Сезон охоты: Шёпот в темноте

      Удивившись тому, что дверь кабинета против обыкновения осталась гостеприимно приоткрытой, Арвин заглянула внутрь и, для проформы стукнув костяшками пальцев по косяку, окликнула:       – К тебе можно?       Подняв глаза на гостью, профессор Грэйволф отставил перо обратно в чернильный прибор отборного малахита, скатал раскинувшееся на столе послание в тугую трубку и лишь после этого коротко поманил:       – Закрой дверь.       Пожав плечами, Арвин вошла, не в силах отделаться от зародившегося под рёбрами тупого беспокойства, заставлявшего диафрагму конвульсивно подёргиваться на вдохе.       Когда у её ног с негромким хлопком появился задыхающийся домовик и, трепеща всем тельцем и приседая от усердия, объявил, что её хочет видеть сам профессор Грэйволф, Арвин не на шутку встревожилась. Он обычно посылал патронуса, а чаще приходил сам, не чураясь гнетущей атмосферы школьного лазарета, так что дело было серьёзным, что тут гадать. Сдав дела подоспевшей Поппи и мимоходом понадеявшись, что та в случае чего справится сама, Арвин поспешила на зов и теперь, беглым пристальным взглядом окинув кабинет и удостоверившись, что с его хозяином всё в порядке, испытала почти унизительное облегчение.       Выйдя в центр кабинета, она коротко огляделась, выбирая место, но не пожелала устроиться в кресле и села на диван у стены, чувствуя, как упругая обивка приятно подпирает зудящие лопатки. Профессор не спешил заговорить, и Арвин поторопила, задав вопрос вполголоса:       – Что-то случилось… в Кардиффе?       Почему-то это было первой её мыслью, хоть и постыдной по своей природе. Кардифф был местом, где она родилась, там до сих пор жили Малкольм и Дэвина, и то, как неловко избегала Арвин любых упоминаний о родителях, было почти забавно.       Профессор едва сдержался, чтобы не покачать головой. Было бы, если бы речь не шла о ней.       – С чего ты это взяла? – уточнил он, устроив ладони на кресельных подлокотниках и, наконец, сосредоточив всё внимание на Арвин, которая в ответ лишь неласково хмыкнула:       – Гарри, у тебя такое лицо, будто кто-то умер. А между тем я не припомню, чтобы ты вот так вызывал меня через домовиков, - напомнила она, забросив ногу на ногу и обхватив ладонями собственное колено. – Ностальгия по моим школьным годам?       Проигнорировав неприкрытый яд в её тоне, от которого любой другой уже бросился бы бежать с воплями ужаса, профессор спокойно одёрнул:       – Не ёрничай, - и прибавил, поскольку она не могла заговорить о родных просто так: – С твоими родителями всё в порядке, насколько мне известно.       Что-то мелькнуло в лице Арвин, но виду она не подала и, приосанившись, равнодушно отозвалась:       – Вот уж наплевать. Обсудим внутрисемейные отношения подробнее, - предложила она, чуть склонив голову, так что расплетённые волосы плавно перетекли ей на грудь, - или у тебя всё же были другие причины отвлекать меня от работы?       Решив, что пора заканчивать с этими пустяковыми препирательствами, и втайне пожалев, что не выбрал для серьёзного разговора другой день, когда она будет настроена более благодушно, он всё же урезонил:       – Отвлечёшься, от тебя не убудет. Взгляни вот на это.       Говоря так, он выложил на стол стопку пергаментных листов форматом не больше тетрадных и пару свитков, после чего откинулся в кресле, предоставив Арвин самой изучить предложенное.       Легко покачав ступнёй и едва удержав на месте попытавшуюся сбежать туфлю, она встала и, подойдя к столу вплотную, присмотрелась к бумагам, наклоняя голову то вправо, то влево, словно никак не могла решить, с какой стороны лучше подступиться к задаче.       Видя её неподдельный интерес, профессор всё же не мог оставить дело просто так и настоял:       – Тебя это заинтересует.       Бросив на него любопытный взгляд, Арвин вновь сосредоточилась на документах. Пергаменты были свежими, казалось, чернила едва обсохли, и она, прежде чем протянуть руку, всем телом подалась вперёд и внимательно присмотрелась к верхнему листку, ладонями придерживая волосы, чтобы не заслоняли обзор.       Прошло, должно быть, чуть больше минуты, и её губы разомкнулись, выпуская в прохладный воздух медленный недоверчивый вздох. Сделав скользящий шаг прочь от стола, она распрямилась и посмотрела на профессора так, будто он только что ударил её по лицу.       – Я хочу, чтобы ты изучила всё очень внимательно, - сказал он, игнорируя обиду в её взгляде. – После этого документы будут уничтожены.       Не в силах поверить, что он оказался способен на подобную подлость, Арвин медленно покачала головой, но всё же справилась с собой и замирающим шёпотом напомнила:       – Я ведь просила тебя не втягивать меня во всё это. Гарри, зачем?..       Чуть приметно приподняв брови, он не ответил, и Арвин, слепой ладонью нашарив позади себя спинку кресла, опустилась на самый край, словно опасалась, что от неосторожного или чересчур порывистого движения у неё отвалится голова.       Несколько невыносимых мгновений прошло в абсолютной тишине, не прерываемой даже шумом ветра за окном, и профессор Грэйволф уже забеспокоился, что своей прямолинейностью мог нанести ей непоправимое оскорбление, но тут Арвин чуть приметно тряхнула головой, понемногу приходя в себя, и заговорила прежним бойким тоном:       – А как же Аласер? Разве не ему по наследству ты должен передать подобные знания?       Едва ли она планировала, чтобы это прозвучало, как упрёк, хотя и он был бы справедливым, так что профессор, чуть приметно поведя подбородком из стороны в сторону, не оставил укор без ответа и напомнил:       – Я никогда не был сторонником ригоризма.       – Дело не в этом, - возразила Арвин, от волнения выламывая тонкие пальцы – совершенно детская привычка, которую он втайне терпеть не мог, – и напомнила безо всякой надобности: – Он твой сын. Бессовестно так поступать, когда ты знаешь, насколько сильно он хочет…       – В том-то и дело, - настоял он и не сдержал короткого вздоха: – Ал сам не знает, чего он желает.       До сих пор причина их с сыном размолвки оставалась тайной для всех домашних, и, будь воля профессора Грэйволфа, так бы оно и оставалось на веки вечные. Но была ещё Арвин, которая имела право знать правду – хотя бы в существующих обстоятельствах, потому что её просто невозможно было обмануть. Она не признавала ни увёрток, ни отговорок. Она хотела этой правды, и она её получит.       – Ты даже не дал себе труда объяснить ему, - продолжала она уговаривать, и он вынужден был в конце концов признать:       – Мы с Аласером не единожды обсуждали все опасности и сложности, подстерегающие любого человека на пути к бессмертию, но он остался глух к моим доводам и предостережениям.       Большего ей пока знать просто не полагалось, и Арвин, чувствуя его нежелание говорить честно, не переставая сыпала вопросами:       – И ты решил вот таким способом наказать его за непослушание?       Профессор категорично покачал головой:       – Это не наказание. Я лишь не желаю, чтобы мои труды пропали даром, - объяснил он, - и мне нужен кто-то, кто сумеет по достоинству оценить предложенное и сохранить, не извратив самой сути. Мне нужна ты.       Она дорого бы заплатила за то, чтобы услышать эти же слова в любой другой ситуации, и Арвин, на мгновение смежив веки, повторила тот же самый вопрос, терзавший голову тупой болью с тех самых пор, как она узнала клинопись на верхнем пергаменте из стопки:       – Почему я?       – Тот, кто по-настоящему жаждет власти, никогда не получает её, - напомнил он таким тоном, словно они тысячу раз говорили об этом. – Так было и будет всегда.       Мелко тряся головой, она всё же не спешила соглашаться, и тогда профессор решил прибегнуть к последнему аргументу, напомнив:       – До сих пор мне казалось, что ты на моей стороне.       – Я на твоей, - с жаром подтвердила Арвин, и её глаза влажно блеснули в свечном пламени, - чтобы ни случилось, но… Ох, Гарри, ты просто не понимаешь, что творишь!       Она предприняла попытку подняться, словно это могло придать ей хотя бы толику весомости, но ещё раньше Грэйволф оказался на ногах и, быстро обойдя стол, склонился над ней, удерживая на месте.       – Послушай! Арвин, просто послушай! – воскликнул он, ладонями надавив ей на плечи и лишь чудом не причинив боли. – Я не стану тебя принуждать, но ты должна знать, что кроме тебя не было никаких вариантов того, с кем я мог бы поделиться.       Но она не могла перестать сопротивляться вот так просто и, по-прежнему находясь во власти подкатывающей истерики, хрипло выдохнула:       – Но Ал…       – Он – ребёнок, - отрезал профессор, - который то и дело заигрывается в демиурга. Он уже едва не покалечил Вектора, и одному Богу известно, сколько случаев не получили огласки.       – Что тебе до Вектора? – выпалила она, повернувшись так резко, что они едва не соприкоснулись носами. – Что такое с Эдвардом, что ты так печёшься о его здоровье?       Ответа, впрочем, ей и не требовалось, потому что разум уже затопили воспоминания о том, что случилось так недавно. Лишь теперь, когда они заговорили об Эдварде, она вспомнила, как всё было в тот день, когда они вынуждены были срочно бежать из Шотландии. Тогда, посыпая голову пеплом, Аласер тревожился не о том, что станет с ним самим или его семьёй, а лишь о том, как довести до логичного завершения начатое дело. И довёл ведь – Арвин была почти уверена, что это так. Не к любовнице же он уходил посреди ночи…       Профессор был прав – её муж и в самом деле походил временами на капризного ребёнка, разве что в игре по пушистому ковру разлетались не яркие кубики, а человеческие жизни, столь же многогранные и прекрасные своей простотой.       Все эти мысли пронеслись в голове Арвин за долю секунды, даже быстрее, и профессор Грэйволф, не заметивший промелькнувшей в её глазах тени, коротко откликнулся:       – Есть причины. Когда-нибудь я тебе расскажу, если ты будешь в состоянии меня выслушать, потому что парой фраз тут точно не отделаешься.       Его вкрадчивый тон всё же возымел эффект, и напряжённо вскинутые руки Арвин, крупно дрогнув, подались, безвольно опадая. Несколько невыносимых мгновений она продолжала смотреть на него, мелко трепеща ресницами, после чего качнулась вперёд, подавшись всем телом, и призналась:       – Гарри, мне страшно.       – Я знаю, - успокоил он и, не сдержав импульсивное движение руки, прижал ладонь к её бледной, но огненно-горячей щеке. Она всегда тяжело краснела, отчего казалось, что ей вовсе неведом стыд. – Любой бы испугался. Если ты отказываешься, мы можем прекратить этот разговор прямо сейчас.       Закрыв глаза, она тяжело дышала, но отказываться не спешила. Он не врал ей – хватило бы одного слова, чтобы они прекратили тут же и точно уже никогда не возвращались к этой теме, но он просто не мог не попытаться убедить её.       Прошла минута, другая, и Арвин, медленно выдохнув через рот, столь же медленно опустила голову, без слов давая понять, что согласна на любые условия. Его пальцы по-прежнему обжигали ей щёку, она кожей чувствовала каждый шрам, и это огненное чувство странным образом придало ей сил. Если уж она не покинула этот мир до сих пор, случайно или добровольно, то и теперь всё как-нибудь устроится, хотя она пока даже в смутных очертаниях не могла представить себе собственное радужное будущее.       Вполне удовольствовавшись и таким ответом, профессор распрямил спину и, разорвав доверительное касание, произнёс, надеясь, что бытовые детали её хоть немного успокоят:       – Работать будешь в моём кабинете и в моём присутствии. Если по ходу чтения что-то будет непонятно, я сразу же объясню.       Это было разумно, так что Арвин даже не стала задавать уточняющих вопросов. Она понимала, почему не стоит нести бесценные пергаменты в их с Аласером дом, полный прислуги и лишних ушей, как понимала и то, что осталось не так много надёжных мест в самой школе, где их не могли бы подслушать. Даром, что портреты со стен сняли по приказу хозяина кабинета – здесь стоит опасаться даже щелей в камне.       Её молчаливость была непривычна и таила в себе множество опасностей, и профессор, отчего-то остро чувствуя за собой вину, хоть и не мог понять её истоков, напомнил:       – Взросления Генри я могу и не дождаться. Больше мне некому доверять, милая.       – Вздор, - отрезала Арвин и, взмахнув рукой, отбросила с лица прядку, вьющуюся у самого левого глаза. – Как будто я позволю тебе умереть.       Она по-прежнему не была уверена, что поступает правильно, но Гарри точно знал, что делает, обращаясь с деликатной просьбой именно к ней. Она просто не могла ему отказать.

