Сезон охоты: Шёпот в темноте

      Вновь почувствовать себя прилежной студенткой было как минимум интересно.       Трижды в неделю или реже, при любой возможности Арвин оставалась в кабинете защиты от Тёмных искусств и под неусыпным вниманием хозяина штудировала пергаменты, которые затягивали её чем дальше, тем сильнее. Это было похоже на описания того, как человека понемногу засасывают зыбучие пески – с той лишь разницей, что несчастная жертва зачастую трепыхалась в отчаянных попытках вырваться на волю, а Арвин и не думала сопротивляться.       Теперь, когда этап первоначального волнения остался позади, она была искренне рада приобщиться к чему-то неизведанному – её всегда отличала крайняя степень любознательности, даже когда она была ребёнком. В последнее время поводов отвлечься от рутины предоставлялось не так много, так что в конце концов она пришла к выводу, что глупо упускать подвернувшуюся возможность.       Большая часть страхов Арвин была связана с тем, что ей глубоко претила основная идея, заключённая в пергаментах. Но Гарри почти сразу успокоил её: от неё не требовалось применения изученного на практике, тем более что это было бы потенциально проблематично – конец цитаты. По сути, она становилась лишь хранительницей знаний, и этой ролью она была вполне довольна.       Домой она теперь часто возвращалась затемно, если только не оставалась в Хогвартсе на ночь. Она и сегодня припозднилась: с документами она проработала большую часть дня, потому что в Больничном крыле в преддверии каникул было тихо и сонно – только Дамокл Белби вновь объелся самых несъедобных ингредиентов для зелий, а больше ничего забавного и не произошло. Мимоходом отметив, что мальчишка далеко пойдёт, если не отравится насмерть, Арвин в холле сбросила плащ на руки Марте и тут же испуганно дёрнулась на звук.       Их дом в Хогсмиде был почти совсем новым, и это не всегда было плюсом. Если в Волчьей яме можно было звать на помощь и не докричаться – толстые стены просто не пропускали ни музыку, ни голоса, – то сквозь стены этого безымянного строения проникал каждый звук, вольно или невольно, не спасали даже чары. Иногда Арвин казалось, словно сами эти чёртовы стены издают звуки, а потому и без того мучившие её проблемы с засыпанием обострились до крайности.       Но теперь это были не стены, и Арвин, стуча каблуками, взбежала на второй этаж и рывком распахнула дверь в игровую при детской.       Открывшийся её глазам ужас ещё долго являлся ей в кошмарных снах, распадаясь на монструозные детали, каждая из которых многократным эхом повторялась в воспалённом разуме. Стоя в двух шагах от игрушечного замка в собственный рост, Генри испуганно замер, не сводя глаз с извивавшейся по ковру чёрной змеи с зелёно-жёлтыми отметинами по обеим сторонам головы. Ещё одна змея медленно скользила по крошечным домашним ботиночкам, свободной петлёй обвиваясь вокруг тонкой детской щиколотки. Опустив на секунду глаза, Арвин с очередным приступом паники осознала, что весь ковёр покрыт змеями, которые, извиваясь и шипя, трогая прохладный воздух скользкими языками, обступали Генри плотным кольцом.       На то, чтобы оценить обстановку, у неё не ушло и доли секунды, и она тут же бросилась к Генри, который, вскинув мертвенно-бледное личико, отчаянно закричал, зовя на помощь:       – Мамочка, не надо! Пожалуйста, мама! Я боюсь-боюсь-боюсь!..       Она сама до одури боялась змей, но теперь об этом даже не вспомнила, давя гадов каблуками и в конце концов подхватив сына на руки, накрепко прижимая к себе.       Только тогда она заметила Аласера. Стоя в противоположном конце комнаты, но всё же недостаточно далеко, он наблюдал за разворачивающимся монструозным действом с палочкой наготове, и лишь теперь Арвин поняла, кто стоял за всем этим кошмаром.       Задыхаясь под тяжестью огненного тельца сына, она носком туфли отшвырнула змею прочь от себя, и та, с сырым стуком приземлившись на ковёр, распалась струёй чёрного дыма.       Поведя в воздухе палочкой, Аласер отдал безмолвный приказ, и остальные змеи тут же исчезли – точно так, как и первая.       Получив столь демонстративное подтверждение собственных догадок, Арвин поверх вздрагивающей макушки Генри сквозь стиснутые зубы прохрипела:       – Ты натравил на моего сына змею…       – На нашего, - холодно исправил он и повторил, когда она недоумённо нахмурилась: – Нашего. И не натравил, а пытался помочь. К слову сказать, ты нам помешала.       Он перехватил палочку поудобнее, словно намеревался продолжить, но Арвин к этому моменту уже успела выхватить собственное оружие, чего Аласер совершенно не ожидал.       Мелькнула ослепительно-белая вспышка, и ему обожгло левое запястье. Палочка выпала из враз ослабевших пальцев, на ковёр хлынула кровь, и он, зашипев от боли, вперился непонимающим взглядом в жену, которая собственную палочку так и не опустила. Испустив на выдохе дрожащий полувздох-полустон, она покинула игровую, унося рыдающего от страха Генри прочь, а Аласер, быстро подняв с пола палочку и зажимая правой ладонью левую, преодолел три шага по коридору до ближайшей спальни, принадлежавшей жене, и, плечом толкнув дверь, вошёл в просторную темноватую ванную.       Идея раздельных спален оказалась здравой, хоть поначалу он и протестовал – в его восприятии супруги могли иметь отдельные кабинеты, но не спальни, если только обоим, мужу и жене, было меньше семидесяти. Зато теперь у него было место, куда можно сбежать, пока раздосадованная до крайности Арвин не успокоится и не научится держать себя в руках, а палочку – в ножнах.       Открыв находящийся за зеркалом шкафчик, он без удивления обнаружил в первом же ряду обеззараживающий лосьон в флаконе с соответствующей надписью. Неловко орудуя непривычной правой рукой, он смочил в лосьоне небольшой отрезок найденного тут же бинта, шипя сквозь стиснутые зубы, после чего осторожно обработал края глубокого и длинного пореза, до сих пор обильно исходившего кровью.       