Сезон охоты: Шёпот в темноте

      Понимая, что и дальше тянуть с решением столь животрепещущего вопроса никак не получится, Джеймс пошёл на решительные меры и где-то уговорами и поцелуями, где-то угрозами и банальным шантажом, но всё же заставил Сириуса и Лили усесться за стол переговоров.       Это в буквальном смысле оказался стол – в том самом углу факультетской гостиной, где и произошла долгие недели назад омерзительная ссора. Первоначально Джеймс планировал устроить объяснение в Хогсмиде, куда им как раз разрешили выход в честь приближающейся Пасхи, но, поразмыслив, отказался от этой идеи как от потенциально нереализуемой. В башне Гриффиндора осталось на каникулы не так много народу, даже Питер с Римусом уехали, а потому свидетелей и лишних ушей можно было не опасаться. В то же время в деревне легче лёгкого было столкнуться с преподавателями, а Джеймс вовсе не был уверен, что два дорогих ему человека сумеют разойтись миром и обойдётся без дуэли.       Сегодня, впрочем, ругани ничего не предвещало, так что поневоле стоило поверить в гороскоп, обещавший лёгкий и плодотворный день. С самого утра Лили пребывала в отличном настроении, но Джеймс всё равно перестраховался подаренным букетом, дабы умышленно продлить блаженное затишье. Сириус, конечно, дулся, но указанное место в кресле всё же занял, сползя на сидении совсем низко и всем своим видом демонстрируя глухое недовольство.       Удостоверившись, что все заняли исходные позиции, и чувствуя себя капитаном на поле для квиддича, никак не меньше, как бы неуместно это ни звучало, Джеймс сам сел на свободный стул и нарочито бодрым тоном начал:       – Теперь, когда мы все собрались здесь и готовы говорить, предлагаю нам втроём обсудить текущее положение дел.       – Здесь нечего обсуждать, - попытался возразить Сириус, изучая собственные холёные ногти, но Джеймс красноречиво зыркнул на него поверх очков и напомнил:       – Ты мне обещал.       – Правда, Сириус, - поддержала возлюбленного Лили. – Не знаю, с чего ты на меня взъелся, но мне кажется…       – Не кажется, - проворчал он, не поднимая глаз, и Джеймс потребовал:       – Сириус, прекращай. Я собрал вас здесь, потому что я люблю Лили, - при этих словах Эванс красноречиво покраснела, но на этот раз вмешиваться не стала, тем более что Джеймс продолжал: – Но и тебя я люблю не меньше! Ты мой лучший друг, Мерлин раздери! И если ты намереваешься и дальше собачиться с моей девушкой только на том основании, что она не соответствует каким-то там твоим стандартам, то я тебя огорчу – встречаюсь с ней я, а не ты. Но то, что ты говоришь и делаешь, меня очень огорчает.       Последнюю фразу он произнёс, от напряжения наморщив лоб, и что-то дрогнуло в лице Сириуса, хотя он по-прежнему смотрел куда угодно, но только не на друга и его девушку.       Очевидно, Лили такое поведение показалось оскорбительным, потому что она громко фыркнула и объяснила, качая головой:       – Я вообще не понимаю, зачем тратить на это время. Он же просто тебя не слушает, Джеймс!       Сам Джеймс так не считал, но не успел и слова произнести в ответ, как она прибавила чуть подрагивающим от переизбытка чувств голосом:       – Если хочешь совсем честно, то со стороны всё выглядит так, словно ты пытаешься заслужить его одобрение. Выслуживаешься перед ним безо всяких причин! Вот только ты сам очень правильно сказал – встречаюсь я с тобой, а не с Сириусом!       – Никто ни перед кем не выслуживается. Блэки и Поттеры долгие годы жили единым домом, - отчеканил Джеймс, понемногу теряя терпение и в глубине души уже жалея, что всё это затеял. – И, если ты, Лили, с этим не согласна, мне очень жаль… Потому что вам обоим просто придётся смириться.       Подытожив прения таким немудрёным образом, он уронил плечи, отчаянно не зная, что ещё поделать с двумя этими упрямцами. Понятное дело, не стоило даже надеяться решить всё одним разговором, но, Мерлин свидетель, он хотя бы попытался. Он ведь не покривил душой, когда говорил о ценности друга и девушки для него самого, ни на мгновение не соврал. Он любил Лили, искренне хотел быть с ней и не представлял, как она при всех своих многочисленных достоинствах может кому-то не нравиться. Но в то же время он не хотел терять Сириуса, потому что, как бы близки они ни были с Римусом и Питером, через что бы они ни прошли вместе, его лучшим другом оставался именно Бродяга, и потерять его означало бы полный крах всего, что ещё осталось. И всё это – не говоря о том, что самому Сириусу сейчас очень нужна была поддержка. Оттого он и кидается на людей, хотя сам помощи не попросит – слишком гордый. Неисправимый сноб, но всё же свой.       