Сезон охоты: Шёпот в темноте

      Прошло две недели, но Сириус с Марлин так и не помирились.       Разумеется, больше ругани и взаимных упрёков не случилось, оба сохраняли учтивый нейтралитет, но то, как подчёркнуто эти двое не смотрели друг на друга, стоило им пересечься в классной комнате или Большом зале, громче слов говорило о том, что размолвка на этот раз весьма серьёзная.       – Так не может больше продолжаться, - со вздохом прошептала Лили, когда они спустились к завтраку и вновь расселись по разным концам длинного гриффиндорского стола: она сама, Джеймс, Римус и Питер сели в центре справа, Марлин устроилась ближе к столу преподавателей слева, а Сириус так и остался сидеть почти у самых дверей, как нежеланный гость на деревенской свадьбе, словно это гарантировало ему пути отступления в случае необходимости. – Нужно поговорить с ними, обоими.       – Что ты предлагаешь? – в сотый раз за утро поинтересовался Джеймс, поскольку она не впервые заводила этот разговор, подступаясь к неудобной теме с совершенно разных, порой самых неожиданных сторон. – Они поругались сами и помирятся тоже сами.       – Джеймс, он – твой друг! – напомнила Лили, всем корпусом повернувшись на скамье. – А Марлин – моя подруга. Я просто не могу видеть её в таком состоянии.       – Ладно, - в конце концов согласился он, - ты поговори с Марлин, но к Бродяге я на пушечный выстрел добровольно не подойду.       Друга вполне ожидаемо поддержал Римус, который, утерев губы салфеткой, заметил:       – Лили, Сириус очень во многом был не прав, и если кто-то и должен первым подходить и заводить разговор, то это он сам. Никто не заставляет его извиняться и падать в ноги, моля о прощении, - прибавил он, стоило ей открыть рот для возражений, - тем более, что этого мы вряд ли дождёмся. Просто поговорить.       – Но…       – Послушай, - продолжал Люпин, видя, что не убедил её, - я не знаю, что произошло у них с Марлин и из-за чего они поругались на этот раз, но третьим лицам дорога туда заказана. И я говорю это, даже не обращая внимания на тот факт, что Сириус в одной беседе умудрился оскорбить тебя, Джеймса, Аврору и меня, причём практически одновременно. Это просто талант.       Последнюю фразу он прибавил, с усмешкой качая головой, но Лили не намерена была так просто успокаиваться и возразила:       – Сириус меня не оскорблял.       Повернувшись на скамье так, чтобы видеть её лицо, Джеймс со значением поправил очки и предупредил:       – Не вздумай говорить, что ты с ним согласна, иначе и мы с тобой разругаемся.       Одному Мерлину было известно, чего ему стоило найти Лили тем вечером и уговорить, что ему плевать на статус крови и прочие факторы, которые пригодны лишь для статистик и отчётов. Джеймс никогда не смог бы выразить вслух всю глубину своего чувства, но он смотрел на Лили и понимал, что ему больно, когда ей больно, и речь шла далеко не только о физических травмах и проклятиях, которые в большинстве всё же можно было пережить. И она, кажется, поняла – по крайней мере, Джеймс на это очень сильно надеялся.       Сконфузившись под его пристальным взглядом, она всё же взяла его за руку и заверила:       – Нет. Конечно, нет. Но я уверена, он не хотел всего этого говорить, - взволнованно прибавила она и вновь покосилась туда, где сидел Блэк. – Я просто попала под горячую руку.       – Всё равно, - неожиданно вмешался Питер, - кто дал ему право тебя обижать? Сириус теперь редко бывает в хорошем настроении, так что же теперь? Жизнь не может быть сплошной пасхальной мессой!       Удивившись поэтичности сравнения, Лили всё же улыбнулась ему через стол и поблагодарила:       – Спасибо, Питер. Это очень мило с твоей стороны.       Без аппетита пару раз ковырнув омлет в собственной тарелке, она вновь подняла голову и оглянулась туда, где сидела Марлин, так что Джеймс, исподволь пристально за ней наблюдавший, лишь громко вздохнул:       – Ты не успокоишься, да?       Пожав плечами, она потянулась, легко поцеловала его в щёку и пообещала:       – Я быстро.       