Ветви плюща

Все вокруг горько-сладко пахло дождем и каштанами. Это амбре щекотало ноздри, поддразнивало, словно прелюдия к прикосновению, пьянило, но Гермиона не желала воздуха кроме этого, нет-нет - она хотела отравиться им, чтобы оно вошло в кровь и заполнило каждый ее орган, пробежав по тонким артериям. Дрожащим горлом она вдохнула - ее лёгкие налились тяжестью, та прорвала их и волнующей негой затопила низ живота. - Это ты. - Одними губами прошептала Гермиона. Больше не нужно было слов. Глаза Беллатрикс были пусты, в них не отражались даже юркие всполохи бледной голубизны. Они словно состояли из абсолютно черного тела - бездонного, недостижимого. Гермиона замерла: ей хотелось навсегда запечатлеть их в памяти, чтобы потом, догадками и исследованиями, представляя себя неким учёным, отыскать в нем что-то, что упростит всю вселенную до пары фраз. Она подумала, как хорошо бы было научиться создавать омуты воспоминаний - и решила, что одной из тех холодных зимних ночей, которыми Беллатрикс так любила стращать ее, обязательно выпивает, как это делается, а пока просто пыталась насытиться этой глухой, дремлющей бесконечностью. Ведьма тоже смотрела на нее - игриво с ласковым снисхождением в своих удивительных глазах. Ее взгляд прошёлся по взлохмаченным волосам воспитанницы, глазам, заворожённым и помутневшим, на миг внимательно замер на приоткрытых губах, пронзил будто молнией и заставил живое электричество бегать по жилам. Оно заставил сердце биться судорожным боем, будто источником ему послужил дефибриллятор, и что-то подсказало Гермионе , что до этого мгновения она абсурднейшим образом была мертва. Ее руки обвили ведьмину шею, и подушечками пальцев резонировали неистовый бой вен. Она встала на цыпочки, зажмурилась, потянулась вперёд, не дыша, не думая, приоткрытыми губами пытаясь найти такой желанный вкус чужого рта. Секунда исчислилась вечностью, а потом - ведьма встряхнула ее так, что перед глазами заплясали искры. - А я полагала тебя более свободомыслящей. - Натужно усмехнулась Беллатрикс, и кивнула в сторону. - Обернись. - Что?.. - Недоуменно переспросила Гермиона. - Посмотри назад. - Повторила женщина, но прежде чем волшебница догадалась исполнить приказ, сама повернула ее лицом к празднеству. Как стаи бабочек, танцующие кружились на свету, а в тенях прятались пары. Они судорожно скидывали одежду, целуясь, на их телах лоснился свет, в глазах - призыв. Совершенно бесстыдно они ложились на гранитные полы, прислонялись к уступам, стонали, смеялись и снова стонали. Гермиону охватил горячечный стыд, ее щеки запылали, и шея, и уши - так вот, отчего люди представляли ад геенной. Она закрыла глаза, но слышала музыку со стонами пополам, и воображение дорисовало остаток картины за нее. Это было отвратительно, но восторженная дрожь прошлась по ее бёдрам, когда на миг в одно слились порождения фантазии и вкрадчивый шепот Беллатрикс. - Скажешь, что этого и хотела - я отпущу в ту же секунду. - Голосом до издевательства невинным пропела она, и изо всех сил своей досады Гермиона вдавила пальцы в кожу. - Я не знала! - Ещё бы: едва ли Хогвартские учителя решились бы портить детишек. Ведьма склонялась над воспитанницей так, чтобы совсем едва заглядывать ей в лицо, и та чувствовала каждое ее слово на своих губах. - Я совсем забылась!.. - Это простительно. - Ты не понимаешь! - Да неужто? - Мне раньше ничего сильнее не хотелось, чем поцеловать тебя! Ответа не было, только содрогнулась ведьмина грудь. Девушка открыла глаза, обернулась - она молилась о том, чтобы увидеть обидную, язвительную ухмылку, однако, миг на лице у Беллатрикс отражалось удивление, после восторг, в самом