Ветви плюща

В голове гудело, и сквозь этот гул набатом прорывались тяжёлые, редкие удары сердца. Гермиона падала. Она чувствовала, как ее тело рвало морозный воздух, но камень все не встречал его, далёкий и невидимый в синеватой болтанке скал. Ветер обдувал ее лицо, теребил непослушные волосы. Иногда Гермиона забывала о том, что падает, тогда рваный воздух больше не цеплялся за ее кожу, и к ней приходили тревожные, плутоватые видения. Она кричала. Ее зубы смыкались на ногтях, и соленая кровь окропляла сухой язык. Вокруг были простыни и теплый люстровый свет. Гремели железные тазы, и Гермиона вслушивались в их трескотню, пытаясь уловить крик, от которого будто зависела вся ее жизнь. Но он не наступал, и падение продолжалось. Сон от сна в свисте ветра девушке слышался смех Беллатрикс, и ее абсолютно черный образ являлся к ней то кошмаром, то утешением. Он поглощал свет, и сама пустота летела рядом с Гермионой. Ее контуры реяли от трепетных порывов воздуха, она звала кого-то - и воздух рябел от этого зова. Девушка тянулась к ней - она знала, что тьма поглотит ее, в конце концов, человек был всего лишь следствием преломления света - но не боялась, и кончики ее пальцев углились, пожранные неведомым чудовищем, но не могли дотянуться до него. Гермиона окликнула женщину по имени. Она снова расхохоталась, но теперь в этом смехе, от которого дребезжало пространство и время звенел обертон сожаления. Ведьма взглянула на нее в последний раз, раскинула крылья, раздался крик, но не прежний - он был полон горечи - и Гермиона проснулась. Кто-то коротко крикнул по французски: "Она встала!", - и послышались далёкие, торопливые шаги. Тем временем девушка прищурилась, и попыталась понять, где оказалась. Раскладная койка, скудное убранство, и родной, не свойственный ничему более запах - она была в больнице, маггловской больнице, с присущими им проводка́ми, железными контейнерами и светом, ярким до боли в глазах. Гермиона попыталась сесть, но слишком сильно ныли мыщцы. Тогда она прикрыла веки в ожидании будущего гостя - его поступь все громче отдавалась от стен. Боль постепенно утихла, и не осталось больше ничего - тело сделалось тяжелым и неподконтрольным. Оно, словно, принадлежало кому-то другому, а Гермиона вселилась в него, как какой-то неведомый паразит. Миг она соображала, откуда взялось это странное чувство, и, пошевелив израненными пальцами внезапно поняла: иглы магии больше не студили ее изнутри. Вскрикнув от ужаса, она подняла руку - на ней алели тугие бинты, на две трети перепачканные в крови. Гермиона вперила в них взгляд, словно это могло помочь вернуть ее магию обратно, но приоткрылась дверь, и она проворно спрятала ладони под одеяло. В палату с лучезарной улыбкой вошла королева Клемантис. На мгновение девушка не узнала ее: она стала почти что человеком: только землисто-серый цвет кожи обличал в ней магическое существо. Вслед за одним она потеряла второе крыло и теперь ее грудь на подобие бюстгальтера стягивали бинты, прикрытые поверх одним лишь не застегнутым кардиганом. Она была объята светом, и сводила широкие плечи, как будто это могло помочь ей защититься от него. На носу у нее были солнечные очки с толстыми стеклами. - Добрый день, ваше величество. - Поздоровалась Гермиона. Ее голос ослаб и затих, но мысли впервые за много часов прояснились, и она не выдала им ни страха, ни жалости. - Да сколько же можно!.. - Фея с улыбкой взмахнула рукой, и проказливо кивнула: - Я видела казнь нашей последней королевы, и со всей ответственностью заявляю: больше во Франции таковых нет. - Как скажете. - Согласилась Гермиона. Клемантис опустилась на край ее койки, всем видом своим заявляя, что ждёт горы вопросов, но девушка только присела, и сказала, после короткого замешательства: - Мне жаль, что вы потеряли свои крылья. Они были прекрасны. Фея фыркнула с едкой досадой, и Гермионе показалось, будто ее ресницы затрепетали, чтобы вписать слезы прежде чем они успеют упасть. - Ты не из любопытных, похоже. Но так или иначе должна узнать хоть что-то. Твоя магия... Это странное животное из мысли спасло нас. Каверники ушли. Что до людей: они разделились и бежали. Наши жандармы не сумели догнать их, наступил рассвет, и они затерялись в его лучах, однако твоя тетушка, если, именно так ей угодно назваться, гнала их предводителя до бельгийской границы. Это то, что мне доложили. Гермиона кивнула, и наконец осторожно спросила: - А что случилось со мной? Клемантис приободрилась: - А ты не помнишь? Твоя милая тетушка оглушила тебя, ты упала, и то зеленое подобие смерти попало в стену. Магия замедлила падение, не знаю