Поднявшись, она перешагнула через скамью и направилась вверх по проходу, уже не услышав, как Питер за её спиной глубокомысленно пробормотал:       – Женщины…       Преодолев расстояние, показавшееся ей поистине бесконечным, под пристальными взглядами соучеников и учителей, она подошла к Марлин со спины и, остановившись в паре шагов, окликнула:       – Привет… Можно присесть?       Обернувшись и смерив её удивлённым взглядом, потому что раньше она от излишней нерешительности не страдала, Марлин кивнула, и Лили села рядом ногами в проход, осторожно приглядываясь к подруге, стараясь не таращиться так уж сильно. Выглядела она в целом неплохо и не могла порадовать школьных сплетников ни заплаканными глазами, ни чрезмерной бледностью, разве что была какой-то слишком медлительной, что было заметно, пожалуй, лишь тем, кто знал её достаточно близко.       Некоторое время прошло в молчании, и, наконец, Лили, отчаявшись найти достойный предлог, выпалила самый глупый вопрос из всех в сложившей ситуации:       – Вы с Сириусом что, поссорились?       Тихо хмыкнув, Марлин не стала увиливать и отозвалась, не оборачиваясь:       – Да. Не сошлись в вопросах стоимости некоторых позиций.       Ничего не поняв из прозвучавшей фразы, больше похожей на выдержку из отчёта о закупках крупной компании, Лили ещё немного помялась и, отчего-то чувствуя себя бесконечно виноватой, предположила:       – Выходит, вы поссорились из-за нас с Джеймсом?       – Нет. – Марлин медленно покачала головой. – Вы оба тут не при чём.       Несмотря на то, что ответы из неё приходилось вытягивать чуть ли не клещами, Лили твёрдо решила не сдаваться, но прежде, чем она успела придумать новый вопрос, Марлин повернулась к ней вполоборота и тихо спросила:       – И ты что, так просто простила его?       Сперва и не поняв, о ком она, она обернулась туда, где на разном отдалении остались сидеть мальчишки, и кивнула:       – Мне, конечно, обидно, но… Джеймс ведь ничего не знал, - напомнила она, пожав плечами так, словно прибавить ей нечего. – Мы поговорили, и он сказал, что даже предположить не мог, что Сириус выкинет вот такой номер. Я ему верю.       – Дело ведь не только в Сириусе, - вступилась за возлюбленного Марлин, вряд ли сама понимая, что делает. – У тебя что, совсем уже не осталось гордости?       Последняя фраза прозвучала вполне задиристо, словно им всем не хватило скандалов за прошедшие недели, но Лили на провокацию не поддалась и ответила просто и даже немного весело:       – Нет, когда дело касается Джеймса. Я… Марлин, я правда в него влюбилась, - поделилась она и хихикнула в подставленную ладонь. – И что с того, что кто-то там считает, будто я ему не подхожу? Мы всё равно будем счастливы так, как сами захотим. Может, мы повстречаемся полгода, а потом решим, что не сошлись характерами. А может, поженимся и заведём детишек – кто знает? Но решать о таком должны мы сами.       Она на мгновение даже порозовела от удовольствия, поскольку идиллические картинки возможного счастья вдруг получились выпуклыми и почти осязаемыми, стоило протянуть руку, но Марлин отчего-то не спешила порадоваться за подругу. Она вообще в последнее время была какой-то замороженной, вечно с глазами в одну точку, будто с временным уходом из её жизни Блэка испарилась и вся радость и вообще смысл жить дальше. Конечно, временным, повторила Лили сама про себя и тихо хмыкнула. Будто возможно представить этих двоих поодиночке.       – Марлин? Ты слушаешь?       – Нет, - оскорбительно честно откликнулась она и, сложив приборы, резко поднялась – так стремительно, что Лили слегка отпрянула. – Послушай, мне нужно в Больничное крыло.       – Что такое? – забеспокоилась она, хотя слушать её было очень обидно. – Тебе нехорошо?       Задумавшись на секунду, Марлин наморщила лоб, словно отчаянно что-то припоминала, но капризные цифры никак не сходились.       – Просто… голова раскалывается… Прости!       Бросив всё это, она оставила Лили на скамье, а сама быстрым шагом, как прежде, направилась прочь из Большого зала. Глядя подруге в спину, Лили увидела, как, когда она проходила мимо Сириуса, он вскинулся, надеясь перехватить её взгляд, но Марлин даже головы не повернула, оставив его смотреть ей вслед.