Пока он терзался сомнениями, подыскивая варианты, как бы уговорить обоих, Сириус поднял голову и, смерив Лили долгим пристальным взглядом, словно возлагал на невидимые весы, скучающе протянул:       – Не держи зла, Эванс. Считай, что ты просто попала под горячую руку и могло быть гораздо хуже.       Звучало такое объяснение весьма натянуто, принять его в качестве извинений тоже бы не получилось даже у самого незлопамятного человека, так что Лили в конце концов сделала то, о чём её и просил Джеймс – смирилась. Иного выхода просто не оставалось, если она и дальше хотела встречаться с ним, а потому оставалось только надеяться, что с течением времени их с Сириусом взаимоотношения перестанут быть такими острыми. Ради Мерлина, им ведь всего по восемнадцать! Ну кто знает, что будет через пять-десять лет. Может, они и сумеют в конце концов подружиться.       – У меня нет к Сириусу никаких претензий, - пожала она плечами и коротко вздохнула, поскольку обозначенные пять-десять лет сперва требовалось прожить.       Удовлетворённо кивнув, словно на иной ответ и не рассчитывал, Джеймс обернулся к другу и требовательно окликнул:       – Бродяга?       Задумчиво приподняв брови, Сириус, наконец, ответил:       – Претензии есть, но мгновенно сформулировать не могу.       Понимая, что большего от него получить пока что не удастся – по крайней мере, мирными методами, – Джеймс с заминкой кивнул:       – На данный момент меня и это устроит. От тебя требуется не грубить Лили и держать своё мнение при себе, если никто не спрашивал. Справишься?       Кивнув, на этот раз уже увереннее, Блэк обернулся к пунцово-красной от смущения и негодования девушке и объяснил так, словно разговаривал с не очень умной первокурсницей:       – У меня нет к тебе ненависти, чтобы ты знала.       – Искренне надеюсь, что это так, - ответила она, но Сириус чуть приметно качнул головой, показывая, что не закончил, и прибавил слегка задумчиво, словно говоря сам с собой:       – Если Джимми всё же выбрал тебя, может, ты не так уж и плоха.       Услышать такое Лили не ожидала, а потому не сдержалась и воскликнула, всплеснув руками:       – Чёрт, из твоих уст это звучит, как комплимент!       Усмехнувшись уже с большей сердечностью, он поднялся и обернулся к дожидавшемуся вердикта Джеймсу, который от нетерпения едва не приплясывал на месте, уточнив:       – Теперь ты счастлив?       – Абсо-мать его-лютно! – заверил тот, вскочив на ноги и едва сдерживаясь от довольного хохота, и не обращая внимание на то, как красноречиво наморщила нос Лили.       Парни обнялись, грозя раздавить друг другу рёбра, и, едва отстранившись, Джеймс спросил так, словно они всего лишь продолжали начатый задолго до того разговор:       – Кроме шуток – что ты будешь делать с Марлин?       – Ох, да заткнись ты уже, - беззлобно отмахнулся Сириус, которому подобные разговоры набили оскомину. – Что я ещё могу с ней поделать? Тем более, что она так сильно хотела провести праздники с родными. Как же я могу ей помешать и встать на пути такого прекрасного чувства как родственная привязанность?       Последнюю фразу он прибавил с таким ядом, что и Лили, и Джеймс откровенно поморщились, а последний всё же попытался настоять:       – Но, когда она вернётся…       – Вот когда вернётся, - оборвал Сириус самым безапелляционным тоном, - тогда и поговорим.       Оглянувшись на лестницу, ведущую в женские спальни, Лили нервно дёрнула воротник собственного полосатого джемпера, часто захлопала ресницами, никак не в силах решиться, но в конце концов подняла глаза и негромко окликнула:       – Сириус… Но ты уверен, что она вернётся?       Оба юноши обернулись к ней с одинаковым удивлением на лицах, так что лишь теперь ей бросилось в глаза, насколько они похожи внешне, но Блэк очень быстро взял себя в руки и грубовато усмехнулся:       – Ну ты даёшь, Эванс… И куда же она денется?