уж, твоя или ее. Признаться, я даже не думала, что ты колдуешь почти как мы. - Это была случайность. - Да? Как странно. Значит, тебе нужна палочка, наверное, она осталась в кармане твоего платья, нужно позвать кого-нибудь, и велеть... - Не стоит!.. - Гермиона взмахнула рукой, и случайно задела железный контейнер. Он упал на пол с грохотом, и девушка едва сдержалась от того, чтобы зажать уши. - Я имею ввиду - начала она спокойнее, - моя палочка не там, она, у тётушки. - Это слово далось ей с особенным трудом. - Она забрала ее, чтобы я не наделала глупостей. - Да? До чего же ты должна быть глупа, раз я ни разу не видела тебя колдующей? Гермиона выдержала долгий, любопытный, взгяд и непоколебимо ответила: - Я колдую реже чем тетушка: привыкла делать все, что мне нужно самой. Фея прикусила изнутри свою щеку. Видно было, как рвали ее на куски подозрение и любопытство. - Почему мы здесь? - Тут же выпалила девушка, чтобы отвлечь ее. - Разве не безопасней было остаться в вашем лазарете? Клемантис мрачно рассмеялась. - Наши целители слишком заняты. Если каверники оставили хоть что-то, есть ещё шанс... По крайне мере так было раньше, когда они только появились, а теперь... Теперь... - Скорбным полупоклоном она опустила голову, словно пытаясь воззвать к милости судьбы. Они шли по простеньким коридорам вместе: королева Клематис в джинсах и кардигане, который так и не потрудилась застегнуть, и Гермиона в пышном старомодном платье, присланном из города горы. Оно, пусть и выглядело проще праздничного, все равно казалось чуждым Франции куда сильнее бугров на спине фейской королевы. Гермиона читала это в выражении ее лица и жалела про себя, что ее старая одежда наверняка уже давно ушла на растопку одного из многочисленных каминов Этборн Холла. Погода на улице стояла хорошая, и теплый ветер приятно обдувал лицо. Мягкие лучи солнца тушеванно обрисовывали контуры нечётких серых теней. Гермиона не видела их такими уже давно, только исполинскими и глубоко черными, как погрешность в факте существования зрения. Она улыбнулась и подставила лицо свету, чтобы, оставив за спиной дверной проем, увидеть, как он скапливался на стене кривобокого храма, только что покинутого ею. - Что это за место? - Спросила Гермиона, глядя на его серые от времени стены. - Монастырь святого Руфуса и по совместительству приют. До них ближе чем до больницы, и они уже давно не удивляются крыльям, или копытам, или ещё чему. - Правда? - Гермиона недоверчиво прищурилась. Впервые она слышала о церковниках, которые, едва услышав о магическом племени, не строчили в Ватикан письма, умоляя спасти их от нашествия дьяволов. - Да. - Клемантис козырьком прикладывала руку ко лбу, чтобы защитить чувствительные глаза, и пристально смотрела в сторону дороги, на которой вот-вот должен был показаться их автобус. - Уже век как. - Но они христиане. - И потому не понаслышке знают, каково нам пришлось. Гермиона снова взглянула на грубо обтесанное здание, и ее взгляд упал на один из витражей. Давным-давно кто-то с грубоватой любовью создал его угловатым истуканом в теплых, как уходящие летние дни, цветах. Теперь он потускнел, и неяркий свет бил в самый его центр. Девушка попыталась представить, как он мог выглядеть изнутри: насколько кривились складки его рясы, как он окрашивал пол, и как пылинки парили в его сиянии и колыхались от каждого вздоха. Наверняка, его желтоватые отблески выглядели пятном на солнце среди серых камней и сыроватых скамеек, но вопреки всему Гермионе нравилось это здание. От него исходило скромное спокойствие простоты, и она хотела взглянуть изнутри на его деревянные скамьи и застиранные ризы, вдохнуть слабый запах ладана и воска. - Можно мы войдём туда? - Спросила она. - Хотя бы на минуту. Клемантис рассмеялась своим серебристым смехом: - Конечно! Иди, если хочешь, а я поеду домой. Только вот новый автобус будет через два часа, хотя, может, это и к лучшему. Поболтаешь с монашками. Ты в этом платье сойдешь среди них за свою. - Да, но... - Одним делом было вернуться к Беллатрикс под надзором фейской королевы, а другим - в одиночестве. - Я не хочу так долго ждать. Фея безразлично пожала плечами: - Как знаешь. Приедешь сюда позже, быть может. Тем более, что тебе совсем нечего у нас делать. Мне уже кажется, что ты не посол, а пленница. Гермиона выдавила из себя натужную улыбку и насильно перевела взгляд с каменных стен на дорогу, однако, в скачущем на малейшей неровности автобусе, никак не могла выбросить величественное здание монастыря из головы. У входа в город-гору прежде чем разверзлись скалы, Клемантис тяжело вздохнула. Она смерила