***

      Никто не знал, как так получилось, но Лунатик ошибся в своих предположениях, и Сириус всё же созрел для разговора, причём вечером того же дня.       Римус как раз работал в библиотеке с очередным справочником волшебных созданий, расписывая достоинства и недостатки каждого из способов классификации, когда над его головой раздалось громкое демонстративное покашливание. Обернувшись и задрав подбородок, он увидел стоявшего в паре шагов Сириуса, который, заложив руки в карманы мантии, скучающим тоном поинтересовался:       – Я присяду?       – Если ты снова пришёл, чтобы обозвать меня игрушкой Авроры, можешь сразу идти к чёрту, - предупредил Римус, опасаясь новых препирательств, и Блэк без улыбки кивнул, заверив:       – Брось, я безоружен.       Предпочтя на этот раз поверить ему на слово, Римус взмахом палочки сдвинул собственные книги на край стола, и Сириус с усилием плюхнулся на стул напротив, так что хлипкие ножки едва не подломились.       Решив сразу же прояснить ситуацию, Римус уточнил:       – Когда ты в последний раз был в библиотеке? Курсе на пятом?       Фыркнув так, что чёлка взметнулась и опала, Сириус помолчал, глядя на цветной оконный витраж, но Римус взгляда не отводил, и он сдался, чистосердечно ответив:       – Мне скучно, я не знаю, куда податься, а выслушивать зудение Джеймса выше моих сил. Теперь ты доволен? – поинтересовался он, иронично подняв бровь. – Или желаешь выдать собственную порцию неоригинальных нотаций?       – Не в моих правилах добивать лежачего, - отозвался Римус, вновь склонившись над книгой, и Сириус, хоть и вспыхнул, возражать не стал.       Долгое время они сидели в молчании; Римус честно пытался сосредоточиться на работе, поминутно отвлекаясь и бросая на друга пристальный взгляд поверх страниц фолианта, а Сириус без интереса оглядывался по сторонам, не позволяя взгляду зацепиться за что-то конкретное и на секунду.       – Думаешь, я был не прав? – окликнула он, наконец, и Римус удивился настолько, что даже оторвался от собственных заметок:       – С каких пор тебя интересует моё мнение, Сириус?       – С тех самых, что я спрашиваю, - язвительно напомнил он, и Римус тяжело откинулся на спинку стула, тем самым полностью скопировав его обманчиво-расслабленную позу.       Он соврал Лили, причём без зазрения совести, потому что из ссоры Сириуса и Марлин слышал каждое слово – его слух был заведомо острее, чем у любого человека, и иногда это приходилось весьма кстати. Сириус об этой его особенности, конечно, знал, и своим предположением попал в точку.       Не то, чтобы у Римуса было взвешенное мнение на этот счёт, поскольку он свято верил, что в любой ссоре виноваты оба возлюбленных, да и не ему было виноватить Сириуса, который, судя по всему, и сам себя порядочно грыз всё это время. Но он не мог оставить вопрос без ответа и напомнил:       – Работорговлю запретили не так давно, но сделали это всё же не зря.       – Ох, да перестань ты! – отмахнулся Сириус, уже жалея, что сам начал этот разговор. – Я не пытался её купить или что-то вроде того. Просто… Я просто хотел, чтобы её оставили в покое.       Определившись с формулировкой, он пожал плечами, и Римус спокойно уточнил:       – А Марлин этого хочет? Сириус, это её семья, - напомнил он безо всякой надобности. – И если ей без них плохо, ты ничего не сможешь сделать. Вернее, ты мог бы первым пойти на примирение, но вряд ли МакКинноны так просто согласятся дружить домами, учитывая, как всё развивалось до сих пор.       Понуро кивнув, Сириус надолго замолчал, обдумывая предложение, и, чем сильнее сходились к переносице его брови, тем сильнее Римус опасался идей, которые могли возникнуть в его бедовой голове.       – Не хмурься, - посоветовал он, прибавив указание страницы к заметке о смеркутах. – Ты и без того паршиво выглядишь.       Это Сириус и сам знал, поэтому не ответил. Он просто не мог жить без Марлин, ему было физически плохо – он лишился сна и аппетита, но просто не понимал, как вернуть её расположение. Оставалось лишь надеяться, что ей так же плохо, как ему, хотя такие мысли и были верхом эгоизма.       – Мы могли бы пожениться, - высказал он предположение, и Римус поперхнулся очередным вздохом, не успев спрятать смех за кашлем. – Что ты усмехаешься, Лунатик? Я же серьёзно.       – В самом деле? – уточнил он, глядя на друга чуть ли не с жалостью. – Она не пойдёт за тебя, Сириус. Ради Мерлина, Марлин же не совсем идиотка!       – По-твоему, за меня может пойти только круглая дура? – оскорбился Сириус, и Римус, понимая, что поработать уже не удастся, отложил тетрадь и задал резонный вопрос:       – Хорошо, тогда чем ты будешь её уговаривать? Что ты можешь ей дать, кроме кольца? – объяснил он, когда Сириус недоумённо нахмурился.       