конце, прежде чем с резким поворотом взвились в воздух ее угольно черные волосы - страх. Женщина ринулась от толпы прочь, но не разжала рук, и Гермиона оказалась повинна следовать за ней по лестницам и тоннелям, пока безлюдная и тихая площадка тысячей голубых огоньков ни забрезжила перед ними. Две ведьмины палочки отбивали ритм их маршу: "клац, клац, клац". Девушка обгоняла этот бой, лишь бы успеть за опекуншей, а та, вопреки обыкновению украдкой разглядывала ее. Наконец, женщина уселась на искусно выделанную из камня скамью. Гермиона неловко пристроилась рядом с опекуншей и случайно стеснила ее плечо со своим. На миг ей, продрогшей, тепло женского тела показалось ей игрой разума, будто онемелая от холода кожа, как это часто бывало на морозе, обманывалась, принимая холод за жар, но каждой клеткой своего существа девушка готова была поверить этой дуратской игре разума. Она взглянула на Беллатрикс с молчаливой просьбой в глазах: "не отстраняйся", и та не стала, только отпустила руку воспитанницы, чтобы взять одну из палочек. - Вот: хлебни, - В ее руках - словно бы из нитокуда, так быстро она прилетела - появилась большая фарфоровая чашка, - станет легче. Гермиона послушалась. В чашке была вода, самая обычная, чуть теплая, но сделав глоток, девушка поняла, как сильно пересохло у нее во рту. - Спасибо. - Смущённо пробормотала она, а ведьма снисходительно и мягко ухмыльнулась самыми уголками своих ядовито красных губ. Эта улыбка так и застыла на ее лице, и не растаяла даже, когда Беллатрикс слепо взглянула в пустоту. Она размышляла о чем-то, но Гермиона не решалась спросить, о чем. Она просто хотела думать, что хотя бы сотая часть женских мыслей принадлежала ей. Они сидели, молча наблюдая за тем, что творилось внизу. Танец разносил свои вихры по всей пещере, и гул музыки, неистовствуя, бился у Гермионы в груди. Она краснела, содрогалась, но все равно исподлобья - слишком стыдно было поднять глаза - смотрела на пары, тройки фей, их мускулистые тела, одежду - подлую преграду - на то, с какой жадностью они сжимали друг-друга в объятиях, будто, к концу праздника должны были умереть вместе с Морганой. Гермионе думалось, что и ее смерть была близко. С каждой случайно ясной мыслью она приближалась, и очень скоро - девушка чувствовала это - ее рука докрасно накалится о ведьмину. Тогда она отсядет, извинится, и какое-то волнующее чувство внизу ее живота навсегда потухнет без этого жара. - Мы скоро уедем. - Сказала вдруг Беллатрикс. - Я говорила с западным - с Иве́. Он был сговорчивее своей сотоварки. Гермиона не удивилась этому. Сложно было быть строптивей королевы Клемантис. Она играла, давала по сотне ответов за раз, жонглируя ими, как горящими факелами, и Гермиона все гадала, когда же она обожжется: Беллатрикс не славилась терпением. - Франция у нас в кармане. - Тем временем продолжала та. - Дальше Россия. Гермиона откликнулась с досадой: - У тебя, а не у нас. Я ничего не сделала, даже слова не сказала. И почему ты вообще взяла меня сюда? - Неужто ты предпочла коротать время в компании моего мужа? - Парировала ведьма, и девушка буркнула: - Ты понимаешь, о чем я. - Да? - Хмыкнула Беллатрикс. - В этом случае, раз ты умеешь читать мои мысли - сама дай ответ на свой вопрос. Гермиона ответила не задумываясь: - Феи не волшебники. Они скорее ближе к полулюдям чем к нам, значит, нужно хотя бы притвориться, что политика темного лорда сделает лучше хоть кому-то кроме чистокровных. Я маггл - они это чувствуют - и при этом здесь, с тобой. Ведьма прищурилась; - А ещё? - Ритуал кровной связи: он фейский, наверное, им приятно, что их наследие чтят. - Еще. - Тебе легче контролировать