула, по велению опекунши, как в бреду обернулась спиной, руками опираясь о спинку кровати и замерла. Это была всего лишь игра, разве могло быть иначе, когда такое кромешное веселье застилало зрение, и слух, и притупляло мысли? Шорхнул ящик комода, плотная ткань коснулась ее тела. Пока она ощущалась всего лишь едва ощутимой тяжестью, но Гермиона знала о моде прошедших лет достаточно, чтобы быть готовой к худшему. Ведьма откинула ее волосы в бок, едва коснувшись шеи, и капельками мелкого, летнего дождя по коже девушки побежали мурашки. Гермиона поежилась от неясного удовольствия, пробормотала что-то о том, отчего нельзя было провести непотребную процедуру с помощью магии, и почувствовала, как ведьма содрогается от смеха. "Я не хочу поранить тебя. Это ведь не ботинки". Работа заняла не более дюжины секунд. Ночная рубашка была плохим доспехом - девушка чувствовала как, переплетая шнурки, длинные, тонкие пальцы касаются ее тела - они легко, словно боясь слишком долго задержаться на одном месте, порхали по девичьей спине, ненароком задевая позвоночник - и невольно Гермиона дергалась, когда их пляс становился уж слишком похожим на щекотку. - Да держи же себя в руках, дрянная ты девчонка, - ворчала ведьма, но та только смеялась в ответ. С десяток раз перекрестив шнурки, Беллатрикс принялась стягивать корсет сильными, резкими рывками, и каждый насильно стянутый перекрест сильнее прежнего стягивал грудь. Плотная ткань впилась Гермионе в ребра и бока, перед ее глазами заплясали искры, и, казалось, только ведьмины руки и опора в виде спинки кровати не давали ей упасть. Она кашляла, чувствовала, как ведьмины пальцы сочувственно гладили ее спину там, где за шнурками ещё проглядывала бель ночной рубашки, и чувствовала их призрак, даже когда они снова возвращались к завязкам. - Вот и готово. Пройдись. - Наконец велела Беллатрикс и девушка исполнила приказ. Корсет не давал вдохнуть даже до половины, и обморочная истома прилила к ее голове. Помутненным взглядом Гермиона посмотрела на себя в зеркало. За плотной тканью ее чуть размытая фигура приобрела некое подобие женственности, но такими же несуразными, как всегда, остались волосы и кисти рук, слишком большие для тощих запястий. - Как ты ходишь в этом? - Она готова была упасть. Даже голос ее звучал тише и тоньше чем обычно. - Сила привычки. - Ты можешь снять его с меня? Вместо ответа ведьма взмахнула палочкой. Свистнули шнурки, и тут же корсет проплыл по воздуху и плавно лег на кровать. Гермиона снова взглянула в зеркало. Босая, в ночной рубашке и с ярко-красными губами она казалась себе жалкой, а ведьма улыбалась уголками губ, комкала корсет, и будто бы, сошедшая со страниц каких-то маггловских сказок была до ужаса, до боли хороша. В ином мире, - подумала Гермиона, - эта женщина даже не взглянула на нее, но в этом, ее руки легли воспитаннице на плечи, обвили корпус. - Ну что же ты поникла? - Прошептала Беллатрикс. Спиной девушка почувствовала, как спокойно вздымается ее грудь, вдохнула горько-сладкий запах ее кудрей - и замерла, безмятежно, тихо. Цепкие пальцы ухватили ее за подбородок, приподняли голову вверх. - Только взгляни, глупышка - как же ты хороша. - Не смешно. - А я разве похожа на фигляршу? - Как же чертовски странно ты говоришь. - Только говорю? Какое облегчение. С едкой улыбкой женщина поглаживала воспитанницу по челюсти. Ее руки словно обладали необъяснимо гипнотической силой, иначе как боль творимая ими могла сравниться только с удовольствием, от которого Гермиона едва могла сдержаться и не запрокинуть голову вверх, как довольная кошка. - Как ты догадалась? Смех послужил ответом, а когда он затих на губах Беллатрикс застыла улыбка. В ней читалась нежность - колоссальная, беззаветная. Женщина обняла воспитанницу сильнее, будто боясь, что она ускользнет, та прильнула к ней, повернула голову, лбом прижимаясь к ее ключицам. - По-твоему, я никогда не была ребенком? - Прошептала она - и едва успела ругнуться: рывком девушка сбросила ее руки с плеч. Непонятная досада пронзила ее, и она выбежала из комнаты. Щеки горели, холод пола обжигал босые ноги. Она жалела, что не выпросила у ведьмы ее старую палочку, чтобы чёртово зеркало с ее чертовым отражением и лаской в ведьминых глазах разбилось на тысячу кусочков.