Лунатик, конечно, ошибался, тут и обсуждать нечего – как можно было предположить, будто он не в силах ничего дать Марлин? Сириус возмущённо фыркнул, полностью погрузившись в собственные мысли. Он даст ей своё имя, он позаботится о ней, и они будут счастливы! Он станет её семьёй…       Он осёкся, словно споткнувшись на ровном месте, и вдруг с омерзительной ясностью вспомнил их безобразную во всех отношениях ссору. Неужели его самого недостаточно? Как это может быть?       Сползши на стуле совсем низко, он обхватил руками собственные рёбра и пробормотал:       – Сама приползёт.       – Мы точно говорим о Марлин МакКиннон? – не остался в долгу Римус, и Сириус, у которого уже в печёнках сидело обсуждение его богатого внутреннего мира, решил сменить тему и задиристо уточнил:       – Ты-то почему здесь? И что-то я не вижу поблизости твоей возлюбленной Синистры.       Римуса как подменили. Смерив друга почти осязаемо тяжёлым взглядом, он помолчал, обдумывая ответ, но всё же поделился:       – Пользуюсь моментом, пока Аврора занята у профессора Вектор.       Слышать такую фразу от пылкого влюблённого было как минимум странно, и Сириус заинтересованно приподнял бровь. Вопреки курсирующим по школе слухам, он вовсе не держал зла на Аврору, справедливо полагая, что она лишь вполне заслуженно щёлкнула его по носу. Разумеется, признаваться в этом прилюдно и даже наедине он не стал бы и под страхом казни, но такова была правда, от которой не так просто было отмахнуться.       Между тем Римус, поддавшись порыву, постепенно проговаривал всё то, что носил в себе долгие месяцы, хотя внутри сгорал от стыда. С другой стороны, поделиться ему больше было не с кем, потому что Джеймс подобных излияний точно бы не одобрил.       – Она меня просто с ума сводит, - пожаловался он, понимая всю глупость и бессмысленность собственных стенаний. – Я не хочу верить, что она всё это делает нарочно, но я просто… Я уже не могу от неё отбиваться, - признался он, со вздохом уронив руки. – Ещё одна такая ситуация, и я или всерьёз обижу её, или плюну на приличия и…       Римус со стоном закрыл лицо руками. Правда была в том, что рядом с Авророй он неизменно превращался в дрожащее месиво, не способное думать, и поэтому просто не мог противостоять её обострённой притягательности.       – Быстро же она освоилась, - протянул Сириус, покачиваясь на стуле, и взглянул на друга с почти искренним сочувствием.       Если и подозревала о терзаниях возлюбленного, Аврора не спешила говорить с ним начистоту или хоть как-то облегчать его бедственное положение.       Каждую среду и пятницу после уроков она была занята тем, что помогала Септиме провести генеральную уборку в кабинете нумерологии. В основные её обязанности входило то, что нельзя было привести в порядок при помощи магии, – преимущественно это касалось полива и обрезки цветов, которых в классе и личных комнатах было великое множество.       – Когда у меня будет свой дом, я обязательно разобью там зимний сад, - мечтала она, подливая ещё питательного раствора в блюдце под горшком поющей герани. – И чтобы растения были и магловские, и волшебные. Представляешь, как красиво будет?       С удовольствием кивая, профессор Вектор закрыла лежавший перед ней ежедневник и, осторожно опершись локтем о столешницу, поинтересовалась:       – Почему нужно ждать? Попроси отца, он не откажет. Можно пристроить балкон прямо в твоей комнате или в бывшей игровой и устроить небольшой сад там.       Идея была здравой, но всё же Аврора из озорства покачала головой, так что коса зазмеилась по спине из стороны в сторону, словно жила своей жизнью.       – Ну нет… – протянула она, не в силах сдержать улыбки. – Это тогда уже будет не мой сад, а моей матери. Тем более, что она уже отказала.       Последнюю фразу она прибавила совсем тихо, словно вообще первоначально не хотела об этом упоминать, но жалоба вырвалась против воли, и теперь она на мгновение замерла, уронив плечики, но всё же справилась с собой и прежним бодрым тоном продолжала:       – И вообще – я не хочу лишний раз утруждать папу! Пусть лучше мой муж постарается, чтобы доставить мне удовольствие. Разве я не верно говорю?       – Верно, милая, - подтвердила профессор, и при этих словах что-то мелькнуло в её лице, однако Аврора мимолётную перемену заметила и, отставив крохотную голубую лейку, с беспокойством окликнула:       – Септима, что такое? Ты в порядке?       – Так, пустое, - отмахнулась она и ласково улыбнулась девочке. – Думаю, до тех пор, пока ты выйдешь замуж, у нас всех есть время подготовиться.       От такого обещания, пусть и косвенного, Аврора с удовольствием порозовела, так что сердце профессора Вектор, споткнувшись, пропустило удар, ведь она только что получила подтверждение своих самых больших страхов.       – Скажи, Эви, - неторопливо начала она, - тебе кто-то нравится? Из мальчиков, я имею в виду.       Удивлённо хлопнув ресницами, она помолчала, всерьёз раздумывая, стоит ли делиться информацией, в курсе которой и без того уже было куда больше людей, чем ей хотелось бы. Но слишком сильно было желание поделиться радостью, даже если школьные сплетники вроде Аккерли до сих пор не донесли о них с Римусом до сведения учителей, так что Аврора, очаровательно покраснев, в конце концов кивнула.       – Да. Ты его очень хорошо знаешь.       Лицо профессора Вектор после этих слов слегка вытянулось в удивлении, и она нерешительно окликнула:       – И вы…       – Да, Септима, мы встречаемся, - заверила Аврора и прибавила со смешком: – Всё официально и в рамках приличий.       Раз уж она сама затронула эту тему, пусть и в шутку, профессор решила, что другой такой возможности может и не представиться и, от усердия даже слегка подавшись вперёд, призналась:       – Об этом я и хотела поговорить.       – О чём? – пропела Аврора, возвращаясь к своим непосредственным обязанностям и вновь беря в руки лейку.       Испытывая чувство громадной неловкости, чего с ней не случалось уже очень давно, профессор Вектор помолчала, собираясь с духом, после чего вновь окинула взглядом обеспокоенное личико Авроры с заревом пожара на щеках и выдохнула:       – О приличиях. Скажи... Когда вы оставались наедине, Эдвард не позволял себе лишнего?       – Что?..       Недоумевая, причём тут Эдди, она чуть склонила голову набок и только теперь поняла, какой страшный смысл кроется за этим коротким и вроде бы совсем простым вопросом. Ясное дело, Септима имела в виду не совместное чтение книг с самой верхней полки, которые нарочно убрали из домашней библиотеки подальше от детей. Если бы только они были детьми – тогда этого дурацкого разговора вообще бы не случилось.       Молчание затягивалось, на изломах взвиваясь до нестерпимого звона, и профессор Вектор, отчаянно желая помочь, настояла:       – Не делай вид, что ты не поняла меня, Эви. Мне важно это знать. Поверь, я спрашиваю не из праздного…       Её прервал напряжённый сип, с которым Аврора, наконец, выпустила на волю скопившийся в лёгких воздух, больше не пригодный для дыхания.       – Септима, да ты... – протянула она, недоверчиво качая головой. – Ты же прямо сейчас стараешься выпытать, не пытался ли Эдди переспать со мной!       – Аврора!       – Нет, не успокоюсь! – возмутилась она на неозвученный упрёк. – Как тебе такое только в голову пришло!       Поднявшись на ноги, профессор Вектор быстро вышла из-за стола и подошла к Авроре, которая только отшатнулась, сама не своя от возмущения.       – Аврора, девочка моя, - увещевала она, протягивая к крестнице напрасные ладони, - я ведь спрашиваю не просто так. Я лишь хочу предотвратить непоправимое, и мне важно…       – «Непоправимое»! – передразнила она, всплеснув руками. – Даже если бы это было так, это не твоё дело. Ты не имеешь права задавать такие вопросы, даже думать не смей! Ради Мерлина, он же твой сын! И я…       Она осеклась, не в силах передать и половины обуревавших её эмоций сродни гневу, и неожиданно даже для себя самой перешла в нападение. Она уже просто не могла остановиться, её несло, как с горы на санках, и она выпалила в захватившем её с головой порыве злого веселья:       – Если хочешь знать, это я первая его поцеловала! Что, теперь ты счастлива? – уточнила она, уперев руки в бока, и даже наклонилась вперёд, со мстительным удовольствием проговаривая: – Я целовала его, и мне это очень понравилось. Быть может, не будь у меня…       Она снова запнулась, но на этот раз из-за того, что не хотела лишний раз подставлять Римуса. Занятая собственными метущимися мыслями, она не заметила, как изменилась в лице профессор, и, решив, что упоминать любимого всуе всё же не стоит, запальчиво подытожила:       – Не будь моё сердце отдано другому, я бы решилась куда на большее, чем простой поцелуй!       Раздался звонкий шлепок, и Аврора схватилась за щёку.       Несколько невыносимых мгновений профессор Вектор так и продолжала стоять с занесённой ладонью, но постепенно всё же пришла в себя, и её лицо исказилось самым неподдельным ужасом.       – Аврора, милая… О, Мерлин!       – Как ты смеешь?.. – прохрипела она, прижимая пальцы к заалевшей щеке и повторила, когда профессор не пошевелилась: – Как ты смеешь прикасаться ко мне своими грязными руками? Кто дал тебе право?!       Не прибавив ни слова, она стрелой вылетела из кабинета, неосторожным рукавом опрокинув лейку, а профессор Вектор утомлённо прикрыла глаза, прислушиваясь к плеску разливающейся по камню воды. Этот разговор она планировала совершенно не так.