меня вблизи. - Ещё. - Я сдаюсь! - В таком случае, я согласна на ничью. - Но я хочу знать! - О, я не сомневаюсь. Спорить было бесполезно, и Гермиона приняла эти условия со всем оставшимся достоинством. Она не знала, сколько они просидели на этой скамье - музыка была единственным мерилом времени, и сейчас ее мотивы стали медленными и скорбными. Девушка понимала только, что лишалась сил вместе с мутью в голове, и очень скоро почувствовала, что начинает засыпать под оглушающие вибрации и приятную боль в мышцах. Тогда, лягонько потянув, ведьма помогла ей улечься к себе на колени. Гермиона не сумела сопротивляться: мирное колебание платья Беллатрикс, ее почти по-матерински нежный взгляд, ленивые подмигивания света - все это плавило ее ленивое, сонное тело, как воск, и ведьма отливала его в одной ей понятные и желанные фигуры. Кончиками пальцев она выводила иероглифические узоры на щеках воспитанницы, ласкала ее, покачивала, на коленях, баюкая, и та ловила каждый мил* этой тихой приказной нежности. Слабачка. Покорная овца. Но эти мгновения были такими до ужаса сладкими! и Гермиона ластилась огрубевшим рукам ведьмы, молчаливо и нежно, и это все казалось ей таким правильным, будто иначе и быть не могло. - Вот он - тот самый час. - Нарушила полудремное молчание Беллатрикс, и ее голос дрогнул от торжественной тревоги. Город-гора сотрясся от тягучего, скорбного мотива. Он одновременно шел отовсюду и ниоткуда, исполинскими волнами то затихая, то набирая мощь, и соль его приливов слезами оседала на щеках Гермионы. Капли дождей - голоса - подхватывали этот мотив. Девушка не понимала их: язык песни не был похож ни на один знакомый ей - но какая-то необъяснимо древняя сила была в нем, и она говорила яснее любых слов. Эхо идущее от каменных потолков нашептывало ей историю. Она слышала в нем вой ветра и детский крик, дождь, бьющий по стенам сумрачного замка и горький шепот: "Спаси ее, спаси, спаси". Слышала бой лошадиных копыт среди грузных камней, крик: "Нумкиам!" от которого вязь голубого зелья снова горела на ее языке, и открывалось, что эта музыка была кровью, а не водой. Вихрились тени. Изломы камней обращались в лица от их пляса, и они - игра света и тьмы - пели тоже. Моргана взрослела. Гермиона чудился ее громкий, бесстыдный смех, стук грубых монастырских ботинок, первые заклинания, сошедшие с ее ехидно изогнутых губ, хлюпающий лязг железа и плоти, и глухой звук падения безвольного, отрезанного крыла. Громада горы обращалась в глухие английский леса. Уединение, эксперименты, записи, заклятья, звон золота и треск костров; осушенные моря и сожжённые города, торжество от осознания, что величайший волшебник всех времён умер, заживо погребанный в камне а после звон мечей. Король Артур издал свой последний крик - зов к богам - но они остались глухи. Потом волны омыли скалы, и песнь пробилась сквозь их взволнованный рокот, как лучик солнца сквозь тучи. Уголками глаз Гермиона смотрела на опекуншу. Она оцепенела: только слезы текли по ее впалым щекам. Они пролагали дорожки-трешины на пудре, и по подбородку падали вниз, на лицо Гермионы, чтобы смешаться с ее собственными слезами. Вдруг, будто пытаясь стряхнуть оцепенение, Беллатрикс встряхнула головой. Свора голубых огоньков взмыла к потолку от этого взмаха. Их мерцание осветило женщину и пламенем заплясало в ее волосах, двигаясь, меняя форму, перетекая от кудри кудре. Чудилось, что ведьмины волосы были не переиначенным эпидермисом, а нефтью. Гермиона смотрела на эти блики с улыбкой против воли и слез. Ей до смешного сильно хотелось дотронуться до них: кончиками пальцев почувствовать подлинность этого черного