Залечив обработанную рану заклинанием и для пробы пару раз сжав и разжав кулак, – слава Богу, нервы оказались не задеты, - Аласер немного постоял, упираясь ладонями в покатые борта раковины и пытаясь привести себя в чувство. Взгляд его, блуждая, скользил по содержимому шкафчика с зельями, который был значительно богаче, чем туалетный столик жены, но эту особенность он подметил лишь машинально.       Ему и в страшном сне не могло присниться, что она поднимет на него оружие, но вряд ли её можно было винить всерьёз – разумеется, она не поняла, чему именно стала свидетельницей. Аласер был уверен, что, приди жена на десять минут позже, его затея бы удалась, и Генри бы, наконец, зашипел точно так, как ему положено природой, но теперь о результатах эксперимента оставалось только гадать. Надо думать, теперь Арвин ещё нескоро подпустит его к сыну, опасаясь повторения.       Раз или два закрадывалась в его сознание малодушная мысль о том, что, может быть, Генри и не его сын… Напрасные чаяния – он родился ровно через девять месяцев после их с Арвин свадьбы, день в день, хоть часы сверяй, да к тому же визуальное сходство было слишком сильно, чтобы можно было походя отмахнуться. Но сама вероятность того, что его единственный сын не унаследовал дара их прославленного предка, душила Аласера хуже удавки, затягиваясь на шее с каждым прожитым днём.       Коротко тряхнув головой, он на свет проверил флакон, в котором ещё оставалось немного зелья, и осторожно отставил на место, стараясь не задеть и не опрокинуть другие. Зелья стояли тесновато, поэтому пришлось постараться, но внезапно его внимание привлёк один из пузырьков, круглобокий и очень низкий, стоявший во втором ряду точно за тем, что он использовал.       Оставив обеззараживающий лосьон на бортик раковины возле самого крана, Аласер взял в руки заинтересовавшее его зелье и пригляделся. По окружности пузырька тянулась крохотная пергаментная бирка, но всё же почерк Драйера он узнал мгновенно, лишь секунды спустя разглядев подпись целителя в самом низу этикетки.       Огненная волна прошлась по шее, ударив в макушку, и тут же схлынула. Все прошедшие месяцы они пытались завести ещё ребёнка, но пока что не получалось. И логично было бы предположить, что Арвин, видя проблему, обратилась за квалифицированной помощью… Если бы только он не знал жену достаточно хорошо.       Неимоверным усилием смирив ток взбесившейся крови, Аласер тщетно уговаривал себя не горячиться и для начала поговорить с Арвин, что само по себе было задачкой со звёздочкой. Но попытаться всё же стоило, иначе кто знает, чем вообще закончится сегодняшний вечер.       Когда он, наконец, сумел вытолкнуть себя из ванной, Арвин в детской укладывала Генри – сквозь приоткрытую дверь их было хорошо видно. По ту сторону в коридоре переминалась с ноги на ногу Марта, и по её обычно румяному, но теперь изжелта-серому лицу было понятно, что она уже предвкушает расправу за то, что не уследила за маленьким мастером.       Нетерпеливым жестом Аласер отослал экономку прочь, но она не ушла, а лишь отступила ближе к лестнице, сжимая заломленные руки у груди и чуть слышно бормоча молитвы по-немецки. Сам он остался стоять в дверях, никем не замеченный, и прислушался к разговору вполголоса, происходившему в детской.       – Змей здесь не будет, что ты, - увещевала Арвин, укладывая сына в постель и ласково поправляя ему воротник пижамной рубашки. – Я нарочно заколдовала комнату, чтобы сюда никто не смог проникнуть. Тебе ничего не угрожает, маленький.       – Папа больше не будет любить меня, да?       Арвин поджала губы, не зная, что ответить. Будь она образцовой матерью, у которой дом – полная чаша, она тут же заверила бы, что папа любит своего мальчика несмотря ни на что, со всеми недостатками, и что вместе они справятся со всем… Но она не могла врать Генри. Кому угодно, только не ему.       Всё дело было в том, что она понятия не имела, любит ли Аласер их сына или нет. То есть, он проводил с Генри достаточно времени, охотно хвастался знакомым его крохотными достижениями, но всё это, конечно, не было доказательством. Положа руку на сердце, она вообще сомневалась, что муж способен любить хоть кого-то. Не на словах, а по-настоящему. Иногда ей казалось, что ничто не способно взволновать его, кроме собственных научных изысканий, и Арвин больше всего на свете надеялась, что ошибается.       Всё то время, что она мучилась сомнениями, Генри тихо лежал, свернувшись калачиком у неё под боком. Не сводя с матери глаз, он тихо повторил:       – Он меня больше не любит, верно? Из-за того, что у меня не получается.       Наклонившись совсем низко, Арвин ласково улыбнулась и шепнула в ответ:       – Зато тебя люблю я. – Быстро чмокнув Генри в кончик холодного носа, она пообещала: – И буду любить всегда-всегда, что бы ни случилось. Для меня неважно, говоришь ты со змеями или нет. Я с ними тоже не говорю и живу счастливо, так?       Некоторое время Генри раздумывал – было заметно, что слова матери его не убедили, – а после неуверенно напомнил:       – Дедушка с ними говорит. Я сам видел, мама. И папа… Значит, я – не как они?       Тихо вздохнув, Арвин погладила его по волосам, бережно пропуская гладкие прядки сквозь пальцы, и возразила:       – Это значит только то, что у тебя другие таланты. Самой интересно, какие именно… – прошептала она с толикой мечтательности и, спохватившись, предложила: – Постарайся поспать, ладно? Я оставлю дверь открытой.       Кивнув с самым недовольным видом, Генри всё же покорно позволил матери себя поцеловать и повернулся набок спиной к дверям, так что стало сразу понятно, что спать он не собирается.       Выйдя в коридор, Арвин ненавязчиво увернулась, чтобы не задеть мужа плечом, и сосредоточила всё внимание на поспешившей ей навстречу Марте, которая, с горько искривившимся ртом, вновь принялась причитать:       – Госпожа Грэйволф…       Сверкнув глазами, Арвин с короткого размаха ударила её по лицу.       – Вон пошла, дура, - глухо приказала она, и Марта, заливаясь тихими слезами, старательно закивала, не смея даже схватиться за алую от прилившей крови щёку.       Некоторое время после того, как экономка, семеня, сбежала на первый этаж, они простояли в тишине, но, наконец, Аласер, привалившись плечом к стене, беззлобно укорил:       – Она здесь не при чём.       – Впредь будет пристальнее следить за хозяевами и домом, - огрызнулась Арвин, не оборачиваясь, злая сама на себя.       Ещё до того, как они с Аласером поженились, она не раз становилась свидетельницей того, как старшая и тогда ещё единственная миссис Грэйволф наказывала прислугу, и всегда с ощущением морального превосходства думала, что уж она-то до такого никогда не опустится. Но обстоятельства не оставили ей выбора, и от этого её душила глухая злоба.       Так и не дождавшись новых реплик, Аласер открыл дверь спальни жены и приглашающе простёр руку, настойчиво произнеся:       – Нам нужно поговорить.       С этим спорить было глупо, и Арвин, обхватив собственные плечи руками, первой шагнула через порог, тут же отчеканив:       – Ты не имел права так поступать с Генри. Твои эксперименты пригодны для Отдела тайн, но в нашем доме…       – У тебя что, проблемы с зачатием?       Она обернулась столь порывисто, что едва сумела сохранить равновесие.       Аласер по-прежнему стоял у плотно закрытой двери, скрестив руки на груди и почти полностью скопировав её позу, но его нарочитая расслабленность её не обманула. Его голос звучал теперь почти участливо, но то, насколько стремительно он сменил тему, говорило о том, что до взрыва остались считанные секунды.       – Что?..       – Твоя беременность, - напомнил он так, словно она могла позабыть об их общем деле. – Я решил уточнить, всё ли в порядке. Всё-таки прошло уже достаточно долгое время, а нас всё ещё нельзя поздравить, и это удивительно. Неужели без помощи Влада нам не справиться?       При прозвучавшем имени она явственно поёжилась, и это стало самым главным доказательством.       Достав из кармана брюк, Аласер продемонстрировал жене пузырёк с зельем и продолжал как ни в чём не бывало:       – Я предположил, что в нём Зелье плодородия, и решил обсудить с тобой, как же нам поступить, если будет тройня. А что? При приёме зелья нередко рождается сразу два, три, а то и четыре ребёнка. В нашей семье таких случаев не бывало, насколько мне известно, но вот у МакГонагалл… Думаешь, стоит обратиться за советом к твоим родителям?       Он нарочно надавил на самое больное, и лицо Арвин на секунду вспыхнуло яркой краской, тут же вновь утратив всякие эмоции.       Аласер в ответ лишь стиснул зубы. Он мог вытерпеть всё – уколы и издёвки, откровенное пренебрежение, даже ненависть, хоть до этого пока что не доходило… Пока что. Но чего он простить не мог, что было в его системе координат страшнее всех смертных грехов, вместе взятых, – так это беззастенчивое, ничем не мотивированное, бесталанное враньё.       Коротко размахнувшись, он бросил пузырёк об пол, и Арвин, дёрнувшись при звуке разбивающегося стекла, закрыла глаза и пробормотала:       – Ал…       – Весь внимание, - прорычал он. – Кажется, сейчас меня посветят в причины, по которым меня больше полугода водили за нос?       Это было правдой от первого до последнего слова, и Арвин, не поднимая глаз, всё же взяла себя в руки и твёрдо ответила:       – Я не хочу больше детей. Нам вполне достаточно Генри.       – Мне – нет, - отрезал он, и она впервые за всё время подняла голову, глядя ему прямо в глаза:       – Всё дело в этом, да? В том, что ему не даётся парселтанг?       – Даётся… Это не даётся, Арвин, - передразнил он, подходя ближе и даже не обращая внимания, что каблуком раздавил осколки. – Ты либо говоришь на нём, либо нет, и этому нельзя научиться или повторять по складам за тем, кто уже умеет. А знаешь, в чём дело на самом деле? – резко выпалил он, возвращаясь к предыдущей теме. – В том, что мы делаем только то, что хочешь ты.       Он стоял теперь настолько близко, что она едва подавила желание отпрянуть, но не сумела сделать и этого, как Аласер цепко схватил её за локоть, заставляя смотреть в лицо и не отворачиваться.       – Мы поступаем только так, как хочешь ты, - выговаривал он, удерживая её на месте. – Мы живём только там, где хочешь ты. И если ты решила, что у нас не будет больше ребёнка, кроме Генри, то так тому и быть, верно? Вот только на этот раз ты просчиталась, потому что ты дала мне слово!       Она дёрнулась в попытке освободиться из хватки, но Аласер и тут оказался быстрее и сильнее и, схватив жену за подбородок, с силой сжал.       – Мы договаривались, любовь моя… Или ты забыла?       И тогда это случилось. Ещё секунду назад Арвин пыталась освободиться, но теперь замерла в его руках, снизу вверх глядя на мужа не со страхом и не с вызовом, а совершенно равнодушно. Даже глядя на пустое место, можно представить, что могло бы здесь быть, предаться на мгновение сладостным мечтаниям, но во взгляде Арвин не было теперь совершенно ничего, и Аласер, понимая собственное бессилие перед ней, прохрипел:       – Просто ответь мне – за что? Что я, чёрт возьми, тебе сделал, что ты так меня изводишь?       С усилием сморгнув, словно никак не могла сосредоточиться на его лице, она тихо без укора спросила:       – Ал, зачем ты на мне женился?       – Потому что я любил тебя… Дрянь, - выплюнул он и с такой ненавистью отпихнул Арвин, что она опрокинулась на кровать.       Понимая, что если останется здесь, если пробудет рядом с ней ещё хоть немного, то непременно причинит ей вред, Аласер развернулся на каблуках и, не оскальзываясь на пролитом зелье, стремглав направился прочь из спальни.       В дверях он всё же обернулся и, смерив приподнявшуюся на локтях Арвин ненавидящим взглядом, отчеканил:       – Роди мне дочь, а после живи, как тебе угодно. Я тебя не потревожу.