***

      Повитуха оказалась толстой, немолодой и некрасивой, что отчасти объясняло то, что с Марлин она не церемонилась, оглашая вердикт, от которого у той кровь застыла в жилах:       – Беременная. Неужели сама не поняла? Срок ведь больше трёх недель!       Она, конечно, поняла. Просто не смогла поверить.       Поначалу она списала общее недомогание на нервное перенапряжение, вызванное неурядицами с Сириусом, тоской по дому, приближающимися экзаменами – да мало ли, сколько поводов может быть для беспокойства? Но что-то особенное было в том, как реагировало на малейшие раздражители её измученное тело, что заставило усомниться и пойти дальше в собственных подозрениях. Просто потому, что каждая женщина, даже самая юная и неопытная, на уровне инстинкта всегда помнит о возможной беременности.       Хотя они с Сириусом до ссоры практически не вылезали из постели, опыта у Марлин было чуть. Она никогда не обсуждала вопросы полового воспитания с матерью, старших сестёр у неё не случилось, а подруги были ещё более невинны, чем она сама, поэтому чего-то такого стоило ожидать, причём гораздо раньше. Хорошо, что не заразилась никакой позорной болезнью, хотя теперь она уже и не знала, какой вариант был бы более предпочтительным. Даже адрес, по которому можно было бы обратиться в случае сомнений деликатного толка, ей дала Арвин – чужой человек, пришедший на помощь без единого сомнения или задней мысли и без надежды на благодарность. Только потому, что все девочки должны быть подругами.       Повитуха, откликавшаяся на имя миссис Дженкинс, жила на окраине Эксетера и принимала на дому – прямо на первом этаже, к комнатушке-клети по соседству с кухней. За осмотр и консультацию она брала два галлеона, и Марлин, отдавая деньги, не ей заработанные, не могла сдержать дрожь омерзения, но не к этой хамоватой крестьянке, а к себе самой.       Помахав над её животом палочкой и ещё раз убедившись в правильности собственного приговора, миссис Дженкинс оставила Марлин поправлять беспорядочно задранную и измятую одежду, а сама села к столу и принялась что-то писать на листе пергамента.       – Ты как, ещё учишься? – уточнила она, не оборачиваясь, и Марлин, которая только-только села, шатаясь из стороны в сторону будто пьяница, ещё раз разгладила рубашку на груди и животе и с горькой усмешкой уточнила:       – Вы же не думаете, что я могу обратиться с такой проблемой к школьной медсестре?       – А это проблема?       Подняв на повитуху больные глаза, Марлин не ответила. Передвигаясь как лунатик, она слезла с кушетки, на которой лежала до сих пор, пригладила волосы и огляделась в поисках туфель, едва ли понимая, что они стоят на полу прямо перед ней.       Громко цыкнув языком при виде подобной нерасторопности, миссис Дженкинс, наконец, вспылила и указала редким опахалом пера на табурет, стоявший тут же, по короткую сторону стола:       – Да сядь ты! Не хватало ещё после обморока тебя откачивать.       Тронув ладонью собственные мертвенно-бледные щёки, Марлин обнаружила, наконец, туфли, обулась, зачем-то подхватила с пола сумочку и, поставив на колени, села, куда было велено.       Дженкинс между тем продолжала писать, попутно давая инструкции прежним ворчливым тоном:       – Ну вот что, ты девочка взрослая, раз уж умудрилась дитя нагулять, так что и решать, что с ним делать, должна сама. Можешь подумать, но долго не затягивай, иначе…       – Тут нечего думать, - перебила Марлин и для верности покачала головой, правда, это движение больше походило на нервный тик. – Я… я не стану.       – Чего не станешь, дорогуша?       Миссис Дженкинс уставилась на неё исподлобья, с нетерпением дожидаясь пояснений.       Произнести это вслух оказалось куда сложнее, чем Марлин когда-либо представляла, но всё же она, мелко дрогнув подбородком, опустила глаза и упрямо повторила:       – Мне не нужен ребёнок.       Протяжно вздохнув, повитуха пробормотала себе под нос длинное невнятное ругательство, после чего взмахнула палочкой в сторону запертого шкафчика, махнула ещё раз – и ей в руки приплыл крохотный стеклянный флакончик, запечатанный грязновато-серым сургучом. Внутри плескалось от края до края красновато-розовое зелье.       – Десять галлеонов, - объявила она, и Марлин машинально потянулась за кошельком, но неимоверным волевым усилием остановила собственное судорожное движение и беспомощно окликнула:       – Что это?       – Зелье. Выпьешь – и не будет у тебя никаких проблем.       С усилием сморгнув, Марлин, наконец, поняла, для чего это зелье, и тут же ощутила, как замирает всё внутри, мгновенно покрываясь плотной ледяной коркой. Той частью мозга, которая ещё не до конца отупела, погружаясь в забвение, она рассеянно думала о том, за кого её принимает Дженкинс, если по первому требованию выдала лекарство от всех бед, не предложив даже сначала посоветоваться с родными или мужем… ну да, кольца ведь на пальце нет, но неужели…       Марлин оборвала собственный мыслительный поток, петляющий из стороны в сторону, как обрывают суровую нитку, изрезавшую грубыми волокнами пальцы. А кем она, по сути, была? Перепуганной школьницей, которая по собственной глупости забеременела, не имея ни средств, ни знаний, ни сил, чтобы родить и воспитать собственного ребёнка, а потому хотела как можно скорее от него избавиться. Выходит, повитуха была права, и такое отношение Марлин, как ни крути, заслужила.       Выложив требуемую сумму, она сжала флакон в ладони, холодными гранями раня ладонь, и тихо спросила:       – Как его принимать?       – Выпьешь, запивая водой, и потом – в горячую ванную на четверть часа, - откликнулась повитуха, убирая деньги в ящик стола, причём тон у неё был такой, словно Марлин проделывала такую процедуру дважды в неделю и могла бы уже сама запомнить, что и как делать.       Прозвучавшие рекомендации словно пролетели сквозь неё, не оставив внутри ни единого слова, но Марлин упрямо продолжала допытываться:       – И что будет потом?       – Потом его сердце остановится, - объяснила миссис Дженкинс, не прекращая вздыхать, - и плод покинет организм естественным путём. Ничего страшного, пару дней покровит и исчезнет без следа.       – А потом? – с замирающим сердцем спросила Марлин, и повитуха сварливо огрызнулась:       – А потом можешь снова спать с мужиками, сколько хочется. – Обернувшись, наконец, к Марлин, она смерила ту долгим взглядом и вдруг прибавила тоном куда более человечным, как не говорила ни разу с тех пор, как очередная непутёвая пациентка переступила порог: – Ничего, забеременеешь ещё, если захочешь.       Кивнув с некоторым опозданием, Марлин снова опустила глаза на флакон в собственной горсти, чуть ковырнула сургуч, добиваясь идеальной симметрии линий, и лишь теперь поняла, почему стройные рассуждения повитухи не укладываются у неё в голове.       – Разве у него уже есть сердце?       Она до смешного мало знала о том, как развивается малыш в ходе беременности, и могла лишь предположить примерные сроки, поэтому рассказы Дженкинс её смутили и обеспокоили. Она-то думала, что месяца до шестого он похож скорее на головастика, чем на ребёнка, но неожиданно оказалось, что у него уже есть сердце и, возможно, другие жизненно важные органы, делавшие его почти человеком, разве что совсем крошечным.       Должно быть, вид у неё был совсем бестолковый, потому что миссис Дженкинс, обернувшись, громко с неудовольствием вздохнула, и в её мясистом лице впервые за всё время приёма промелькнуло что-то, отдалённо похожее на сострадание.       – Что-то вроде, - ответила она и объяснила: – Такая трубка, но биение чарами отследить можно.       Проводив пациентку до порога и убедившись, что та не рухнет без сознания у неё на клумбе среди нарциссов, а благополучно трансгрессирует, миссис Дженкинс постояла немного на крыльце, любуясь закатом, и в глубине души вдруг горько пожалела эту дурочку. Ведь красотка, видно, что не глупая, а туда же – рожать понесло… Раздвигают ноги перед всякими проходимцами по первому требованию, а потом маются или с ребёнком на руках, или от болезней, или оттого, что никогда больше детей иметь не смогут. Хотя бывает и иначе – вон, взять хотя бы ту, что приходила на прошлой неделе. Сама тоже блондинка, даром, что с рыжиной, а возрастом ведь ещё младше – и не побоялась, прямо в смотровой залпом выпила всё, что дали, даже не поморщилась. Эх, молодёжь…       Покачав головой, миссис Дженкинс с подозрением взглянула на заходящее солнце, сухо сплюнула сквозь кривоватые зубы и вернулась в дом, намереваясь допить всё-таки чай, от которого её столь бесцеремонно отвлекли.