перламутра, посмотреть, как изменится он в ее руках. - Бэлла... Она не помнила, звала ли ведьму по имени раньше, но, ее мысли так перемешались, что это совсем не имело значения, и ассонанс колыбельной и реквиема, пусть он повторился даже в тысячный раз, казался ей самым прекрасным звуком на свете. - Ау? Кончиками пальцев Гермиона тронула женские волосы. Голубые блики прилили к ее рукам, и, когда Беллатрикс кротко улыбнулась, она зарылась в ее кудри всей пятерней, и, спотыкаясь о спутанные пряди, провела до самых их кончиков, чтобы свет сорвался вниз, и снова появился где-то на уровне ведьминого уха. - Пожалуйста, не плачь. - Глупая детская просьба. Беллатрикс покачала головой. - Дитя. Хуже того, доброе дитя. Хуже всего прочего, доброе, пьяное до того, что кажется трезвым дитя. Не бойся за меня - ты ведь тоже плачешь. - А все равно! Ведьма хмыкнула и послушно заморгала, чтобы ресницами смахнуть блестящие слезинки. Пытаясь помочь, Гермиона стерла крупную каплю с ее щеки, и случайно стушевала в одно полосы влаги и пудры. Тут же ее рука дернулась, со стыдливой неловкостью пытаясь сорваться прочь, но ведьма перехватила ее и трепетно прижала к своей щеке. - Милая. - Прошептала она, переплетая свои и Гермионы пальцы в замок. - Милая. Знаешь, я ведь такая ужасная лгунья... Подумать только! Если бы только я могла, о, любовь моя... - и вдруг ее лицо исказилось гримасой ужаса и она отбросила руку воспитанницы с таким отвращением, будто та сделалась жабой. - Ну что за глупости! - Нарочито весело воскликнула она.. - Неужто мы и правда хотим тратить время на глупые сантименты? - И правда. - Огрызнулась Гермиона, и отпрянула. Калейдоскоп ведьминых настроений давно стал ей привычен, но сейчас она углядела разбитую линзу за узором из пестрых пассмасок. Ей хотелось обнять опекуншу, уверить ее в какой-нибудь малозначительной глупости, но что могла она теперь, когда женщина утёрла свои слезы и кончиками пальцев пробежала по ее позвонкам, как по тангентам клавикорда? Она словно пыталась подыграть фейской мелодии. Гермиона поежилась от лёгкой щекотки этих ударов, и Беллатрикс, довольная невольным поощрением, приобняла воспитанницу, лбом утыкаясь ей в шею чуть ниже затылка. - Ну, не дуйся. - Протянула она. Ее слова теплом отдались на открытой шее, и Гермиона смущенно прикусила губу. Странной непривычкой ощутился этот когда-то машинальный жест. То, что теперь стало округлым шрамом над верхней губой отучило девушку от дурной привычки. Тогда Беллатрикс рассмеялась и сильнее стиснула объятия. Одними губами она пробормотала что-то. Гермиона не поняла, что именно, а потом забыла даже те слова, что знала: женщина поцеловала позвонок у самых корней ее волос, и тут занесла руку, чтобы стереть след помады. Гермиона отскочила, рукой коснулась шеи, будто пытаясь защитить отпечаток ведьминых губ, повернулась к опекунше лицом: - Твой любимый цвет - красный, да? - Выпалила она. - Как твоя помада, и солнце, и кровь?... - "И мои щеки сейчас". С толикой удивления женщина прищурилась, но, прежде чем она успела ответить, свет ослепил Гермиону. Музыка затихла. Миг прошел в безмолвие и дымчато-лиловой пустоте, а потом все разразилось криком. Гермиона услышала треск с которым, должно быть, рухнул какой-то уступ, почувствовала, как ведьма тянет ее вниз. Оглушительно громкий грохот протаранил ее барабанную перепонку, пыль резанула ноздри: каменный полог рухнул вниз, но девушка не почувствовала удара - похоже, падая, Беллатрикс успела выставить щит. Гермиона почувствовала взмах руки над головой, сквозь пелену разобрала очертания посольской резиденции. Беллатрикс вцепилась ей в плечи. - Поди в свою комнату. Возьми