***

      Новая неделя началась с новой трагедии – на этот раз не национального масштаба, и на том спасибо.       – Я вообще не понимаю, в чём дело! – воскликнул Джеймс, в отчаянном порыве то и дело ероша волосы. – Всё было хорошо, но после нашей прогулки в Хогсмиде её как подменили.       Отложив в сторону учебник трансфигурации, на чтении которого тщетно пыталась сосредоточиться вот уже четверть часа, Марлин взглянула на незадачливого влюблённого с искренним сочувствием.       Часы в углу показывали уже половину одиннадцатого, и в гриффиндорской гостиной осталось не так много народа, но она заметила, что немногочисленные припозднившиеся студенты с интересом косятся на посыпающего голову пеплом Поттера. Положа руку на сердце, было отчего – возмущался Джеймс так, что его слышно было даже по ту сторону портрета. По крайней мере, так сказал припозднившийся Питер, который принёс с кухни целую корзинку миндальных пирожных, теперь стоявших в центре стола и испускавших дивный сахарный аромат.       – Может, ты сказал что-то не то? – предположила Марлин, и Джеймс досадливо отмахнулся:       – Да нет, всё было нормально. То есть, сначала нет, - исправился он, потому что искренне нуждался в помощи и совете, - но потом мы поговорили и пришли к выводу, что всё в порядке. Лили сама мне так сказала!       Последнюю фразу он прибавил с особым значением и будто бы специально для Марлин, так что она тоненько хмыкнула несмотря на всю прискорбность ситуации и посоветовала:       – Вероятно, стоит поговорить с ней ещё раз. Просто так, на всякий случай.       Горько усмехнувшись в ответ, он лишь развёл руками:       – Я и рад бы, но как? Она от меня будто нарочно сбегает.       Сама Марлин никаких странностей в поведении подруги в последнее время не заметила, и это было необычно. Обычно они с Лили делились мелкими неурядицами, полагаясь на надёжное плечо рядом, но теперь она стала ещё более замкнутой, чем обычно, и у этого могло быть только одно объяснение – почти наверняка на этот раз случилось что-то серьёзное, что нужно было обдумать и решить непременно самой, не привлекая к процессу никого больше, даже собственного возлюбленного.       Бросив короткий взгляд на сидевшего через стол Питера, который глядел на расстроенного друга глазами старого бассета, Марлин тщетно пыталась подобрать слова утешения, но её прервал раздавшийся слева голос:       – Мы можем поговорить о чём-то, кроме твоей Эванс? Тошнит уже.       Едва подавив желание зажмуриться от досады, Марлин медленно обернулась, вся воплощённый немой укор.       Всё то время, что они с Питером вынужденно выслушивали стенания Джеймса, Сириус молча возлежал на диване рядом, забросив руки за голову, но даже так Марлин чувствовала волнами расходившиеся от него по гостиной волны недовольства. С самых выходных её любимый был не в своей тарелке. Едва им дали добро на выход в Хогсмид, он куда-то без объяснений исчез, а вернулся после полудня и сильно не в духе – настолько, что Марлин не решилась задавать вопросы. У неё самой уже голова трещала по шву от тревоги и нескончаемого плача, остановить который она была не властна, поэтому она в конце концов решила, что хватит с неё проблем – хоть своих, хоть чужих.       Нахмурившись так, что брови ломаной линией сошлись к переносице, Джеймс, судя по всему, уже собирался ответить другу, в каком направлении стоит ему отправляться прямо сейчас, но не успел вымолвить ни слова, потому что из спальни мальчиков как раз спустился Римус в сопровождении Авроры, и всё внимание Джеймса тут же переключилось на них.       – Что ещё вы там делали? – с подозрением уточнил он, смерив друзей пристальным взглядом поверх очков, и Аврора вместо ответа махнула рукой на свитер Римуса, явно новый, шоколадной пряжи, нежный и тёплый даже на вид.       – Красота, да? – тщеславно уточнила она и плюхнулась в пустующее кресло рядом с Марлин, пока Римус послушно поворачивался из стороны в сторону, демонстрируя обновку. – Я увидела его в Косом переулке и не сдержалась.       – Здорово, - улыбнулась Марлин, с интересом осматривая свитер. – Очень хороший цвет, и как раз впору. На нитки были наложены чары?       Однако Аврора не успела просветить её касательно подгонки готового изделия по размеру и особенностей пошива, потому что Сириус медленно сел, сбросив длинные ноги на пол, и, глядя на заливающуюся соловьём Синистру сквозь завесу упавших на лицо волос, негромко бросил:       – Катись отсюда.       Оборвав собственный вдохновенный монолог на полуслове, она медленно обернулась к нему с бесконечно удивлённым видом и, выждав пару мгновений в надежде, что он продолжит или хоть как-то объяснится, уточнила:       – Что ты только что сказал?       – Что слышала, - отрезал он, не дрогнув ни единым мускулом. – Собирай свой кукольный домик и пошла вон.       – Не смей разговаривать с Авророй в подобном тоне, - ощетинился Римус, пропустивший касавшееся и его оскорбление мимо ушей, выходя вперёд и плечом заслоняя любимую, но она ненавязчиво выскользнула из-под его руки, садясь в кресле с удивительно ровной спиной, и успокоила:       – Что ты, милый, всё в порядке, - после чего вновь обернулась к Сириусу и, скрестив руки под грудью, уточнила: – Снова не можешь сразиться с настоящим противником и выбираешь из тех, кто просто попался под руку?       Сверкнув глазами, Сириус ничего не ответил, но Аврора на этом останавливаться не собиралась и указала:       – На твоём месте я бы лежала и молчала в тряпочку, потому что тогда никто не узнает, в какие игры играешь ты, Сириус.       – О чём ты? – не поняла Марлин, ведь ей очень сильно не нравился тон, в котором эти двое вели диалог, по большей части состоявший из оскорблений, но Аврора в её сторону даже не посмотрела, не сводя опасно сверкающих глаз с Сириуса.       – Давай. Скажи ему, - подбодрила она, искривив губы в злой усмешке, и кивком указала на недоумённо моргавшего Джеймса. – Всё равно узнает, если не от самой Эванс, так от доброжелателей. Мир ведь не без добрых людей.       Она пожала плечами, показывая, что прибавить ей нечего, и Джеймс, ухватившись за последнюю фразу, быстро спросил:       – Узнает что? – а Римус в свою очередь потребовал:       – Да о чём вы говорите, Мерлин вас раздери?       Покачав головой с плохо скрываемым удовольствием, Аврора плавно поднялась из кресла и, сделав пару шагов за спиной Марлин, остановилась у дивана и наклонилась над Сириусом.       – Ты же не думал, что я так просто прощу тебе всё и оставлю в покое? – шепнула она самым доверительным тоном. – Или ты решил, что только ты умеешь подглядывать?       Отстранившись ровно настолько, чтобы видеть её торжествующее лицо, он не стал отпираться и вполголоса признал:       – Один-один, Эви.       Всё это время Джеймс – да и не только он, если совсем уж честно, – наблюдал за обоими со всё более и более растерянным видом и, наконец, не выдержал и потребовал:       – Или вы двое сейчас же выкладываете, что произошло, или я за себя не ручаюсь!       К этому моменту Аврора уже отступила и даже успела занять прежнее место в кресле, где и сидела до этого. Римус тут же с беспокойством опустил руку ей на плечо, и она, коротко и ласково потеревшись щекой о его ладонь, предложила:       – Ну что, Сириус, рассказать им? Или сам скажешь, что такого ты наговорил Эванс, что она теперь бежит от Джимми как от прокажённого?       – Что?..       – Знаешь, ты мог бы быть и помягче, - продолжала она веселиться, не обращая внимания ни на то, как медленно закипает Сириус, ни на то, как замолчали в изумлении все остальные, кому не посчастливилось оказаться вокруг письменного стола в этот вечер. – В конце концов, мне она тоже не нравится, но я же молчу!       Очень медленно, будто кто-то наложил на него чары, Джеймс повернулся к Сириусу и, очевидно сдерживаясь, чтобы не заорать, уточнил:       – Ты сказал Лили – что?..       Пауза затягивалась дольше всех мыслимых пределов, и Сириус, понимая, что его только что крупно подставили и отмолчаться уже не удастся ни под каким предлогом, откинулся на спинку дивана и объявил:       – Я сказал только то, о чём мы говорили с Дореей. Подумал, твоей девушке нужно знать.       – Да о чём знать? – не понял Джеймс, на что тут же получил вполне однозначный ответ:       – О том, какой опасности она тебя подвергает.       Наверное, Марлин первой обо всём догадалась и тихо прижала ладонь к губам. Никто не проронил ни слова, и в этой тишине было отчётливо слышно, как Аврора с недоверчивой насмешкой пробормотала:       – Вот идиот…       Поистине, назвать Сириуса Блэка идиотом в его же присутствии могла себе позволить только она, но в настоящий момент никто даже внимания не обратил на прозвучавшую нелестную оценку. Джеймс, который так и замер, приподнявшись над стулом, судя по всему, не мог поверить своим ушам и лишь спустя пару минут смог, наконец, выдавить из сведённого спазмом горла полный обиды вопль:       – Я… Какого обвислого Мерлина, Сириус?!       – Что ты предлагаешь? – ощетинился тот, вовремя вспомнив, что лучшая защита – это нападение. – Мне просто стоять в стороне и смотреть, как ты губишь себя?       – Но ты сам… Ты с Марлин…       – Марлин чистокровная, - устало напомнил Сириус. – В нынешних обстоятельствах это решает всё, Джимми.       – Сириус!.. – ахнула сама Марлин, но ничего прибавить так и не сумела – слишком силён был шок от того, что умудрился наворотить её любимый за неполный день, стоило хоть ненадолго оставить его без внимания.       Никто не успел и пальцем пошевелить, как Джеймс, до этого согбенный над столом, медленно с усилием разогнулся и, вслепую протянув руку, глухо потребовал:       – Карту. – Ни один из Мародёров не двинулся с места, и он, вскинув голову, повторил куда громче и увереннее: – Дай сюда хренову Карту, Сириус!       – Да подавись, - рыкнул тот в ответ, рывком доставая из кармана брюк сложенный лист пергамента и как попало швыряя на стол.       Не сказав ни слова в ответ, Джеймс сгрёб Карту со скатерти и опрометью бросился прочь из гостиной, разворачивая пергамент на ходу, с твёрдым намерением отыскать Лили хотя бы так и всё ей объяснить, если только получится.       – Давай, беги! – крикнул Сириус ему вслед с выражением злого веселья на худом лице. – Унижайся снова, чёртов ромео!       Поттер даже не обернулся, и вскоре портретный проём за ним с негромким шорохом снова закрылся.       С замирающим сердцем обернувшись к Сириусу, Марлин заметила, как изменилось выражение его лица, и сразу поняла, что он уже успел пожалеть о том, что натворил и наговорил другу в пылу ссоры.       – Джимми! Да подожди ты, чёрт!       Поднявшись и перешагивая через ноги, он направился к выходу из гостиной, и Марлин, предельно ясно сознавая, что нельзя сейчас оставлять двух этих упрямцев наедине, бросилась следом.       – Сириус, постой!       Самым краешком бокового зрения она успела заметить, как Римус дёрнулся было в ту же сторону, но его удержала Аврора, и никогда ещё благодарность к крошке Эви не была с её стороны настолько сильной и искренней.       