***

      Тем же вечером Марлин в одной пижаме стояла перед зеркалом в ванной. Алиса так и не вернулась в школу, намереваясь сдать экзамены экстерном, Мэри пропадала в библиотеке, готовясь к этим самым экзаменам, а куда запропастились Лили и Эмилия, вместе или по отдельности, она и понятия не имела, но ей было решительно наплевать. Главным было то, что ей никто не помешает в том деле, которое она задумала и воплотит в жизнь, не откладывая в долгий ящик.       Тут же возле раковины наготове лежало всё необходимое, что, как казалось Марлин, могло ей потребоваться в ходе процедуры и после: смена белья, средства гигиены, флакон с зельем и даже аптечка устроились ровным рядком в ожидании, но она то и дело дрожащей ладонью поправляла то один уголок, то другой, добиваясь превосходства линий, в глубине души смутно понимая, что никакой идеальности для неё больше никогда не будет. Мысль эта её не то, чтобы печалила, но смущала, и от этого Марлин по временам казалось, что она находится не в башне Гриффиндора, а на морском дне, так что любое, даже самое простое движение стоит некоторых усилий, а звуки долетают с опозданием, как сквозь водную толщу.       Уговаривая себя, что поступает правильно, она всё же не могла отмахнуться от навязчивых мыслей о том, кто же притаился у неё под сердцем. Хотя эти сомнения были излишни. Она даже не могла назвать его «оно», как наверняка стоило бы – для неё это был он, мальчик, сын, которого она теперь так сильно хотела отравить и вырвать из собственного чрева.       Призраки однажды увиденных во снах детей витали в воздухе, носились перед глазами и хватали за руки, но она всё равно вытащила пробку, сковырнув ногтем тонкую сургучовую печать, и поднесла к лицу, осторожно вдыхая. Запах был цветочный, тошнотворно-сладкий, как у прокисших духов, – её тут же замутило, хотя до сих пор не было и намёка на тошноту. А она-то думала, что без этого не обходится…       Да, кивнула Марлин, вытирая слёзы. Так всем будет лучше.       Её вдруг тихонько толкнули.       Действуя по наитию, повинуясь самому могучему и древнему из женских инстинктов, она прижала ладонь к животу, плоскому и горячему, убеждая себя, что ей показалось, что ещё рано, что это был просто мышечный спазм… Но вместе с тем она понимала, что магия сильнее биологии, и кто-то там внутри уже всё понимает и отчаянно борется за жизнь...       Уронив склянку, тут же расплескавшую содержимое по коврику перед ванной, она сползла по стене на пол и, уткнувшись лицом в колени, тихо разрыдалась.       Она сама не смогла бы объяснить, о чём плакала – наверное, это просто выходила слезами многодневная усталость, непонимание и боль. И это было странно и страшно, но она лгала себе – она хотела этого ребёнка, он был нужен ей, пока ещё непонятный и незнакомый, но уже горячо любимый, даже если кроме неё он не нужен был никому. Даже Сириусу.       Утерев глаза сжатыми кулаками, Марлин откинула голову назад, макушкой упершись в плетёную бельевую корзину. Первым же порывом, как только смутно поняла, что с ней, было рассказать обо всём Сириусу, но как раз этого она сделать не могла – слишком страшно было вновь услышать всё то, что он бросил ей в лицо в пылу ссоры. Конечно, они говорили о его ныне живущей семье, о Блэках, но ведь люди иногда меняют мнение и отменяют уже принятые решения, пусть и за секунду до катастрофы… Как же, держи карман шире…       Она медленно выдохнула, чувствуя, как дрожит на губах душный воздух. Он не изменится, не поступится собственными принципами ни за что, даже ради неё. Долгие месяцы она пыталась убедить себя, что находится в списке личных преференций Сириуса на особом положении, но это всё было ложью – теперь ей хватало смелости в этом признаться. Он мог бесконечно повторять, что любит, что она самая желанная, единственная и неповторимая, но за этими словами не было ничего, кроме дорогих безделушек.       Царапнув ногтями, она не с первой попытки, но всё же расстегнула браслет и позволила золотой цепочке с тихим змеиным шорохом выскользнуть из пальцев. Теперь в её жизни наметился хоть какой-то вектор движения, которому она уже точно будет следовать. И вести за руку своего малыша. Он будет жить.       А Сириус… Ему ведь вообще никто не нужен. Для полного счастья и благоденствия он по-настоящему не нуждался ни в семье, ни в друзьях… ни в ней, как это ни прискорбно. Он не слушал её, не мог даже попытаться не рисковать собой и собственным здоровьем и жизнью. У Марлин было слишком много доказательств этой теории, чтобы можно было просто отмахнуться, но до сих пор она была слепой дурой и не верила тому, что ей говорили и что она видела собственными глазами. Но теперь всё изменилось. Она сама могла набивать шишки и учиться на собственных ошибках, сколько угодно, но её малыш нуждался в безопасности. Сириус её обеспечить не мог никогда.       – Тш-ш-ш… - прошептала она, вновь проведя ладонью по коже. – Всё хорошо, золотце. Ну-ка…       Опираясь о стену, она осторожно поднялась и ненадолго остановилась, устроив ладони на холодных бортах раковины. Из зеркала на неё смотрело собственное отражение, бесконечно испуганное и растрёпанное, но глаза из-под упавших на лоб волос горели по-прежнему ярко. Быть может, всё ещё будет хорошо, если она не сглупит и сделает всё, как надо. Хотя бы теперь.       – Теперь так, - сказала она, обращаясь к девочке в зеркале, и медленно пригладила волосы сырыми ладонями. – Теперь только так.