***

      Пока Мародёров и их любимых лихорадило по самым разным поводам, окружающая действительность тоже не стояла на месте, порой подкидывая не только трагические, но и радостные, и даже самые неоднозначные новости.       За три дня до начала пасхальных каникул в спальню девочек седьмого курса Гриффиндора ворвалась задыхающаяся Мэри и, едва не приплясывая на месте от распирающей её изнутри новости, выпалила всё, что успела услышать в Больничном крыле, куда заскочила за зельем от головной боли.       Эмилия Карнинг – тихоня Эмилия, которая все семь лет была тише воды и ниже травы, никогда ни в чём не участвовала и ничего не нарушала, – оказалась беременна.       Мнения по вопросу на факультете, особенно среди его сильной половины, ожидаемо разделились. Некоторые спешили поздравить оглупевшего от счастья и неожиданности Гидеона, который с себя вины не слагал и торжественно признал, что ребёнок его. Иные же не спешили с выводами, справедливо полагая, что ситуация эта – самая неординарная.       – Нужно быть полным идиотом, чтобы в такое время заводить детей, - презрительно протянул Сириус, сделав большой глоток из бокала с шампанским.       Пасхальный вечер Клуба Слизней шёл своим чередом, и, пока старшее поколение было занято светской беседой ни о чём и обо всём, приглашённые из числа студентов обсуждали исключительно приключившийся скандал.       – Что плохого, если Эмилия с Гидеоном поженятся? – недоумевал Питер, и друзья посмотрели на него едва ли не с жалостью.       В этом углу зала, щедро заставленном керамическими вазонами с белыми розами, они стояли втроём с Сириусом и Римусом, стараясь держаться подальше от эпицентра праздника, где сыпал несмешными шутками и бородатыми тостами профессор Слизнорт. Компанию мальчишкам составляла Аврора, которая, чуть приметно поджав губы, объяснила:       – Всё субъективно, Питер. Просто Сириус у нас является принципиальным противником брака и деторождения.       – Вовсе нет, - возразил сам Блэк, хотя первоначально вообще не хотел оправдываться, тем более перед ней. – Просто я считаю, что это безответственно.       – О да, - продолжала веселиться Аврора, - ты-то – просто образец ответственности.       – Быть может, я изменился? – предположил он, и по лицам друзей тут же понял, что уловка не удалась. – В любом случае, я не понимаю, о каком отцовстве может идти речь до двадцати пяти лет… а то и до тридцати, - прибавил он и со значением приподнял брови.       Сделав ещё глоток из бокала, он вдруг почувствовал знакомый зуд над правой бровью и оглянулся.       Недалеко от выхода на балкон Джеймс развлекал собственную пассию и её подружку, и теперь Марлин смотрела на него, не мигая и не отводя взгляда, и в её глазах застыло странное выражение, смысл которого Сириус никак не мог понять. Где-то он уже видел этот полусмятённый трепет ресниц, этот почти потухший огонёк на самой глубине, больше всего напоминавший… разочарование.       Отвернувшись, она с видимым усилием заставила себя прислушаться к тому, о чём радостно вещал Джеймс:       – И тогда меня выпустят на поле в качестве основного игрока!       – Это отлично, Джимми, - оценила она и честно постаралась улыбнуться, хоть и получилось неважно.       Джеймс, впрочем, никаких странностей в её поведении не заметил, продолжая делиться планами на пасхальные каникулы.       – Конечно, хотелось бы немного отдохнуть, ведь экзамены совсем скоро, - прибавил он, почесав в затылке, но тут же спохватился и прибавил прежним восторженным тоном: – Но оно того стоит, честно! И я всё равно планирую посетить дом твоих родителей, так что берегись!       Последнюю фразу он прибавил, обращаясь к Лили, которая, забравшись любимому под руку, лишь коротко закатила глаза и по секрету сообщила Марлин:       – Мама уже разрабатывает меню. Джеймс просто очаровал их с папой… не пойму, правда, чем.       Поттер в ответ скорчил оскорблённую мину, но Лили, потянувшись, поцеловала его в щёку, и его расстройство тут же испарилось, как пузырьки шампанского.       Наблюдая за ними, Марлин лишь спокойно улыбнулась, между делом размышляя о своём, а потому невольно встрепенулась, когда Лили окликнула:       – А что ты запланировала, Марлин? Вы с Сириусом уезжаете в Лондон?       Она ощутимо замялась. До сих пор их отношения с Сириусом выровнялись лишь настолько, чтобы желать друг другу доброго дня при встрече, но о каких-то совместных поездках не могло идти и речи. Даже на этот вечер она пришла одна, хотя первоначально вообще не хотела идти, но это было бы слишком подозрительно, а в её положении ни к чему было привлекать излишнее внимание. Хм, положении…       Чуть приметно качнув головой, она озвучила заранее продуманную легенду:       – Я поеду к родителям.       – Вы помирились? – удивился Джеймс, и Марлин скромно откликнулась, не поднимая глаз:       – Д-да… Вроде того. Мне пора, наверное, - спохватилась она, бросив взгляд на наручные часики. – Я ведь не все вещи собрала, а поезд уже завтра утром.       – Брось, - запротестовал Джеймс, - останься, давай выпьем ещё по бокальчику! Ты ещё на прошлом вечере обещала мне танец, в конце концов!       Он так правдоподобно жаловался, игнорируя предостерегающий взгляд Лили, что Марлин не могла не улыбнуться – разве что улыбка получилась какой-то грустной, чересчур понимающей.       – В другой раз, Джимми, - пообещала она, предельно ясно осознавая, что никакого другого раза уже не будет, и оттого заранее коря себя за враньё. – Как-нибудь потом.       Она ушла, а Джеймс ещё долго смотрел ей вслед, пока Лили не окликнула его по имени.       – Паршиво себя чувствую, - признался он, тоскливо поморщившись. – Меня не оставляет ощущение, что это всё из-за меня, значит, и мирить их нужно мне.       – Да, меня тоже, - печально подтвердила Лили, - но по поводу примирения я с тобой не согласна. Они сами должны разобраться, Джеймс, тут Римус был прав.       – Может быть, - уклончиво откликнулся он и, встрепенувшись, взял её под руку и потянул туда, где стояли друзья. – Ладно, идём. Не хочу портить вечер ни тебе, ни себе.       Не вполне понимая, как беспокойство за близких может испортить хоть что-то, Лили всё же повиновалась, но, когда они подошли ближе, оказалось, что и Римус со своей стороны пытался говорить о потенциальном примирении повздоривших возлюбленных, так что тон беседы становился всё более и более напряжённым с каждой минутой.       – Ты вообще думаешь мириться с Марлин? – спросил он в тот самый момент, когда Лили и Джеймс подошли достаточно близко.       – Я с ней и не ругался, - огрызнулся Сириус и прибавил, поскольку уже предчувствовал возможное продолжение этого отвратительного разговора: – И перестань обставлять всё так, Лунатик, будто я один виноват. Это всё её чокнутая семейка, их вина. Я хотя бы попытался пойти на примирение, и мне извиняться не за что.       – Может, следует ещё раз спросить у Марлин, в чём именно тебя обвиняют? – предложила Аврора и поспешно прибавила: – Только без криков и истерик.       Смерив её скучающим взглядом и тут же оценив, как предупреждающе напряглись плечи Римуса под пиджаком, Сириус лишь устало отмахнулся:       – Не учи меня жизни и принеси лучше выпить.       – Я тебе что, домовик на посылках? – весело возмутилась Аврора, но всё же отвернулась, высматривая плывущий по воздуху поднос с шампанским, хотя раньше от неё подобного послушания ждать не приходилось.       – Эви права, вообще-то, - осторожно заметил Джеймс и с присущим ему простодушием посоветовал: – Ты бы хоть на выпускной её пригласил.       – Аврору? – не понял Питер, следивший за ходом диалога с напряжённым вниманием, и Джеймс коротко закатил глаза:       – Марлин! Уж от этого она не откажется.       Судя по лицу стоявшей рядом Лили, она в крайней несговорчивости подруги сомневалась, но Джеймс и без того не стал продолжать, напряжённо вглядываясь куда-то вдаль.       Вскоре вернулась Аврора, заклинанием удерживавшая в воздухе перед собой целый поднос с шампанским, и, вручив каждому из друзей по бокалу, не преминула вступить в ни к чему не обязывающую беседу с Лили. От длительных препирательств у Римуса давно уже пересохло в горле, но, не успел он сделать хотя бы глоток, как внезапно Джеймс надавил ему на запястье и шепнул, практически не разжимая губ:       – Не надо.       – Ты что это? – удивился он, поневоле переходя на шёпот, и Джеймс, поправив очки и оглядевшись, чуть пригнулся и сообщил:       – Сдаётся мне, Аврора добавила в твой бокал вовсе не зелье от головной боли.       – Что?..       – Она что-то делала там, у стола с выпивкой, - настаивал он, по достоинству оценив красноречиво вытянувшееся лицо Римуса, - и мне это кажется подозрительным. Да и с чего бы она сама так безропотно отправилась за выпивкой? Я бы не рискнул.       Оглянувшись на безмятежно щебечущую Аврору, Римус ненадолго задумался. Со стороны это звучало, как полный бред, но Джеймс не стал бы врать даже из желания пошутить, тут можно было не сомневаться. С другой стороны, ему могло и показаться… но с чего бы?       Мучаясь неопределённостью и подозрениями, Римус решительно поднёс бокал ко рту, но в результате даже не промочил губы.       Остаток вечера прошёл для него, как в тумане, и, когда Сириус предложил после вечеринки пропустить по стаканчику в «Кабаньей голове», он ответил отказом, сославшись на то, что слишком устал, а чемоданы ещё не собраны.       Мысль о том, что Аврора подлила ему приворотное зелье – а в этом сомневаться практически не приходилось, – его не удивила и не расстроила, но порядком озадачила, так что он не мог мгновенно решить, что же будет делать дальше. Стыдить её было бесполезно и потенциально опасно, интересоваться причинами – тоже, поэтому наиболее разумным выходом было бы просто принять случившееся, как данность. Римус понимал, что такое решение ставит его в заведомо невыгодное положение, и стоило бы по-мужски ударить кулаком по столу и объяснить любимой, что она сильно не права, но…       Убрав рубашку в чемодан, он распрямился и коротко вздохнул, оглядывая спальню. Существовал целый ряд «но», из-за которых он не собирался обсуждать произошедшее с Авророй. Во-первых, ничего непоправимого не произошло, потому что зелье он так и не выпил. Во-вторых, у него не было доказательств того, что в вино действительно что-то подлили – Джеймсу могло и показаться, в конце концов. А в-третьих… Ему было безумно любопытно, что же она предпримет дальше, а потому Римус решил, что просто подождёт дальнейшего развития событий.       Оно не заставило себя долго ждать – и получаса не прошло. Постучав костяшками пальцев по приоткрытой двери, Аврора сразу же шагнула через порог и только после этого уточнила:       – Можно?       Вечернее платье она сменила на простое трикотажное, синее, полуприлегающего силуэта, оставляющее широчайший простор для фантазии. Улыбнувшись, потому что такой она нравилась ему куда больше, чем в сверкающем наряде до пола, Римус мягко напомнил:       – Ты говорила, что тоже будешь собирать вещи.       – Да, но я уже справилась со всем, мне стало скучно, и я решила проверить, как у тебя дела. Звучит очень надуманно? – уточнила она, обернувшись поверх плеча, и Римус с коротким кивком оценил:       – Да, порядком.       