книгу, закрой уши. Ничего не бойся, на доме защита - незванных гостей он не пропустит. - Отчеканила она, и неясно было, отчего ее голос вдруг стал таким ломким - страха или возбуждения. До девушки не сразу дошел смысл этих слов, и лишь, когда пожирательница смерти бросилась прочь, она вкрикнула: - Нет! - Но Беллатрикс уже исчезла, щёлкнул ключ, и Гермиона изо всех сил заклотила в дверь - Выпусти меня! - Завопила она. Снаружи слышались звуки, в них читались выкрики заклятий, знакомых и одновременно чужих, с сильным французским акцентом. - Выпусти! Я помогу! - Кричала девушка, пока в горле не засаднило. Тогда она отскочила от двери, и дернула ручку окна. Та не поддалась, и за стеклом Гермиона различила жёлтый туман защитного заклятья. Вдруг она поняла, что холод пещеры усилился в стократ. Мороз драл кожу, и от этой ледяной боли к горлу подбирались рыдания. За стеной раздавались фейские напевы и свист их стрел. Что творилось там? Девушке виделось, как ведьмина палочка резала воздух, выпускала с пронзительным свистом лучи заклятий - и ее хозяйка стояла одна против скольких? Гул давил на уши, и мысли путались, как будто он вытеснил их из черепной коробки. Падали камни - Гермиона слышала их треск. Сама пещера словно бы сражалась со своими хозяевами, и умирала вместе с ними. Пар рвался изо рта Гермионы. Она снова колотила в дверь, тянула ее, кричала, но тщетно. За стенами дома рушились каменные потолки. Ярость и страх прошили девушку насквозь, и вся она сделалась сборищем лоскутов: ненависти, любви, бессилия. - Выпустите!. Вспышки заклятий виднелись в зазоре между дверью и полом. Чьими они были? Разум изменил Гермионе и она понимала лишь, что не слышит голоса опекунши среди прочих. Она плакала, сама того не замечая. Ее тень взмывала в воздух и кривилась на рельефных стенах. Голубые огоньки сбивались в огромные шары света, и оттого она становилась ещё безобразней, ещё жутче. Вдвоем они с Гермионой кричали, били по стенам, и кровь - черная и красная - стекала по их рукам. - Пожалуйста! Выпустите! "Выпустите, выпустите" - Эхо пещеры стонало и трепетом отдавалось в костях. Оно кипело морозным варевом, искалывало дерму и эпидермис острыми, мелкими льдинками, дребезжало в такт отчаянным мыслям... "Авада Кедавра!" Этот зуд походил на тот, с которым палочка ложилась в руку, только был сильнее и шел изнутри, от размашистых стежков, перемешавшихся в болтанке страха чувств - от Гермионы - того, что было ею. Магия пропитала фейский город насквозь, странные вещи - нет, не странные - прекраснейшие из всех случались здесь. И Гермиона поняла. Вскинула руку: "Бомбардо!", - и от ступней к кончиками пальцев ее жилы испек искристый мороз. На тысячу обломков разлетелась каменная дверь. Гермиона взмахнула рукой. Дом до сих пор охраняли чары, но она знала, как снять их. Сложные пассы развеяли красный туман, и девушка выскочила наружу. Смог хаоса пожрал все вокруг: несколько человек в грубой маггловской одежде - не больше дюжины - с невиданным мастерством дрались сразу с десятками фей. "Наемники", - поняла Гермиона. Она слышала о них, но то, что предстало перед ее глазами было хуже всех рассказанных ужасов. Феи были не ровня им: они выкрикивали свои заклятья, похожие больше на надрывные высокие ноты. Молнии плясали на кончиках их пальцев, обезумевшим роем носились голубые огоньки. Они врезались в стены и распадались на искры, впивались в кожу и затлевали красными ожогами. Фейские заклятья поджигали стрелы, подхватывали камни. Их магия была не такой как человеческая - неограненной, первобытной, а они сами - стаей перепуганных птиц. Падали лестницы и выступы этажей, дома разлетались на