***

Прежняя анархия бесноватых музык слилось в одну тихую и трепетную мелодию. Она тонким дымком тянулась из глубин города-горы. Красный бархат, золотые заколки в волосах, масляный вкус помады и облачко донельзя сладких духов - Гермиона шла вперёд, на ее зов, а голубые огоньки освещали ей путь. Тени плясали на стенах, и каждая новая фигура этого танца меняла их очертания. Гермиона уже видела этот пляс, но теперь не тени проникли в комнату, а она оказалась в царстве теней. Все казалось крошечным в сравнении с этой мастодонтальной тьмой. Они скользили по одутловатым стенам, обращаясь то в изуродованные шаржи с руками длинными и кривыми, рогами и остистыми контурами, то в подобие микелянджелских статуй. Они будто жили собственной жизнью, отдельной от неуловимых фигур на земле и в воздухе. Казалось, из объединял лишь танец, будто тени выступали партнёрами фей. Их движения не были похожи ни на что, прежде виденное Гермионой. Они взмывали в воздух и там изгибались, подобно воздушным гимастам без тросов, то поднимаясь вверх, то падая вниз со гулом, от которого камни исходили треском. Хлопки широких крыльев казались лязгом мечей, как и сам пляс были, будто бы, чем-то средним между греческим театром и корридой. Девушка задрала голову с восторгом, наблюдая, как двигаются феи, странные и лёгкие, и ее желудок сжался, в каком-то радостном предвкушении. Ей хотелось смеяться и плакать от неясного счастья, танцевать, танцевать... Мельком она видела Беллатрикс. Та болтала с каким-то длинноволосым мужчиной в добротной, но старомодной одежде. Миг Гермиона смотрела на нее, но когда исчез меж лестниц ее стройный силуэт, вдруг рассмеялась. Потоки воздуха от взмахов крыльев обдували ее со всех сторон, звучала музыка, бродили вокруг пары, тройки, целые компании, кричали зазывалы, тянулись напевы - в этом шуме девушка не слышала даже собственных мыслей. Восторг будто щекотал ее изнутри и больше Гермиона не могла сдерживать его. Она раскинула руки и вдохнула леденящее дуновение ветра. Ее щеки горели. Музыка влекла за собой, и, даже не зная слов этой старинной быстрой песни, девушка замурлыкала себе под нос какой-то мотив, и расхохоталась собственной глупости. Кто-то предложил ей выпить, она отказалась. Ей и так было пьяно от музыки, ветра, пляса голубого света. Чей-то голос окликнул ее, по-французски назвал красавицей, а она только рассмеялась в ответ - глупости! Против воли она пританцовывала и ее тень вместе с остальными плясала на стенах города-горы, огромная, свободная, дома, дома наконец! Королева Клемантис схватила её руки, хихикнула переливчатым смешком, что будто лег в основу локрийского лада, облетела кругом, едва касаясь руками едва касаясь талии, и ее руки показались Гермионе такими же мягкими и чарующими, как и смех. - Твой коршун упорхнул из гнезда, милая голубка? Тогда позволь пригласить тебя. Это не простой танец, ты знаешь? Гадание. Так мы влюбляемся. - Разве можно так? То есть, конечно, можно влюбиться в того, с кем танцевал, но наоборот, потанцевать и влюбиться! Бред! Как это вообще работает? - О-о-о, ты поймёшь. И в чужих руках она кружилась по каменным полам. Лишь секунду спустя девушка поняла, что совсем забыла о Роне, и их поцелуе, и том, как его пальцы тянулись к корсажу ее платья - но разве можно было тушеваться сейчас, когда танец обращался то в вальс, то в польку, то в гапак, повсюду мелькали тени, ветер свистел в ушах и смех разъедал грудь? Гадание - подумать только! Разве значили хоть что-то галантные поцелуи рук, был ли смысл смотреть в глаза, раз в них не было ничего кроме веселья? Замелькав, как кадры на кинопленке, в одно слилось великое множество лиц: юноши и девушки хватали Гермиону то за талию, то за бедра, то чуть ниже груди, и она смеялась этим объятьям, смеялась и танцевала. Вдруг знакомые руки выхватили ее из толпы, и горько-сладком облаке дождя и каштанов мир замер. Затихла музыка: сумасшедший бой сердца был громче нее. Сквозь дрожь Гермиона подняла глаза - ведьма насмешливо улыбнулась. Девушка забыла как дышать, как говорить, думать. Тяжесть сковала ее грудь, и не было сил оторвать взгляда от ведьминых губ. Гермиона знала: пройдет всего миг, она встанет на цыпочки и до бесконечности долго будет целовать их.