Догнав у самой лестницы, Марлин схватила его за руку и умоляющим шёпотом выпалила:       – Брось, ты всё равно его не найдёшь. Пожалуйста, дай ему остыть. – Приложив немного усилий, он вырвался, но и она не отставала, тут же снова сжав ему запястье. – Мерлина ради, Сириус, да что с тобой такое?! Какая злая сила в тебя вселилась?       Сотрясаясь в спазмах крупной дрожи, он не отвечал, глядя исключительно на собственные туфли, и тогда Марлин решила сменить тактику, намереваясь лаской выпытать если не всё, то хотя бы часть необходимой ей информации.       – Что с тобой? – повторила она прерывающимся шёпотом, скользя ладонями по его лицу. – Что случилось такого, что ты сходишь с ума? Где ты был в выходные? Сириус…       Противостоять щекотке её дыхания, мягко ложившейся на губы, было совершенно невозможно, и он, понимая, что это может привести к крупной ссоре, с трудом выдавил, не сводя глаз с тёмной ямки у Марлин между ключиц:       – Я был… у Дилана.       – У моего Дилана? – переспросила она, поскольку ожидала любого ответа, но только не такого.       Пару раз кивнув, он осторожно отвёл её руки, разрывая объятия, и подтвердил:       – Да. Мы с ним поговорили, но понимания так и не достигли.       Это было преуменьшением, конечно, но он скорее руку бы себе отгрыз, чем рассказал Марлин, как всё было на самом деле. Ударившие в лицо облигации он принял, не дрогнув, хотя руки сами тянулись к палочке, но теперь выносить её полный укора взгляд было выше его сил.       Не в силах вообразить себе масштабов скандала, разыгравшегося у брата дома, Марлин всё же нахмурилась, всем сердцем предчувствуя беду, и тихо окликнула:       – Что ты ему сказал?       – Что понимаю его, - бросил Сириус в ответ, не в силах поднять на неё глаза и чувствуя себя как нашкодивший щенок, но в ответ прозвучал лишь новый вопрос:       – В каком смысле понимаешь?       Медленно, но отнюдь не расслабленно выдохнув, он словно собрался с силами и объяснил:       – Слушай, твоё отсутствие в их жизнях естественно сопряжено с некоторыми неудобствами, так что я постарался это компенсировать.       – Каким образом? – тут же насторожилась Марлин и настояла, когда он не ответил: – Каким образом, Сириус?       У него был такой виноватый вид, что стоило предполагать наихудший вариант. А между тем в системе координат Сириуса Блэка существовал только один безотказный способ решения проблем, к которому он сам прибегал настолько часто, насколько позволяло чувство прекрасного и состояние банковского счёта.       Всё ещё не в силах поверить собственным догадкам, она прошептала:       – Ты пытался… О Мерлин, Сириус!       Он молчал, и это было самым верным подтверждением того, что она права. Чувствуя, как кровь толчками приливает к голове, Марлин поминутно крепнущим тоном произнесла:       – То есть ты буквально явился в дом к моему брату и пытался дать ему деньги… за меня? – прибавила она, чувствуя, как её душит шизофреничность сложившейся ситуации. – Что ты ему сказал? «Вот вам за неудобства»?!       Не успела она договорить эту ужасающую в своей простоте фразу, как почувствовала, что спина покрывается унизительной липкой плёнкой страха. Лишь теперь она поняла, с чего он напустился на Аврору, а ещё раньше – на бедняжку Лили. Потому что у них всё было хорошо, они были счастливы и любимы, пусть и совсем недавно, и это растекавшееся в воздухе благополучие резало ему глаза, ведь они…       Марлин на секунду прикрыла глаза и расстроенно покачала головой. Дело было даже не в них, а в ней самой. Возможно, она была слишком слабой, слишком печальной в последнее время, вечно с глазами на мокром месте и в дурном настроении. Но она не могла иначе, и до сих пор ей казалось, что Сириус любит её любую и понимает, отчего ей больно. Понял бы, если бы только захотел.       – Если уж ты вдруг стал таким сердобольным, - пробормотала она, чувствуя, как лёгкие разворачиваются шире с каждым новым вздохом, подгоняемые зародившейся под рёбрами злостью, - и так печёшься о благополучии близких, скажи мне, где сейчас твой брат? Ну, где он? Скольких грязнокровок он убил этой ночью?       – Что ты сказала? – Молниеносно обернувшись, он схватил Марлин за локоть и несильно, но ощутимо тряхнул, так что она едва устояла на ногах. – Повтори – что ты сказала?       – Что слышал! – огрызнулась Марлин, резким взмахом головы отбросив упавшие на лицо волосы. – Разберись сначала со своей семьёй, а в мою не суйся!       Хоть и продолжала отбиваться, на мгновение ей стало страшно, потому что никогда ещё она не видела Сириуса в подобном состоянии. Конечно, он бы не ударил её, но иногда слова ранили больнее ножа, и он, как она прекрасно знала, владел этим боевым искусством в совершенстве.       – Ну нет, малышка, - прошипел он, притягивая Марлин ближе и практически нависая над ней, - так не пойдёт. До сих пор всё шло хорошо, и ты была моей семьёй, а я – твоей… Или мне это только показалось, и всё было не так?       – Отпусти меня!       – Просто ответь, Марлин. Так или нет? Что, меня уже недостаточно для твоего благополучия?       – Да, чёрт подери! – воскликнула она и, наконец, вырвалась, тут же отступая на пару шагов и с усилием растирая отдавленный локоть. – И не проходит и дня, чтобы я не жалела о том, что всё так!       Испустив не поддающийся толкованию звук сквозь стиснутые зубы, он скрестил руки на груди и издевательски протянул:       – Вот как… Буквально это означает, что ты жалеешь о том, что связалась со мной.       – Не перекручивай, Сириус! – одёрнула она, поскольку в прозвучавшей фразе не было и намёка на вопросительную интонацию, но он требование проигнорировал и повторил:       – Так или нет, Марлин?       И тогда она поняла, что устала. Смертельно устала оправдываться за то, что чувствовала, за привитые с детства моральные ценности и за то, что не умела выбрасывать людей из собственной жизни по щелчку пальцев. За то, что не смогла угнаться за представленными стандартами, с которыми её никто не потрудился ознакомить заблаговременно.       Заправив волосы за уши, она чуть приметно тряхнула головой, после чего подняла на Сириуса глаза и разрешила:       – Думай, как тебе хочется. Храбрый воин!       Портрет открылся по паролю, и Марлин вернулась в гостиную, уже не увидев, как болезненно исказилось лицо смотревшего ей вслед Сириуса. Некоторое время он так и продолжал стоять посреди коридора, униженный, с трясущимися руками, а после размахнулся и, резко потянув, единым махом сдёрнул с постамента стоявшие на нём рыцарские доспехи. Неловко покачнувшись, не удерживаемый заклинаниями доспех опрокинулся и с грохотом разлетелся по полу.

***

      Что и говорить, торжественный ужин не задался с самого начала. Хотя попытка была не плоха.       Сопровождая отца на официальных приёмах, Аврора зачастую откровенно маялась, и Эдвард, прекрасно знакомый с этой её особенностью, в глубине души ожидал какого-нибудь нового фортеля своей маленькой подружки. Стоит отметить, она вела себя на удивление прилично, разве что к подаче десерта стала совсем тиха и задумчива, но это можно было списать и на переходный возраст. Так наверняка решили все, кто знал семью Синистра лишь по газетным заголовкам, но Эдварда было не провести, поэтому он с удвоенным вниманием присматривался не к Авроре, в голову которой так и не смог пробиться, а к её ближайшему окружению.       На вилле Берти Хиггса его самого сегодня сопровождала мать, а потому он был избавлен от утомительной обязанности обихаживать собственную «плюс один», кем бы она ни была. Это и было основной причиной, почему его выбор пал именно на такое сопровождение, да к тому же Эдвард не мог отделаться от чувства, что его мать в последнее время что-то гнетёт. Он никогда бы не спросил об этом напрямую, ведь их отношения просто этого не допускали, хотя они безусловно любили друг друга – ровно настолько, насколько могут любить молодая мать и рано повзрослевший сын. Словом, для уважаемой профессора Вектор это был неплохой повод развлечься в приличной компании, и затея удалась почти полностью, если судить по тому, что к завершению вечера профессор имела вид куда более довольный, чем её крестница.       Эдвард не мог быть рядом всё время, но, судя по напряжённо сведённым бровям министра и по перечеркнувшей тонкокостную переносицу неистребимой морщине, миссис Синистра сегодня превзошла саму себя в плане придирок, поэтому не было ничего удивительного, что Аврора, едва перешагнув порог Стоунбридж, тут же удалилась к себе, не пожелав родителям и гостям доброй ночи. Такое поведение было ей не свойственно – от природы ласковая с близкими, она была хорошей маленькой хозяйкой, очень вежливая и гостеприимная практически ко всем, для кого особняк когда-либо открывал двери. Нужно было и впрямь постараться в самом негативном ключе, чтобы нарваться на столь откровенное пренебрежение, но сегодня, кажется, чаша терпения оказалась переполнена.       Худшим решением было бы оставить её сейчас одну, да Эдвард и не собирался. Выждав время и выпив с Денетором непременный бокал мадеры в качестве дижестива, он всё же сумел улизнуть из бильярдной под благовидным предлогом и поднялся наверх, постучавшись в единственную жилую комнату на третьем этаже.       Сидя в разобранной постели, с укрытыми одеялом коленями, Аврора неустанно ковыряла собственный ноготь на большом пальце, словно пыталась вытащить болезненную занозу, и лишь искоса взглянула на Эдварда, когда он вошёл и без приглашения опустился в кресло возле кровати.       – Мама сегодня просто прелесть, - пробормотала она, накручивая на пальцы собственный локон и придирчиво осматривая кончики волос, ложившиеся один к одному.       Эдвард в ответ лишь коротко вздохнул. Он мог бы, конечно, сказать, что миссис Синистра тяжело больна и нуждается если не в помощи, то хотя бы в сочувствии близких, но ранить Аврору ещё сильнее было попросту вне его сил. Собственные натянутые, как струна, отношения с матерью она всегда воспринимала как личное оскорбление, хоть и пыталась делать вид, что ей наплевать и на тычки, и на крики – благо, ничего серьёзнее пока что не случалось. Посмели бы они только…       Он едва сдержался, чтобы не передёрнуться, поскольку сама мысль о том, что Аврору могут тронуть хоть пальцем, порождала в нём волну едва сдерживаемой ярости. Ему, впрочем, удалось сохранить лицо, и невольно Эдвард задумался о том, является ли это счастливое свойство последствием произошедших с ним метаморфоз или же его стоит приписывать немалому влиянию Аласера, который и сам по большей части имел вид холодновато-отстранённый.       – Она просто бесится, - подытожил он, наконец, собственный внутренний монолог, неслышимый и неведомый никому больше. – Если так дальше пойдёт, ты окончательно затмишь собственную мать, и тогда необходимость в её присутствии на подобных приёмах отпадёт полностью.       Удивлённо вздохнув, Аврора наконец взглянула на него, глаза в глаза, и недоверчиво протянула:       – Мерлина ради, Эдди, ты же это не всерьёз… Уж не считаешь ли ты, что мама ко мне ревнует?       