Гермиону таким взглядом, будто хотела сказать ей что-то, но отвернулась, и спешно шагнула вперёд. Девушка вошла за ней. Мир, представший перед ними напоминал злобную пародию на фейский город. Это была преисподняя, однако, в ней пахло не серой, а нечистотами, железом и смертью: повсюду валялись трупы. Их методично готовили к погребению, омывая, опуская веки. Отовсюду доносились стенания, кровь стекала по стенам, и казалось, что они тоже плакали. Жители бросались к своей королеве, умоляя ее об утешении, и она с ласковой улыбкой говорила им что-то в полголоса. Такие слова не терпели шума. Гермиона не посмела пытаться подслушать их, и поспешила в свой временный дом, но не смогла оторвать взгляд от пугающей и завораживающей картины, и на ходу продолжила посматривать на нее. В одно мгновение она не столкнулась с парой жандармов и гражданским, чей сапог протоптался по ее туфле. - Осторожно! - Возмущённо вскрикнула Гермиона, однако не услышала извинений. Она нагнала странную компанию, схватила за плечо, последнего из идущих, и обомлела. В его глазах зияло знакомое ей ничего. Один из сопровождающих недовольно крикнул что-то по французски, и Гермиона выдавила слова извинения. Она узнала в опустевшем человеке мужчину, с которым болтала на празднике Беллатрикс. Процессия продолжила подъем, а девушка - следить за ней замыленными ужасом глазами. Она знала, что случится через несколько минут, но все равно не могла отвести взгляд. Жандармы взлетели. Человек за ними. Его нетвердый шаг обратился в нетвердый полет. Один из стражников хлопнул его по плечу, сказал что-то, и он сложил крылья. Целую вечность крохотное тельце падало вниз, чтобы свежая кровь смешалась со старой. Гермиона не отводила взгляд, пока он не перестал содрогаться в конвульсиях - последних свидетельствах того, что какая-то его часть до сих пор жаждала жизни. Однако, чем выше поднималась Гермиона, тем тише становился смрад смерти. На среднем уровне, бросаясь между делом короткими фразами, феи возвращали на места упавшие булыжники. Переливами бодрых мелодий они спаивались со стенами и вростали в них, будто уже прошла целая жизнь и ветер с песком обточили их в должной мере. Ещё выше в домах даже слышался редкий смех. Наконец Гермиона подошла к посольской резиденции. Кухня опустела: затих бесконечный звон посуды, и на столе не стояла извечная тарелка кривоватых бутербродов. Гостинная тоже была безлюдна, из ванной на втором этаже не было слышно плеска воды, и, в конце концов Гермиона оказалась рядом с комнатой опекунши. Дверь распахнулась прежде, чем она успела постучать. Блеснул ведьмин кулон. Ветер обдал Гермиону с глухим подвыванием, и цепкие пальцы впились в плечи так, что они онемели от боли. Гермиона не успела даже испугаться, как визгливый голос отразился от стен, и резонансом ударил в грудную клетку. - Ты, безмозглая идиотка, - прорычала Беллатрикс, - как только в твою пустую головенку пришла мысль сунуться туда туда?! Силком она втащила Гермиону на свет и вперилась в ее глаза осатанелым взглядом. - О чем ты думала?! Разве я не велела тебе сидеть здесь?! Девушка дернулась, вырываясь, но пожирательница смерти прижала ее к холодной стене. Промерзлые камни впились в кожу. Женщина стиснула запястья воспитанницы цепкой рукой, и электрический опал встал последней преградой между их телами. - Если тебе так неимется подохнуть, я могу устроить это! Неужто тебе изменили последние крохи твоего никчемного ума? Отвечай! - От ее голоса, должно быть, воздух дрожал, как от дыма, ведь, точно так же как от него глаза Гермионы щипало. Она снова рванулась - бесполезно, только короткие ногти железной хваткой вгрызались в ее челюсть, и за подбородок вскинули голову вверх. - Я лучше бы и правда умерла, чем сидела и плевала в потолок, пока там творится этот ад! - Выпалила Гермиона с надрывом: крепнущий плач сдавил горло. - И что бы ты сделала, а?! Заставила тренированных убийц подохнуть от скуки рассказами о русалочьем нересте?! - Я сделала не меньше остальных! - А должна была сидеть здесь, и пялиться в свои излюбленные энциклопедии! - И сейчас слушать, что дементоры, к великому сожалению, сожрали твою душу?! - У меня нет ни блядской души, ни блядского сердца - эту дамблдоровскую сказку ты забыла, так забудь и то, что он велел детишкам воевать! Оставь это взрослым! Ты ведь даже не знаешь, что такое жизнь, а уже готовишься отдать ее - ради чего?! Моей души?! Горстки крылатых отбросов?! - Я пережила столькое, что хватит на двадцать жизней! - Разве что биографий! А ты хоть раз напивалась до беспамятства, летала вокруг Берлина наперегонки, да просто трахалась?! - Что