Усмехнувшись, словно и не пыталась скрыть истинные мотивы, Аврора прошлась по спальне, задержалась ненадолго у стоявшего у стены зеркала и, слегка наклонившись, подправила и без того лежавшие изящной излучиной ресницы.       Наблюдая за её рассеянными манипуляциями, Римус опустился на край кровати в изножье и с ласковой улыбкой окликнул:       – Можешь не глядеться в зеркало – ты умопомрачительно красива.       Сквозь отражение встретившись с ним взглядом, она пожала плечами:       – Видимо, я недостаточно привлекательна, раз ты так активно стараешься не оставаться со мной наедине.       Он и не думал, что его вынужденная отстранённость так заметна, а потому стыдливо опустил глаза, не зная, как оправдаться. Видя его растерянность, Аврора подошла совсем близко, так что они теперь почти соприкасались коленями, и с замиранием сердца уточнила:       – Это всё из-за того, что сказал Сириус, да? Ты думаешь, я виновата?       – Ох, нет же…       Она выглядела такой полной раскаяния, что Римус не выдержал и, поднявшись на ноги, порывисто обнял её, изо всех сил прижимая к груди.       – Всё не так, - тихо успокоил он, гладя её по волосам. – Как я могу винить тебя в том, что сделала и сказала не ты?       Ощутимо вздрогнув, Аврора подняла голову, отстраняясь так, чтобы иметь возможность снизу вверх заглянуть ему в лицо, и в том же тоне откликнулась:       – Тогда почему ты меня избегаешь? Я же чувствую, что что-то не так между нами.       Он молчал, в каком-то помрачении скользя пальцами по её бархатной щеке и не находя слов, чтобы поделиться хотя бы частью терзавших его сомнений, и она, не выдержав давившей на уши тишины, предложила:       – Правда или действие, Римус?       – Правда, - без промедлений откликнулся он и, прикрыв глаза, с сожалением покачал головой. – Я не стал бы снова тебе врать. С нами всё в порядке, честно. Просто иногда… Я иногда боюсь того, что ты можешь сделать, если тебя разозлить, - признался он, внутренне содрогнувшись. – По большей части ты нежная и ранимая, и мне так хочется тебя защитить от всего и всех, но, стоит хоть чему-то выйти из-под твоего контроля…       Он оставил окончание фразы висеть в воздухе, и Аврора, которая его рассуждения слушала с широко распахнутыми глазами и нервно колотящимся в горле сердцем, на мгновение наморщив лоб, растерянно проговорила:       – Я жестока лишь с теми, кто может навредить моим близким. И теперь я молчала бы и дальше, не задень Сириус тебя, - поделилась она и прошептала, внезапно дрогнув голосом: – Ну кто есть в этом мире дороже, чем ты?       Неловкое признание ножом прошлось у него по сердцу, и Римус, слегка наклонившись, прижался к её губам. Улыбнувшись сквозь поцелуй, она крепче обняла его, но лишь на мгновение, потому что её проворные ладони тут же пришли в лихорадочное движение, конечная цель которого была мгновенно понятна и отрезвила Римуса, как опрокинутое на голову ведро ледяной воды.       – Аврора, - окликнул он, пытаясь ненавязчиво её отстранить. – Аврора, перестань.       – Но почему? – выпалила она и прибавила с совершенно детской обидой во взгляде: – Я думала, что хотя бы ты меня любишь.       – Я люблю!.. – выдохнул он, оскорблённый подозрением, и повторил, едва справляясь с дыханием: – Я люблю тебя. Но ты не понимаешь, о чём просишь и чем всё это может обернуться.       На мгновение наморщив нос, она откликнулась, явно передразнивая:       – Это может обернуться лишь тем, чего нам обоим хочется. Просто мне хватает смелости в этом признаться, а ты отчего-то молчишь.       Опустив глаза, она осторожно провела кончиками пальцев по его шее, задевая кадык, скользнула по ключице и ненадолго задумалась, покручивая верхнюю расстёгнутую пуговицу на его рубашке. Подумав ненароком, что сильно её обидел, Римус прикусил губу от досады, но тут Аврора заговорила вновь.       – Когда я трогаю себя, - призналась она дрожащим шёпотом, но всё же до боли чётко, - я представляю только тебя.       Ради Мерлина, какой мужчина был в состоянии такое выдержать?.. Римус отвёл глаза, стараясь представить что-нибудь особенно отвратительное, какую-нибудь иллюстрацию из учебника по зельеварению, но всё, что он мог видеть – это её закушенная чуть не до крови губа и горящие опасным огнём глаза, томно мерцавшие из-под ресниц.       Не совладав с собственными руками, распускавшимися во всё более откровенных прикосновениях, он подхватил её под бёдра и, преодолев расстояние в два шага, усадил на край письменного стола, заставляя крепко обхватить себя ногами. Он ожидал, почти желал, чтобы она испугалась; но, чего он ожидать не мог, так это того, что Аврора вдруг вцепится дрожащими пальцами ему в воротник и тихо всхлипнет:       – Пожалуйста…       – Аврора…       Но она лишь замотала головой, губами почти прижавшись к тому самому шраму на его шее, который едва не перечеркнул всё, чутьём определяя, где больнее всего:       – Ничего не говори, глупый. Просто возьми то, что и так твоё.       До Римуса не сразу дошёл смысл её слов, но спустя мгновение он схватил её за плечи и силой отстранил от себя, уже не боясь причинить боль. Аврору его отчаянный жест не остудил, и она, глядя на него влажно блестящими глазами, продолжала умоляющим шёпотом:       – Двенадцать ночей за год… Ты отдаёшь своей болезни двенадцать ночей, - напомнила она так, словно он за суматохой окружающей действительности успел об этом напрочь позабыть. – Неужели я не заслужила всего одной?       Запах её кожи был сильнее паров Амортенции, и Римус, вдохнув полной грудью этот снежный кружевной аромат, вновь склонился к её губам, больше всего на свете боясь опомниться.