Он пожал плечами, откинувшись на спинку и забросив ногу на ногу, всем своим видом показывая, что прибавить по этому поводу ему нечего, и спросил в попытке сменить тему:       – Как у тебя в школе?       Понуро кивнув, она подтянула ленточку на горле ночной рубашки и поделилась:       – Вчера я стала свидетелем и косвенным участником грандиозного скандала.       – Вот как? – переспросил он с неприятным удивлением. – Мне полагаются подробности?       Вздохнув и смерив его осторожным взглядом, Аврора принялась рассказывать, передавая события в сокращённой редакции и с максимальной цензурой, поскольку даже при желании не могла описать подробнее приключившееся безумие и то, что сразу несколько человек из числа тех, кого она искренне считала друзьями, словно с цепи сорвались.       – Блэк просто идиот, - завершила она свой рассказ и покачала головой с явственным укором. – Ну что ему стоило хоть немного не быть собой? Эдвард молчал, чему она не удивилась – что уж тут скажешь, если у иных просто крышу срывает на почве любви, ревности и ещё Мерлин знает чего. Для неё самым важным были, конечно, не страдания простушки Эванс, а то, что Сириус своими плоскими остротами обидел Римуса.       Аврора лишь украдкой вздохнула. Она пока ещё скверно разбиралась в мужчинах, да и не планировала копаться дольше необходимого в перевёрнутых мозгах Блэка, но, быть может, со стороны её желание порадовать Римуса в самом деле походило на то, как девочка, играя, переодевает кукол. Чушь какая… Она, конечно, понимала, что её любимый объективно не богат и пока мало что может себе позволить, но ей бы и в голову не пришло попрекнуть его этим или хоть как-то уколоть. Она просто хотела, чтобы он улыбнулся и чтобы ему было тепло. Распустить бы этот проклятущий свитер по нитке…       С усилием сморгнув, она скользнула рассеянным взглядом по массивному золотому перстню у Эдварда на мизинце, по запонке на манжете, мимоходом отметив, что раньше не видела в его коллекции этой прелестной безделушки, и невольно вздрогнула, когда он окликнул её по имени.       – Что с тобой? – нахмурился он, хоть и смотрел без укора. – Ты словно не здесь.       Она не собиралась рассказывать всё, понимая, что не встретит одобрения и помощи, в которых едва ли нуждалась, но и промолчать не могла, поэтому лишь ласково усмехнулась в ответ:       – Просто вымоталась сегодня. Извини меня, пожалуйста.       Сожалея о том, что в продолжение вечера им так и не удалось толком поговорить, Эдвард поднялся и, чуть склонившись к Авроре, коротко сжал её доверчиво протянутые навстречу пальцы:       – В таком случае я пойду, пожалуй. А ты отдыхай.       Но она неожиданно обеими ладонями обхватила его запястье и потянула обратно, с улыбкой напомнив:       – Я уже отдыхаю. Не уходи, пожалуйста, - прибавила она умоляющим полушёпотом. – Мы так редко видимся в последнее время.       Это было совершенной правдой от первого до последнего слова, так что Эдвард не стал сопротивляться и, пересев на край постели, виновато усмехнулся:       – Прости за это. Мне никак было не вырваться.       Лицо Авроры после этого слегка разгладилось, но глаза по-прежнему смотрели с затаённой грустью, и он догадался:       – Ты так сильно расстроилась из-за этого Блэка?       – Нет, просто… – Она помолчала, оглядывая собственную спальню так, словно не бывала здесь слишком давно и успела позабыть некоторые детали убранства. – Мне обидно, что он не желает считаться с мнением и чувствами других. Он ведь не только меня задел.       Не понимая, чем её утешить, Эдвард некоторое время молчал, задумчиво постукивая пальцами по кромке одеяла, после чего пробормотал так, словно говорил с самим собой:       – Люди – эгоисты, Эви. Никому нет дела до того, что творится на душе у ближнего.       – Не все ведь, - возразила она, и он неопределённо покачал ладонью в воздухе:       – По большей части. Увы, но, чем старше становлюсь, тем явственнее я это вижу. Прискорбно даже не это, - прибавил он чуть погодя, - а то, что зачастую окружающие тебя мужчины и женщины даже не пытаются быть милыми.       Аврора нахмурилась, всерьёз обдумывая его ответ, после чего оценила:       – Это было бы лицемерием.       – Я так не думаю. Это было бы… правильно.       Не в силах подобрать более элегантного определения, он замолчал, и Аврора, к этому моменту слегка повеселевшая, задорно уточнила:       – Значит, ты стал сторонником некоего свыше оговорённого порядка?       – В какой-то мере. – Эдвард ограничился лёгким кивком и, поведя плечами, снял пиджак и небрежно отбросил его на кресельный подлокотник. – Новый круг моих знакомств весьма к этому располагает.       От его внимания не укрылось, как Аврора слегка прикусила нижнюю губу, словно таким немудрёным образом пыталась удержаться от дальнейших расспросов. Понимая, что рано или поздно рассказать придётся, но больше из желания её приободрить, Эдвард вытянулся у неё в ногах поверх покрывала, подпёр голову рукой и, наконец, поделился:       – Меня повысили.       Реакция Авроры оказалась в точности такой, как он предполагал: поначалу недоверчиво хлопнув ресницами, она на секунду нахмурилась, словно ослышалась, но почти тут же негромко ахнула и схватила его за лежавшую поверх одеяла руку:       – Правда? Мерлин, Эдди, я тебя поздравляю! И что это? – тут же зачастила она, едва не подпрыгивая на месте. – Какая у тебя теперь должность? Чем ты занимаешься? Скорее, расскажи мне всё!       