за бред ты несёшь?! - Воскликнула Гермиона, и ее глотку засаднило от этого вопля. - Отпусти меня! - Отвечай! - Голос ведьмы сорвался на визг. - А если случилось бы что-то непоправимое?! - А если, что-то непоправимое случилось бы с тобой?! Этот вскрик эхо повис в воздухе и Гермиона поймала себя на том, что мысленно считает, сколько раз он гонгом раздался в полуразрушенной спальне. Беллатрикс тяжело дышала, словно крик отнял у нее последние силы, но сжимала запястья Гермионы, с тем же остервенелым страхом, с которым часы назад обнимала ее. - С каких пор, тебя это волнует? - Сквозь боль в горле прошипела девушка. Слезы щекотали ее шею и ползли за шиворот. - Потому что, - проговорила Беллатрикс прерывисто, - ты часть моей семьи. Они без движения смотрели друг-другу прямо в глаза. Между ними стоял коридор бесчисленных отражений от отражений, и уже неясно было, откуда брал свое начало страх, а откуда ярость: они были едины - но всего миг. Беллатрикс опустила взгляд. На ее щеке чернел след туши. Гермиона ехидно усмехнулась: - Врешь. Женщина беззащитно приоткрыла рот. Она сама в этот миг была похожа на ребенка, с руками вдруг стиснувшими лицо Гермионы и молчаливой мольбой в глазах. Исчезли звуки, только музыка тихо лилась из-за окна. Как странно это было - затихло даже дыхание. Девушка бездумно убрала своевольный локон со лба ведьмы, и та резко подалась вперёд, словно пытаясь продлить это касание. Она была совсем горячей. И бледной. Ее губы совершенно по детски дрогнули - и она отшатнулась. Гермиона потеряла равновесие. Камни полоснули по ее спине. - Вру... - Просипела Беллатрикс. За ширмой слез она казалась далёкой, размытой, как мираж. - Вру. Ну а какую правду ты хочешь услышать?! Что я готова жрать землю, чтобы хоть немного стать тебе нужной?! Что не могу даже представить, как заставляла бы себя просыпаться снова, и снова, и снова, и делать вид, что желаю этого хоть немного, если бы не знала, что день ото дня мне только и придется, что выслушивать твое брюзжание?! Что, когда этот ублюдок поднял палочку, я подумала: вот так оно - лишиться души?! Что!.. Да пошло оно все!! Она кинулась к Гермионе, за ворот притянула ее к себе - "все, все, все", - отлетело от стен, мазнуло по столику с косметикой, отразилось в треснувшем зеркале, растворилось где-то меж пылинок - и поцеловала.

***

Наверное, Гермиона до сих пор спала, и ей снился один из тех чудны́х утренних снов, которые всегда запоминались лучше прочих, потому что она зажмурилась и со всей злостью поцеловала Беллатрикс в ответ. В конце концов, нельзя было уличить сон, не коснувшись его. Так на трогала ее волосы, бьющие жилки на ее шее, горячую кожу - и с восторженным ужасом понимала: они были настоящими, не бархатистым видением, а плотью - чуть дряблой, грубоватой, с бугорками шрамов за тканью, плотными, как проволока. Столп дыма взвился к потолку, и Гермиона почувствовала под собой сбитый трепет ведьминых ребер. Вокруг клубилось и вздымалось лоскутное облако покрывала. Беллатрикс прижимала ее к себе - судорожно, до боли, и Гермиона извивалась над ней, по воле какого-то странного инстинкта упиваясь каждой неровностью ее верткого тела. Они собирали пальцы в узлы и резали их, чтобы вплести костяшки друг-другу в волосы, ворочались, сбивая цветастую ткань. Она становилась все меньше и меньше, как будто отдаляясь, и наконец сделалась совсем крохотной, а ее место заняли чернильно синие простыни - космос. Ведьмины губы отдавали резкой, травяной горечью. Гермиона целовала их с незнакомым раньше остервенением, вдыхая крохотными глотками: она утопала в невесомости, и, когда Беллатрикс раскрыла ее губы и их языки переплелись, зависла в открытом море далеких-далеких галактик. Затихла музыка: хлопнула дверь, шторы задернулись, треща, как гремучие змеи и в этой звенящей, плутоватой тишине Гермиона бесстыдно застонала ведьме в рот. Та рассмеялась злостным смехом, извернулась, и роли сменились. Лопатками Гермиона прижалась к матрацу, а она замерла в полудюйме от ее лица. Мгновение, и ее рука туго сжала непослушные кудри в кулаке. Девушка не пыталась вырваться, но даже по вине невольной дрожи глаза защипало от мелкой, резкой боли. Всем своим весом Беллатрикс вдавила ее в постель, однако, вопреки здравомыслию, страх будоражил, и кожа отзывалась на эту близость трепетом. - Если ты, - прохрипела Беллатрикс, - ещё раз посмеешь ослушаться меня, то, клянусь, я выдрессирую тебя так, что ты более не вздохнешь без моей команды. - Ее пальцы крепко вжались в девичье горло чуть выше яремной ямки. Гермиона зашлась кашлем, тогда женщина приспустила руку и жадно