***

      Потерпев полное и безоговорочное фиаско в попытках разговорить Аврору, профессор Вектор решила сменить тактику и больше уже не наседать с вопросами в лоб. Она, впрочем, услышала достаточно, чтобы на несколько дней – страшных, поистине невыносимых – погрузиться в пучину самой настоящей паники.       Приглашению на ужин Эдвард обрадовался, хоть времени у него в последние недели было очень и очень немного. Служба в Отделе занимала почти весь день, а вечерами он часто задерживался в Министерстве, чтобы поработать с Аласером или самостоятельно, поскольку идей у Грэйволфа было поистине завидное количество, и все они требовали скорейшего внимания и воплощения.       После ужина они переместились в гостиную, и, пока мать разливала чай, Эдвард сбросил пиджак и с наслаждением потянулся. Взглянув на сына с нескрываемым удовольствием, профессор Вектор окликнула:       – Кажется, на службе тебя совсем загоняли.       – Да, не без того, - подтвердил он и, забросив руки за голову, откинулся на пухлую диванную спинку и посмотрел в потолок. – Но знаешь, оно того стоит. Я пока не могу рассказать тебе всего, но уверен, ты будешь мной гордиться.       – Я и без того тобой горжусь, - заверила профессор, протягивая ему чайную чашку, и сама заняла место в кресле по левую руку. – Надеюсь, твои грандиозные планы распространяются не только на карьеру, но и на семью? Я не тороплю, но в отдалённой перспективе мне хотелось бы увидеть внуков.       Эдвард в ответ лишь усмехнулся, одними губами пробуя чай – не горячо ли.       – Мама, будь милосердна! – взмолился он. – Мой рабочий график поставил на моей личной жизни жирный крест. Сейчас для этого у меня нет ни времени, ни желания.       Чуть приметно поджав губы, как делала всегда, когда ей перечили, пусть даже в мелочах, профессор Вектор задумчиво помолчала, после чего обронила:       – Быть может, это и к лучшему. Надо думать, твоя потенциальная возлюбленная не оценит некоторых… вольностей, которые ты себе позволяешь.       – «Вольностей»? – уточнил Эдвард с учтивым интересом. – Это каких же?       – Во взаимоотношениях с противоположным полом, я имею в виду.       Эдвард, который хотел уже напомнить, что в вопросах адюльтера совесть его чиста, как слеза феникса, недоумённо нахмурился, но почти тут же на него снизошло озарение, и он весело хлопнул себя по колену.       – Мерлинова борода, мама… Не говори ни слова, я всё понял, - прибавил он, качая головой, отставил чашку на столик и принялся излагать собственную версию событий: – Ты увидела меня в спальне Авроры, и твоё пуританское сознание не выдержало приключившегося ужаса. Ради Бога, мы ведь просто разговаривали!       Его весёлое возмущение было настолько искренним, что профессор Вектор внутренне дрогнула, но сдержала лицо и напомнила:       – Всё равно, это не повод нарушать законы приличий.       – Мы ничего такого не нарушали, - заверил он, глядя на мать едва ли не с жалостью. – Мы с детства дружны и вхожи в дом друг к другу, о чём тебе прекрасно известно. Знаешь, реши Аврора меня навестить, я едва ли буду принимать её в домашнем кабинете.       Последнюю фразу он прибавил слегка задумчиво, но погрузиться в собственные размышления ему не дали, потому что профессор Вектор неожиданно подтвердила:       – Так и было, пока оба вы были детьми. Теперь вы взрослые, даже Эви…       – Вот уж нет, - возразил Эдвард, который в глубине души был с матерью полностью согласен. – Ты только посмотри – она ведь совсем ещё дитя.       Он осёкся, понимая, что не может продолжать диалог в подобном тоне, и признался:       – Знаешь, ты меня раскусила. Я не хотел говорить – для этого ещё не время, но ты меня просто вынудила, мама. Не знаю, как ты к этому отнесёшься, но в перспективе нескольких лет я хочу просить руки Авроры.       Сцепив дрожащие неуёмной дрожью пальцы на собственных коленях, профессор Вектор вкрадчиво заметила:       – Не думаю, что это хорошее решение.       – А что? – удивился Эдвард, которого ход их диалога безмерно забавлял. – Прости мне мой тон, но в качестве кандидатки она идеальна. Красива, умна и нежна – чего ещё желать?       Реакция матери его порядком смутила, тем более что она, опустив ресницы, менторским тоном указала:       – Некоторые вещи прекрасны лишь тем, что никогда не будут нам принадлежать.       Не понимая, как следует реагировать, Эдвард счёл своим долгом спросить:       – Почему тебя это смущает? Понимаю, Аврора ещё слишком юна, - признал он, - но ты сама вышла замуж за отца, когда тебе было семнадцать. Я уверен, вы до сих пор были бы счастливы вместе, если бы не…       – Вы с Авророй никогда не будете вместе. Я этого не допущу.       Такого оборота Эдвард не ожидал и теперь, подавшись вперёд и свободно свесив ладони между колен, пригляделся к матери, которая смотрела исключительно на собственные сцепленные в замок пальцы. Что-то патологическое было в том, с каким жаром она отвергала любые его заверения, и от этого у него в затылке противно запекло, как бывало всегда в предчувствии.       – Кажется, я достаточно взрослый, чтобы самому выбирать, когда и на ком жениться, - напомнил он, неустанно следя за её реакцией. – Не понимаю, что побудило тебя разговаривать в подобном тоне, но я для себя всё решил. Пройдёт два или три года, и Аврора станет моей женой.       – Нет, Эдвард! – воскликнула профессор Вектор, вцепившись в подлокотники кресла и всем телом подавшись вперёд, и он вспылил, не выдержав давления спёртого воздуха:       – Да что с тобой такое?! Неужели ты настолько сомневаешься в том, что я способен сделать её счастливой?       – Дело не в этом!       – Тогда в чём? – недоумевал он, поскольку вообще не мог припомнить случая, чтобы мать кричала. Поднявшись на ноги, он подошёл к креслу вплотную и потребовал: – Что такого знаешь ты, чего не знаю я?       Вскинувшись, она взглянула на него с самым настоящим ужасом во взгляде, и тогда Эдвард внезапно ощутил, как окружающий мир дрогнул, закручиваясь тугой огненной спиралью. До сих пор он с благоговейной осторожностью относился к памяти матери, старался даже лишний раз не смотреть ей в глаза, чтобы случайно не совершить безнравственный поступок, но теперь всё изменилось непоправимо. Он был слишком зол, слишком раздосадован недоверием, чтобы соблюдать предписанные моралью условности.       Она не имела достаточно опыта, чтобы передать собственные воспоминания в строго определённом хронологическом порядке, но Эдварда едва ли интересовали подобные условности – ему важно было докопаться до правды, узнать, что она скрывает, какая злая сила заставила её устроить скандал, казалось бы, на ровном месте.       Достаточно было лишь слегка потянуть…       А если мама целует кого-то ещё?       Его собственный голос, только тонкий и слабый, набатом звенел в голове, но уже в следующее мгновение это был не он, а отец, хладнокровно отвечавший на все лепечущие возражения.       – Ребёнку нельзя без матери…       – Можно и нужно, если эта мать не в силах преподать достойный пример, - отрезал он, оборачиваясь поверх плеча. – Что он может вынести из общения с тобой? Как обманывать близких, которые искренне любят тебя?       – Что ты делаешь?.. – выдохнула профессор Вектор, тщетно пытаясь отстраниться и вжимаясь лопатками в спинку кресла. – Эдвард, перестань!      Но он уже не мог остановиться и, сморгнув, открыл глаза во всю ширь и огляделся.      Оба они были в беседке за домом – оба ещё молодые, здоровые и красивые, как и полагается любящим молодожёнам: Себастиан сидел на широкой мягкой скамье качелей, одной ногой слегка раскачивая их в такт едва ощутимому дуновению летнего ветра, а Септима лежала, опустив голову мужу на колени, и с восторгом наблюдала, как солнечно-зелёный мир кружится и качается вокруг неё.       – И как бы мы её назвали? Если бы это была дочь.       – Я пока не думала. – Она пожала плечами и тихо рассмеялась, потому что этот разговор доставлял ей несказанное удовольствие и вообще звучал, как одно большое обещание того, что у них всё-всё будет просто замечательно. – Хочется выбрать самое-самое красивое имя, такое нежное и красочное... как рассвет.       Её ладонь рассеянно и нежно покоилась на нагретой солнцем книжной обложке, и Себастиан, перехватив пальцы жены, с усмешкой спросил:       – Знаешь, как её звали на самом деле?       – Кого? – не поняла она, запрокинув голову, чтобы лучше видеть его лицо.       – Жорж Санд, - кивнул он и, не дожидаясь повторных уточнений, сообщил: – Аврора Дюпен.       Повторив про себя имя, Септима улыбнулась и ласково прошептала:       – Как красиво... Аврора…       Задыхаясь, Эдвард разжал руки и отшатнулся.       Память матери была для него как ожог на внутренней стороне век. Он сперва даже не понял, что увидел, не смог сопоставить разрозненные образы, все как один оказавшиеся для него грубейшим вторжением в запретную зону. Однако, чем больше времени проходило, тем ближе он подбирался к осознанию того, чему на самом деле стал свидетелем.       – Мама… - прошептал он, содрогаясь в первых спазмах омерзения. – Как ты могла…       Оправив измятое кружево на блузке, профессор Вектор села ровнее, вновь переместившись на прежнее место на краешке сиденья, и, не находя места беспокойным рукам, прошептала:       – Я не обязана оправдываться, Эдвард. Ты видел всё, что мог, и больше мне сказать тебе нечего.       Тот факт, что она даже не удивилась тому, что он может, не оскорбил его и не покоробил, но это было и не важно, потому что Эдвард в этот самый миг осознал, на что он на самом деле способен. На мгновение ему стало страшно, но не из-за собственного дара, вдруг обернувшегося проклятием. Просто он представил, что ещё мог бы увидеть, если бы дал себе труд.       – Очень горько, если тебе нечего сказать собственному сыну, - негромко обронил он, надевая пиджак и, поддёрнув рукава, издевательским тоном уточнил: – Я ведь по-прежнему твой сын?       Ответа не было, и он покинул дом, который до сих пор считал своим. Теперь этой блаженной эпохе пришёл конец.