кусочки. Даже земля двигалась под ногами Гермионы, и мертвецы вместе с ней содрагались, будто ещё живые. Как же много их было! С каждой вспышкой угасал хор заклятий, и крепли слёзные крики. Кто-то бросался к бездыханным телам, кто-то - вниз со стен, сложив крылья. Мощный толчок сбил Гермиону с ног, мир качнулся - но она сумела ухватиться за какой-то уступ, и магией подбросить себя вверх. Инстинктивный ужас приступил боль, забил уши подобием ваты. Поток воздуха с примесью пыли обдал ее лицо, и оно онемело, будто от ледокаина. Она увидела, как булыжник, в темноте сделавшийся кляксой на пергаменте, проломил лестницу и полетел вниз,потом почувствовала, как горячая струйка заползла ей за шиворот. Она вскочила, и искося успела заметить, как след ее рук исчезает в кровавых подтёках и рванула вниз - больше бежать было некуда. Стрелы свистели над Гермионой, подгоняемые заклятьями. Она вскидывали щиты, уклонялась от них, и ее сердце замирало так часто, что, казалось, вовсе перестало биться. Ее магия защищала фей, замедляла падения булыжников, но этого было мало: на каждого спасенного ею приходилось полдюжины убитых, и паника лишь нарастала с каждым мгновением. На среднем уровне, там, где ещё полчаса назад звучала скорбная, траурная песнь, кровь замыла каждый дюйм. Под камнями в агонии стонали феи, жандармы оттаскивали горожан от поля битвы, но те вырывались, и кидались к умирающим, а в самом центре в жестоком отточенном танце вихляла Беллатрикс. Вместе с человеком в грубом одеянии она кружила в бесконечной череде вспышек, издевательски подходящих на салют в честь окончания праздника - лёгкая, похожая на язычок огня. По ее виску бежала струйка пота, губы растянулись в ехидной полуулыбке, и только дрожь в их уголках выдавала, что та была всего лишь отыгрышем умелой актрисы. Гермиона вдохнула - будто бы впервые в жизни. Она хотела бросится к ведьме, снова очутиться в ее объятиях. Столкнулись и разлетелись по разные стороны заклятья, Беллатрикс, приплясывая, уклонилась от извилистой молнии, и тут же убивающее заклятье сверкнула в дюйме от ее щеки. Она стегнула человека кнутом, перехватила и вернула обратно его конфундус, отразила эверде статем. Сверкнула красная вспышка. Человек скорчился в агонии, и ведьма подскочила к нему: "Кто вас прислал?", - прошипела она, вцепившись в ворот его куртки, но тот хрипло рассмеялся, и сплюнул какой-то заклятье. Беллатрикс вскинула взгляд вверх. Со скоростью мысли на землю рухнула плеяда булыжников. Ведьма отскочила от одного из них, прикрываясь щитом, феи разлетелись с криками. Бойцы замелькали, как листья, подхваченные ураганом. Гермиона обратила несколько камней в пыль, упала, откатилась от сталактита, вскочила на ноги, упала снова. Взглядом она искала ведьму, будто одной ее фигуры было достаточно, чтобы оказаться под защитой, но о том, что она миг назад была здесь говорил только редкий дым. Зелёная вспышка свистнула у самого уха Гермионы. Человек поднялся на ноги, и теперь его взгляд был устремлён к ней. Она отшатнулась к стене, ее каблук впечатался в чью-то плоть. Гул заставил отдельные звуки исчезнуть, но до девушки донёсся крик. Она увернулась от другого заклятья, спиной прижалась к стене, и холод обволок ее. Он был почти ощутимым, почти обретшим плоть. Новое заклятье впечаталось в землю у ее ног, но она не двинулась с места. Что-то противоестественное было в этом чувстве, но, когда палочка человека сверкнула зеленым, инстинкт оказался сильнее страха. Она отскочила, обернулась. Заклятье осветило стену, и в его свете девушка обомлела от ужаса. Перед ней, так близко, что достаточно было протянуть руку, чтобы почувствовать ошмётки