втянула запах ее волос. Кончиком носа она очертила около их корней короткий отрезок, и прохрипела: - Ты поняла меня? Ее влажное дыхание коснулось ушного завитка, зубы - мочки, и Гермиона вспыхнула как куча листьев от искры. - Да... Да! Беллатрикс прорычала что-то удовлетворённое низким утробным голосом, и, хоть Гермиона не поняла ни слова, он набатом зазвенел у нее в голове. Ведьма неторопливо провела языком по ее уху и на мгновение замерла, упиваясь тем, как воспитанница содрогнулась от удовольствия. Короткий, как молния, спазм пронзил ее, и она припала к ее шее. Гермиона откинула голову, сжимая зубы, чтобы не закричать. Мирриады мурашек сладко прошли по ее телу. Она вонзила ногти в ведьмину спину, и та мстительно прикусила нежную кожу в дюйме от поцелуя, чтобы через миг пройтись по ранке шершавым языком. Поцелуями и укусами, посасывая истерзанную кожу, Беллатрикс опустилась к горлу воспитанницы, и грубо поцеловала нежную заалевшую плоть, втиснув колено меж узких бедер. В одно сошлись смех и крик - Гермиона больше не сумела сдерживать его. Краска перекинулась с ее лица до самой ее груди, как огонь на жаре - она забыла все: слова, жесты, разучилась даже дышать. Ей слышалось, как Беллатрикс прошипела что-то, языком очертила круг там, где миг назад был ее рот, и вонзила зубы в разгоряченную кожу. Она зашипела от боли, вцепилась в ведьмины волосы, до того сильно, что зазудели суставы, и Беллатрикс нехотя оторвалась от нее. Должно быть ее зрачки расширились - на мгновение Гермона почти увидела границу между ними и радужками, но голубой свет отразился в ведьминых глазах, и они снова опустели. - Прости. - Срывающимся голосом прошептала девушка. Беллатрикс покачала головой: - Девочка... Она снова впилась в губы воспитанницы, рывком, протолкнула язык в ей в рот. Ее пальцы суетно задрали юбку, и внезапно Гермиона поняла, что, должно быть, и правда спала, забывшись, до этого мгновения, потому что, лишь когда пыльцы ведьмы поднырнули под ткань ее трусов поняла, что они делали. - Хватит. Хватит! - Вскрикнула она, ртом схватывая сырой воздух. Ведьма отшатнулась, и она и вскочила с кровати - красная, смущенная. - Это неправильно!.. Тяжелый взгляд окинул ее смятое платье и красные щеки. Склонив голову на бок, Беллатрикс заговорила с прищуром: - С чего бы? - В ее елейном голосе тихим но ясным подзвучием звенела ярость. Гермиона оробела, словно какая-то невидимая сила схватила ее за горло, и потянула вниз. Слова с трудом покидали глотку. - Потому что я здесь только ради того, чтобы спасти своих друзей. А это все: твой дом, твои подачки, ты - это должно быть мне противно! Ты пытала меня, а теперь... Мне должно быть мерзко даже находиться с тобой в одной комнате! Черт возьми, ты замужем, а это!.. Это неестественно! Да почему я вообще оправдываюсь перед тобой, я не просила меня целовать! - Неужто? - Ведьма визгливо засмеялась, покачиваясь, словно в трансе. - За какую же дуру ты меня держишь, если думаешь, что я не чувствую твоих похотливых глазенок на своей груди каждый гребанный раз, когда гляжу хоть куда-то, но не в них! - Я никогда!.. - О, ещё бы! Стыдливая примерная девочка, ты ведь даже не смеешь произнести имя того, что называешь "этим"! Неестественно, ха! Люди существуют только из-за того, что на крохотной планетке посреди рождённого из врыва макро-подобия вещества по случайности появилась атмосфера! - Женщина откинула голову, хохоча, и вдруг согнулась пополам, словно от боли. Гермиона инстинктивно бросилась к ней, но та отбросила ее руки и ухватила лицо. Снова они сблизились. Девушка почувствовала болезненный жар кожи опекунши, а та снова заговорила - хрипло и лающе: - Мы крохотная погрешность в мироустройстве, и смеем делить вещи на естественные и нет! Если хочешь знать, в настоящем мире нет нихрена: ни того, ни другого - только хаос, и его творения! Если пожелаешь - иди, но смей оправдываться тем, в чем не смыслишь! Гермиона бросилась прочь. Ведьма легко отпустила ее, и только эхо ее крика как будто пыталось удержать беглянку, резонансом отдаваясь в костях. Дорога до спальни показалась девушке бесконечной, но наконец по ту сторону коридора ключ на полуобороте замер в замочной скважине. На ватных ногах Гермиона дошла до постели, медленно опустилась на покрывало и стиснула руку на горле, ловя бешеный пульс своего растерянного сердца. Она услышала брань, глухой стук падения, но не сумела до конца понять, что было ему причиной, и, то ли тело ее не оправилось от бесчувствия, то ли разум не в силах был принять произошедшее после, но очень скоро она уснула неглубоким, но удивительно спокойным сном.