Рассмеявшись, он взмахнул свободной рукой, словно пытался таким немудрёным образом отбиться от ударившего града вопросов, и предупредил:       – Всё рассказать я точно не смогу, прости. Видишь ли, мне пришлось сменить место службы, откровенно говоря, но всё это только к лучшему.       Он говорил нарочито беспечно, словно о ничего не значащей мелочи, но умница Аврора всё равно уловила в его словах двойное дно. Уйди Эдвард из Министерства, Септима бы наверняка сказала ей, или отец упомянул бы в письме – да кто угодно из знакомых! Но нет, он ведь сказал – повышение, значит, все перестановки происходили в рамках лондонского офиса. Если только…       Внезапная догадка обожгла разум огненной стрелой, и Аврора, подавшись вперёд, доверительно прошептала:       – Это… Тебя взяли в Отдел тайн?       Он не произнёс ни слова, лишь со значением опустил ресницы, на секунду скрыв от Авроры глаза, к цвету которых она никак не могла притерпеться. Впрочем, о переменах в его внешности она думала теперь лишь походя, не всерьёз, размышляя лишь об открывающихся перспективах и возможных подводных камнях.       – Эдди, это ведь может быть опасно.       Её беспокойство было бесконечно трогательным, и Эдвард, приподнявшись на прямой руке, легонько щёлкнул её по носу и попросил:       – Не тревожься понапрасну. Мне в самом деле там нравится.       – А чем именно?       Эдвард задумался, поскольку события в последнее время сменяли друг друга настолько быстро, что размышлять о причинах и следствиях было зачастую попросту некогда.       – Перспективами, - озвучил он, наконец, самый очевидный и самый правдоподобный вариант. – Среди стирателей я всегда чувствовал себя переростком, а здесь… Думаю, я смогу чего-то добиться.       – Конечно, - с придыханием заверила Аврора и, помолчав и вновь пожевав губу, так что на нежной коже остались пламенеющие следы зубов, тихо окликнула: – Эдди, скажи… Всё это как-то связано с тем, что с тобой произошло, да? С тем несчастным случаем. Я просто не могу перестать об этом думать, но по срокам… всё сходится.       Продолжать разговор в том же тоне и дальше было не вполне безопасно в первую очередь для самой Авроры, поэтому Эдвард, стремясь свести всё к шутке, наклонился вперёд, так что они почти соприкоснулись лбами, и шёпотом бывалого заговорщика поделился:       – Если я скажу тебе, меня не только уволят, но и сотрут мне память.       – А кто об этом узнает? – в том же тоне отозвалась она, и Эдвард едва сдержался, чтобы не расхохотаться на весь особняк.       Он притянул Аврору к себе, крепко прижав, и с удовольствием произнёс:       – Узнаю моего маленького напарника… За меня не бойся, Эви. Со мной всё будет хорошо, - пообещал он, и она закивала, приникнув к его груди.       Оба не знали, сколько времени прошло в молчании, но, наконец, Аврора слегка заворочалась, устраиваясь поудобнее в его руках, и тихо спросила:       – Эдди… Скажи, ты считаешь меня красивой?       – Что за вопросы? – удивился он и не замедлил заверить: – Разумеется. Мы же с тобой просто одно лицо!       Раскрытой ладонью упершись ему в грудь, она отстранилась и снизу вверх взглянула на него почти строго, укорив:       – Не смейся, я ведь серьёзно спрашиваю.       Но он не мог воспринимать прозвучавший вопрос со всей серьёзностью, потому что прямо сейчас смотрел на Аврору – разнеженную в усталости, с фигурным отпечатком его нательной ладанки на румяной щеке, – и не понимал, как на свет, полный обмана, лжи и предательств, могло появиться что-то настолько великолепное. Что-то бродило в её голове, чего он не мог ни понять, ни увидеть, так что Эдварду приходилось довольствоваться только внешней стороной её беспокойства, но этого было, конечно, недостаточно.       – Ты прекрасна, - ответил он, и что-то было в его словах, в самом тоне, что заставило Аврору стыдливо опустить ресницы.       Повернув голову на звук открывшей двери, Эдвард без удивления увидел на пороге мать и окликнул:       – Мы отправляемся?       Замедлив шаг, словно не ожидала застать его здесь, профессор Вектор ответила не сразу, но всё же собралась с мыслями и коротко кивнула:       – Да, уже скоро. Я хотела пожелать Авроре доброй ночи.       – Пока-пока! – помахала та рукой, сползая по подушкам вниз.       Расценив этот обмен репликами как вполне однозначную команду на выход, Эдвард поднялся, но, прежде чем уйти, наклонился и на мгновение прижался губами к надушенному виску Авроры.       – Скоро увидимся, Эви, - пообещал он, и она с довольной улыбкой закивала:       – Конечно, на иное и не надейся.       Оставлять её в таком состоянии было уже не страшно, и Эдвард покинул спальню с полегчавшим сердцем, но, закрыв за собой дверь, обернулся и натолкнулся на взгляд матери, который ему совершенно не понравился.       – Мама? Что такое?       Встрепенувшись, словно умудрилась ненароком задремать на ходу, профессор лишь отмахнулась холёной рукой:       – Нет, я… Ничего. Иди, Эдди, я скоро.       Не решившись протестовать, он первым спустился по лестнице вниз, а она осталась под дверью спальни, сама не своя от беспокойства.       Так вот, чего вы боялись, отсылая его прочь из дома… Теперь страхи родителей стали для неё гораздо прозрачнее, но облегчения это знание не приносило. Прямо сейчас, сквозь устало прикрытые веки глядя на огоньки коридорных бра, профессор Вектор чувствовала, как на её горле смыкаются ледяные руки, протянувшиеся сквозь года из прошлого, которое, как она до сих пор надеялась, осталось далеко позади.