рваной плоти, парил дементор. - Экспекто патронум! - Голос дрогнул, и только искры посыпались из пальцев девушки. Тварь приблизилась. Гермиона почувствовала ее запах: тлетворный, гнойный, едкий - запах заразы. Узловатая рука любовно коснулась плеча девушки, но та не вскрикнула - это прикосновение не было похоже ни на что другое, оно было бы угарным газом, уплотненным в тысячу раз, не будь таким противоестественным. На Гермиону навалилась ядовитая, горючая слабость, стянула ее горло своей многопалой рукой. С твари спал капюшон. Все остановилось. Не было сил вырываться, плакать, дышать. Гермиону обволокло глухое, безжизненное ничто: как странно - осталась только горечь, такая же пустая как и все остальное. "Наконец", - пронеслось у девушки в голове. "Наконец", - повторила она одними губами. Рука твари поползла вверх, к ее шее, запрокинула ее голову. Гермиона бессильно покорилась ей. Безобразные очертания твари замылились. Как черная дыра, зияющее брешь посредине ее головы втягивала в себя все на свете, и сам свет. Крючковатые пальцы коснулись помады на девичьей шее, и та вдруг вспомнила о ведьме: ласке ее рук, смехе, том, как бесконечно важно было сохранить отпечаток ее губ, их уроки... Она вскрикнула из последних сил: "легилименс", и захлопнулись двери ее разума. На миг тварь замерла, и Гермиона взвизгнула: "Диффиндо!". Узловатая рука беззвучно впала на пол, и тут же сверкнула вспышка заклятья. Гермиона отразила ее своей молнией, и они разлетелись по обе стороны пещеры. Девушка закричала: "Бомбардо!". Миг она видела удивление в чужих глазах, потом ей почудился крик, и она бежала по пологим лестницам вверх. В свете заклятий она видела других дементоров. Они бесшумно выплывали из теней, и пещера кишила ими, как мертвичина мухами. Они подплывали к феям, откидывали капюшоны, и Гермиона отворачивалась, чтобы не видеть, что было дальше. Феи не умели создавать патронусы. Вдалеке девушка увидела королеву Клемантис. Она не прекращала петь, но рот ее исказился от рыдания, а кожистое крыло безвольно лежало на красной от крови земле. Рваными выкриками она приказывала своему народу прятаться, но ее слова гасли неуслышанными. Пар рвался изо рта, слезы из глаз. Кожу омывал озноб. Спотыкаясь, Гермиона бежала вверх по пологим ступеням. Наверху ее заклятья не находили цели, люди уворачивалась, и щитами бросали на них живые и мертвые тела. Все выше, и выше, и выше, туда, где бойня перестала казаться настоящей, и стала далекой и неразборчивой картиной, а сама она точкой в недостижимой выси - в безопасности. От вспышек перед глазами девушки висели пятна, и из-за них фигуры этой панорамы становились размазанными штрихами, как в альбомах Алекто Кэрроу. Гермиона бегала глазами от одного из них к другому. Заклятья свистели на туманном полотне, рушились, но девушка не боялась за себя, и держала их всеми силами. Она знала - Беллатрикс сумеет успокоить этот бред, нужно было лишь найти ее. Вдруг голос прорвался сквозь шум. Гермиона поняла лишь пару слов: "La malfaitrice", "a l'exécution !"** Она не могла дышать. Рядом с говорящим стояла Беллатрикс. Человеческие тела валялись вокруг нее, как упавшие кости домино, а ее оплетали веревки. Четверо человек стояли между ней и дементорами, а она с долей беспомощного удивления смотрела сквозь них. Хищные твари тенями кружили вокруг подмоста, как шакалы, ожидая - чего, и снова слезы омывали ведьмины щеки, но больше некому было их стереть. Боковым зрением Гермиона увидела фейскую королеву. Ее лицо было полно спокойной, безжалостной решимости - она даже не смотрела на ведьму. Один из людей на подмосте взмахнул палочкой, и дементор подплыл к женщине