***

Треск цветастого стекла, густые вирги запаха и его отродье - приторный дурман, крупная дрожь руки, рыщущей в поприще бутылей - такое зрелище она являла из себя - побелевшая, больная, скрюченная - и не нужно было никаких зеркал, чтобы увидеть это, воображение безумца рисовало картины не хуже кисти, только вместо холста творцу был воспалённый мозг. Беллатрикс не помнила места и времени, только боль, забывшая даже о том мимолётном осознании, что всегда бывало, когда она достигала абсолюта. И вот он спазм - от нутра до обгрызанных ногтей, пришедший в тот же миг, что нужен был неполушным пальцам, чтобы обхватить легкоплавкие (как пришлось им убедиться в прошлом) бока долгожданной находки и одеревенело провернуть крышку. Таблетки загрохотали в своем кондее, в аккомпанемент симфонии припадка. Беллатрикс выучила ее до ноты - плечо, предплечье, лёгкие, сердце, все тело разом. Слишком громко, и этот треск раздался снова, но уже как отродье стен. Они наступали, вертелись вокруг женщины ритуальным хороводом, во имя милости своих несуществующих богов, они душили. Она сама уже поросла камнем от лёгких до пальцев, вцепившихся в бутыль. Одна, две, три, больше, больше, больше - таблетки рассасывались на языке в простительную одним только лекарствам горечь, а стены, давили, плясали, и боль сотрясала Беллатрикс как последнее доказательство того, что она пока ещё была соткана из плоти и крови, о, крови! Каждые двухсот шестнадцать ударов невидимой секундной стрелки она пропитывала простыни, и женщина скаблила сырую от пота кожу. Она разбивалась до атомов, рвалась, переставшая считать дни, вверяла себя секундам, умирала. "Уже скоро, нежность моя. Прости своей матушке это промедление". Руки вцепились в простыни, стон надломил иссохшее горло. - Воды, воды, мать вашу!.. Она почувствовала холод на губах: кто-то смачивал их, но влага так и не дошла до глотки. Женщина взмахнула рукой, от усталости дошедшая до самого края безумия, наощупь пытаясь найти издевщика-благоделеля, но - двести шестнадцать - пальцы схватили пустоту, и снова изошлись в припадке. - Нам нужен Амикус. - Не смей! Он не должен. Никто не должен... Лжецы, предатели!.. Забыть или забыться - неважно. Лишь бы только спала каменная корка, и она смогла вдохнуть. Беллатрикс пережевывала таблетки, глотала, и их крупья бередили опухшее горло. Она кашляла, сбрасывала одеяла - их выносили в железных тазах, монотонно бренчащих торопливым перезвоном - истекала кровью и потом. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать - что-то пузырилось на ее губах. Она потерялась в цифрах. - Ещё немного... Прошу, прошу, не засыпай. Ее нутро расширялось, и женщина чувствовала в себе тело своего дитя. Оно подвигалось. Ещё спазм, и боль замерла, сделалась вязкой и протяжной. Как давно? А нуждалась ли она в начале в отсутствие конца? Беллатрикс увидела отблеск железа - один из ее кинжалов, должно быть. Она опустела. Все смешалось в одно, но женщина вслушивалась в пульс тишины, чтобы услышать в нем какую-то пронзительную весть. И она раздалась. - Кто это? Мальчик? Молчание. - Девица? Да говори же, говори!.. - Да... Да, девица. - Ну, что ж. Ну что ж... Девочка, да что там! Это ведь чудесно, ни чуть не хуже. Дай взглянуть на нее. Оно остался за помпой боли, нет, не оно, она. Ее Ватерло - крохотная девчушка в крови и слизи сероватая, хрупкая, бездыханная с ее глазами и ручками, сжатыми в кулачки. За каменной коркой только сердце осталось человеческим, и билось, билось, а вместе с ним колотилось крупной дрожью тело и пена валила из открытого рта. В привычном безволии Беллатрикс колотила его о матрац, как подвесная марионетка в шалаше, как заводная игрушка на последнем повороте ключа. Двести шестнадцать - спазм. К чему теперь считать, но это уже стало привычкой. И все же был крик. Замутненными глазами женщина обратилась к нему. Она ждала призрака, мучительно мимолётного обмана зрения, в котором прошлое и настоящее совокуплялись в густое варево желудочного сока, и ее собственные глаза глядели на нее с незнакомого и любимого лица. Но на пороге стояла девчонка. Беллатрикс растянула рот в натужной улыбке. Вот как: ей не досталось даже мгновения. Выходит, она не умела лгать даже себе. Ей вдруг вспомнилось: - Кто вас послал?! - Он только смеялся - смертник, однако, это не имело значения: какие бы слова не сорвались с его губ, долгая охота подначила запал, и Беллатрикс хотела играть. Это был баш на баш, она взяла не больше, чем требовали рамки приличия и не сумела бы взыскать ещё - минута за миг, заклятье за ранку на бедных ладошках племянницы, Авада Кедавра за себя же. Ей следовало защитить это дитя - но как могла она, если не сумела позаботиться даже о собственном ребенке, и теперь только и была способна, что только по-гульски терзать останки своего проступка. - Темный Лорд передает привет. Двести шестнадцать.