ближе. Она замотала головой. Ее губы шевелились, и Гермиона знала, что они шепчут. Том. Том. Том. - Экспекто патронум! - Не сработало. Никогда не срабатывало. Ведьма дрожала всем телом. Кривые лучи вылетали из ее палочки, но затухали от ударов о ледяные камни. Кто-то исчеркал свою картину: дементоры неспешно подплывали к феям, и ни камни, ни ветер, ни заклинания не ранили их. Кто-то толкнул говорившего человека в плечо, он бросил презрительный взгляд на то место, где стояла Гермиона, и она готова была поклясться, что его рот изогнулся в улыбке. Кто-то другой, женщина, судя по едва-различимому силуэту, тоже вскинула руку, и несколько дементоров, выплыв из тени, полетели к Гермионе. - Экспекто патронум! Гарри смог бы. Он умел это, умел так многое - он был величайшим волшебником из всех, кого Гермиона знала, а его тело не удостоили даже могилы. Гниющие останки того, что когда-то было ее другом - это был своеобразный знак почета, напоминание о том, что он боролся до конца, что Беллатрикс Лестрейндж не сумела бы превратить его в глупого, безвольного, помешанного!.. - Экспекто патронум! Твари кружили вокруг Гермионы, но даже не пытались приблизиться, и страшная мысль пронзила ее: нужно было только закрыть глаза. Мужчина уже запрокинул ведьмину голову наверх. Его рука прочно сжимала ее нефтяные волосы, и черты ее лица блекли перед гнилой, бесформенной тварью. Всего миг. Она заслуживала этого. За Лонгботтомов, за Сириуса, за то, что делала с Гермионой в бесконечно светлой комнате. Ее ласковые руки не оставляли шрамов, но они, будто вшитые в геном девушки, горели от возбуждения. Львенок - ха - она была мышью, потом шкодливым щенком, и Беллатрикс играла с ней согласно статусу сначала как кошка, после - как псарь. Неужели, она не заслужила смерти? Нет! - но бух во рту вкус серебристой вязи воспоминаний, и горькой ведьминой слюны. Беллатрикс смеялась, упивалась бессилием той, кого звала воспитанницей, целовала ее, чтобы распробовать на вкус грязь ее крови. Как можно было после этого мечтать о ее губах - а все равно от одной мысли о них желудок Гермионы свернулся узлом и сладко потянул. Она зажмурилась, будто, закрыв глаза, смогла бы оказаться далеко-далеко от этого зловещего наброска, там, где их поцелуй был настоящим. Ей представлялся запах ведьминых волос, вкус ее губ, всесокрушающая, безукоризненная нежность и смех, как тогда в поезде, когда Беллатрикс со всем бесстыдством откидывала голову назад, и хищно скалила неестественно ровные зубы. Она спросила тогда, неужто с ней было так плохо. Гермиона не помнила, что ответила ей, знала только, что солгала - потому что с ведьмой было лучше чем с кем-либо. - Экспекто патронум! С кончиков пальцев сорвался серебристый дым. Миг бесформенной кометой он несся вперёд, а потом раскинул широкие крылья. Дементоры исчезали: обращались в туман. Их было больше, чем Гермиона могла представить, и чернь их останков заглотила пещеру, незримым, прожорливым чудищем. Не было видно ничего, кроме крохотных голубых звёзд, но они были такими далёкими - и только патронус Гермионы светлячком сиял в этой кромешной, атласной тьме. Он стал другим, но это странное существо казалось ей до боли, до смешного родным - будто в нем сошлись все ее стежки и осколки - и на миг, когда оно кругом облетело Беллатрикс, девушка подумала, что видела его раньше. Ведьма тоже обратила к нему взгляд. Ее глаза округлились, и стоящие в них слезы сделались расплавленным серебром. Она прижала руку ко рту, взглянула на Гермиону так жадно, будто всей жизни ей было мало, чтобы налюбоваться ею... А потом был зелёный всполох. Руки, закрывшие лицо. Падение. И больше ничего.