***

Глухой голос опекунши вывел Гермиону из оцепенения. Она бросилась к кровати - ее туфли протоптались по осколкам какой-то бутылки - встряхнула ведьму, занесла руку, но не решилась ударить, и та бессильно легла на женский лоб. Он горел яростным током крови, как пламенем, а Беллатрикс сдавленно стонала, отходя от припадка. Желчь пенилась на ее губах и лилась на простынь, глаза вертелись в выпученных орбитах. Гермиона держала ее голову на боку, и мысли свистели у нее в голове, как пули. Ведьма сжимала в побелевших пальцах пластиковую баночку маггловских таблеток. Она просвечивала, и ее недра пустовали - должно быть Беллатрикс приняла все содержимое разом. Гермиона терялась: ведьме следовало промыть желудок, но как? Фейские целители стали гробовщиками - им недосуг было отрываться от своей работы ради чужеземки, к тому же бьющейся в припадке так похожем на самоубийство - привычное и почти почетное в городе-горе. Стрельба продолжалась: девушке вспоминался холодный взгляд королевы Клемантис, и она понимала, что не могла довериться ей. Внезапно пуля прошла на вылет - монастырь. Гермиона схватила ведьмину палочку с туалетного столика, и попыталась трансгрессировать - не вышло. Тогда она подскочила к Беллатрикс и взяла ее руку в свою. - Пожалуйста... Пожалуйста, послушай меня. - То ли шептала, то ли кричала она, бездумно зачесывая взмокшие черные волосы к затылку. - Ты должна помочь мне, хорошо? Трансгрессируй. Я задам направление, есть место, где тебе помогут, только пожалуйста, пожалуйста... Искра сознания мелькнула в ведьминых глазах. Мокрой от пота рукой она накрыла пальцы Гермионы поверх своей палочки, и девушка судорожно закивала, бездумно поглаживая побледневшую щеку опекунши, на которой голубые тени ресниц путались со стенками вен. - Прошу тебя... - Ведьма снова содрогнулась, и взгляд ее стал яснее. Гермиона внезапно вспомнила, что она сказала когда-то давно: боль делала ее живой. - Всего одно заклинание. Беллатрикс сжала палочку сильнее. Ее губы дрогнули, в молчаливом шёпоте, девушка задержала дыхание, чтобы не проглотить дым - и в потолок метнулся столп огня. Гермиона отскочила, но слишком поздно, ее руку пронзила боль, и запах жаренного мяса устремился вверх вслед за затлевшим лучом. Ведьма расхохоталась, бессильно разжав пальцы. На них белели пузыри. - Осколки гребанного окна прошли сквозь мой череп. Они не задели мозг только потому, что я везучая настолько, будто была крещена в блядском Феликс Фелицис. Эта дрянь встала почти вертикально, вот так. - Беллатрикс приподняла прямую, напряженную ладонь, изображая направление стекла. В тусклом свете казалось, что от ее руки осталась одна только кость - белая, призрачно полая. - Я убрала их сама: без докторов и лишнего шума. Вырезала, если хочешь знать. Нельзя было рисковать, размахивая палочкой направо и налево. Эта была весьма занятная кампания: для удобства я лишилась волос, от крика - голоса. - Ты бредишь... - Однако, - Женщина возвысила голос, - я выжила. Меня без малого пятнадцать лет держали в Азкабане. Ты знаешь, что такое Азкабан, малышка? Не из книг и воспоминаний. Ты слышала, как пахнет там? Кричала так долго, что переставала отличать свой голос от чужих? Ты понимала, как близок человек к животному? - Тебе нужна помощь!.. - Я сносила вещи и похуже! И ни разу мне не нужны были подачки от маленьких благородных героев, вдруг возомнивших, что война им желанней мамашиной груди! Не забывайся: я не одна из твоих имбецилов-воздыхателей, что дадут помыкать собой, лишь бы ты позволила полапать себя за задницу! Или что же, только этого мне и не хватило, чтобы затащить тебя в койку?! А впрочем нет. Ты ведь здесь лишь ради того, чтобы спасти друзей!.. Какая же глупость! Ни у тебя, ни у них, если они не кромешные идиоты, друзей больше нет! Забудь о прошлом: это не война, не битва, даже не бойня - падёж! Никого не волнует, кто лишит тебя невинности, все решено! Гермиона отшатнулась. Ее сердце взметнулось вверх, и осталось колотиться где-то в горле, а ведьма сотряслась от смеха и боли - скульптура из пожелтевшего от времени фаянса с кобальтовым узором вен на впалых щеках - тульпа, не человек. Ее руки, кривясь от судорог, взмывались вверх, их тени падали на простыни крыльями. Маггловская бутыль беззвучно катилась по полу, Беллатрикс извивалась на постели, пальцами цепляясь за рукоять своей палочки. Ее халат распахнулся и над ночной рубашкой пролегла черная линия, точно горизонт, делящая костлявое тело и сырой искристый воздух. Красные искры тлели на кончике раскаленного зеркала. Они казались чужими глухой синеве комнаты, а Беллатрикс в их свете более знакомой чем когда-либо раньше. Гермиона словно снова видела свой сон, но теперь ее видения растянулись в паутине памяти, и она, как паук притягивала их к себе одно за другим: вот, крылья захлопали над домом Уизли, вот силуэт летучей мыши мелькнул в поместном окне, вот она накрошила на отлив окна припасенное с ужина мясо, чтобы приманить свою знакомку. Защипало уголки глаз и от слез воспоминания стали ещё яснее, а ведьма взглянула на нее горячечным взглядом. - Что же ты молчишь, дитя? - Сквозь хохот вопросила она. Ее безумие словно вошло в зенит - она осунулась, побелела, стала угловатой и с волосами растрепанными и спутанными сделалась похожей больше на зверя чем человека. Ее палочка сыпала искрами, но не они, а знакомое изящество ведьминого тела, кулон, запутавшийся ее в волосах, контуры шрамов и сосков, заставляли связки Гермионы дрожать, дрожать, дрожать, и она ненавидела себя за это. - Как пожелаешь. - Выдохнула она, прежде чем неслышный всхлип пожрал все слова на свете. Носок ее туфли задел маггловскую бутыль - она вылетела в коридор. Нечем было дышать, члены пробирала дрожь. Гермиона терла лицо, и влага омывала ее пальцы. Девушка, пошатываясь, добралась до своей комнаты, беззвучно закрыла дверь. Ей отчего-то думалось, что все вокруг замолкнет, если она будет тиха, но из-за стены неслись протяжные стоны. Беллатрикс противилась им, и оттого они становились похожи на рев. Гермиона зажала уши ладонями, потом, схватила подушку, и, рухнув лицом в матрац, прижала её к затылку - бесполезно. Она твердила себе: так было правильно, но отчего тогда сейчас, когда за ее спиной стояло все Наследие, ей было так одиноко? Невыносимо было лежать: слишком сильной была ярость. Гермиона вскочила с кровати. Взгляд ее упал на книги, что ведьма добавила к их багажу. Они были ей противны. Одним махом она сбросила их на пол, и в гуле эхо ее мысли затихли, но скоро взбеленились с новой страстью - теперь это была пальба, и девушка вдруг подумала, как хорошо бы было, пробей одна из этих пуль ее череп. Она мерила комнату тяжёлыми, быстрыми шагами. Ей тяжело было дышать - словно через пипетку, ее гортань пропускала воздух тоненькой струйкой. Гермиона чувствовала на себе запах ведьминого тела - призрак ее объятий. Он разъедал кожу и бередил нейроны - так девушка снова чувствовала поцелуи - заползал даже в уши неслышимым шепотом, щекотал гортань, и вся она была объята им, словно мантией. Вдруг девушка поняла, что следовало сделать: избавься она от него - мысли тоже исчезнут. Она бросилась из комнаты прочь - в ванную. Та встретила ее слабым мерцающим светом. Гермиона вывернула ручку крана, и вода побежала из него. Слишком медленно. Странное возбуждение овладело Гермионой: теперь, когда она поняла, сколь просто все было, ожидание сделалось невыносимым. В сердцах она ударила по краю раковины, но боль только разгорячила ее пыл. Она включила воду и там, налила мыла на руки, схватила мочалку, и принялась тереть, пока руки до плеч не покрылись пеной. Тогда Гермиона сделала то же с лицом. Мыло щипало глаза, и слезы бежали из них, но тут же пенились и исчезали - соль в соли, вода в воде. Гермиона шарпала, пока ее лицо не заболело так, словно, она содрала с себя каждый мил кожи, до которого дотронулась ведьма. Ледяными струями она смыла с себя белизну и обратила взгляд к зеркалу. Лицо покраснело и местами закровоточило, ко лбу прилипли взмокшие волосы, нос распух, и глаза заалели тоже, но - тщетно, потому что ее отражение объяло бесчисленное количество баночек, каждая из которых напоминала ей о Беллатрикс. Для гладкости волос, для мягкости и блеска кожи, от волос в нежелательных местах - мирриады "от" и "для" из-за которых пестрило в глазах и мир превращался в сборище клякс. Ведьмины руки небрежно откупорили их часть, и теперь запахи заползали глубоко под плоть Гермионы, чтобы напомнить о том, как совсем недавно касались ее совершенно другим образом. Вода бежала из ржавеющего крана, и ее шум аккомпанировал барабанной пальбе мыслей. Невыносимый, зудящий звук, минуя уши, заподал в мозг. Голова трещала Чтобы избавиться от него хотелось вонзить ногти под череп и выцарапывать извилины, пока от них не останется даже клочков. С остервенелой злостью Гермиона схватила первую попавшуюся банку, откупорила ее. Слабый хлопок пробки стал первым из многих. Она хватала, и лила в ванную все, что попадалось ей под руки, пока разноцветная пена не поднялась до самой раковины, скрывая под собой ошмётки кремов. Вода окрашивалась поочередно то в зелёный, то в синий, то в красный, и в конце концов обрела цвет серы. Слившись в одно, запахи косметики и пота на коже обрели подобие формы, и сквозь них как будто потянуло едва ощутимым шлейфом дождя и каштанов. Гермиона нырнула. Густая, плотная вода сковала ее в своих объятиях, огладила грудь плечи, живот... Гермиона закричала сквозь сжатые зубы. В жа́ре пара ее бил озноб. Она вцепилась себе в волосы, - точно как Беллатрикс - резко разжала руку, рванула ее к бедрам и ввела в себя палец, потом ещё один. От боли вспышка света встала перед ее глазами, и она зашипела, прижав ноги к груди. Глубже, и глубже, сопротивляясь плотности воды. Ткань плоти, ткань одежды - все было одно - они равно легко расходились под дрожащими пальцами* Гермиона поняла, что плачет, только когда соль слез задрала ранки на ее коже. Она вылезла наружу, выдернула пробку, и заворженно смотрела на то, как вода унесла в канализации верткую, как змейка, струйку крови. Заворженная ее вихрами, заплаканная, с зудящим от невольных царапин нутром и отметками кожи под ногтями, девушка стояла, точно истукан. Наверное, безумие, как СПИД, передавалось через кровь, потому что она, должно быть, сошла с ума. На ее пальцах алела кровь, чистейшая во всей магической Британии, но Гермиона никогда прежде не была грязнее.