***

      Оглядываясь назад, на собственное недалёкое прошлое, Римус не мог поверить, что всё происходит с ним на самом деле – слишком уж хорошо, чтобы быть правдой.       В среду в дом его родителей с раннего утра начали прилетать совы с письмами, открытками и подарками – Авроре исполнялось шестнадцать, и создавалось такое ощущение, что поздравить её пожелал каждый житель Великобритании вне зависимости от пола и возраста. Однако, когда Римус заговорил о том, чтобы отпраздновать знаменательную дату как следует, она лишь поморщилась и отказала с присущей ей категоричностью.       – Мы с родителями ещё пару лет назад условились, что я могу праздновать собственный день рождения так, как считаю нужным. Разумеется, на моё семнадцатилетие они пожелают закатить вечеринку, но до тех пор руки у меня развязаны.       Римусу такая позиция показалась странной. Конечно, он не был знаком с родителями Авроры и пока не мог представить, при каких условиях может состояться такое знакомство, но у него в голове не укладывалось, как можно оставить собственного ребёнка, тем более единственную девочку, в такой день и даже не поинтересоваться, как обстоят дела. Мама всегда говорила, что накануне дня рождения человек становится уязвимым как никогда, и Римус склонен был верить этой наивной теории. Он сам, надо думать, весь последующий год держался исключительно на пожеланиях счастья и здоровья.       Аврора, однако, его заминки не заметила, продолжая рассуждать и слегка помахивая в воздухе вилкой – разговор происходил за ужином:       – Прошлый день рождения я провела у Поттеров, а этот хочу отметить с тобой, и мне не нужен совершенно никто больше. И ты не обязан выдумывать что-то по части празднования, - предупредила она, стоило Римусу задумчиво наморщить лоб. – Мне хорошо и так.       Такую позицию он принять не мог, по крайней мере вот так сразу, и она заметила его плохо скрываемое негодование и с усмешкой протянула:       – Римус, просто смирись – им плевать. То есть, отцу, наверное, важно, чтобы со мной всё было хорошо, - исправилась она, немного погодя, поскольку не желала возводить напраслину, - но мать… У нас сложные отношения, глупо скрывать. Иногда мне кажется, что их вовсе нет, этих отношений.       – Но почему? – недоумевал он, и Аврора пожала плечами:       – Кто знает? Быть может, дело в том, что я не соответствую заданным высоким стандартам, - предположила она, откровенно веселясь, поскольку находила этот разговор по-своему забавным. – Откровенно говоря, соответствовать им я никогда не стремилась. Могла бы, принимай она чуть больше участия в моём воспитании.       Последнюю фразу она прибавила задумчивым тоном, словно говоря сама с собой, и Римус, ухватившись за этот вроде бы незначительный намёк, спросил:       – Как это?       Аврора в ответ ласково улыбнулась, потому что его интерес всегда был ей приятен.       – Меня растили домовики, - объяснила она, - как и многих детей в старых семьях. В основном со мной возилась Тинки, семейная домовушка. Её специально учили нянчить маленьких.       Она вспоминала о крошке-служанке с такой нежностью, что Римус против воли улыбнулся и уточнил:       – А где она сейчас?       – Она умерла, когда мне было двенадцать. Она была уже совсем старушкой. – Аврора грустно вздохнула и даже покачала головой, словно никак не могла смириться. Некоторое время она без аппетита ковыряла вилкой в тарелке, выкладывая ломтики грибов на украшенном каёмкой крае, а после вдруг выпалила горячим шёпотом: – Никогда бы не доверила своего ребёнка эльфам. Они знают дело, замечательно справляются, но… Это же дикость.       Она казалась теперь такой печальной, что Римус поневоле забеспокоился и окликнул, лишь бы не дать ей погрузиться ещё глубже в собственные мрачные мысли:       – Что ты чувствуешь?       Она через стол взглянула на него с благодарностью, чуть склонив голову набок, как смотрела всегда, когда о чём-то рассеянно думала, и вдруг улыбнулась.       – Чувствую, что спагетти я безбожно переварила, - со смехом отозвалась она и утёрла губы салфеткой, тут же уронив ладони на колени. – Я безнадёжна в плане готовки. Ты со мной умрёшь с голоду, помяни моё слово!       Она так искренне сокрушалась, что Римус не стал больше терзать её разговорами о важном и болезненном и, подперев голову кулаком, успокоил:       – Значит, готовить буду я.       – Ну нет, так не полагается! – запротестовала Аврора, вставая и поднося собственную наполовину полную тарелку к раковине. – Мне всё равно нужно учиться. Что же это за хозяйка, которая не умеет готовить даже самые простые блюда.       Говоря так, она стряхнула остатки еды в мусорное ведро и хотела уже вернуться на прежнее место за столом, но Римус перехватил её за руку и, не встретив сопротивления, усадил себе на колени.       – Зато у тебя масса других достоинств в областях, которые не касаются варки спагетти, - заверил он, и Аврора, прижавшись плечом к его груди, порозовела от удовольствия и отпираться не стала. – Но от подарка ты не откажешься, я надеюсь?       – Не откажусь, если он от тебя, - откликнулась она, посомневавшись, и он, приманив заклинанием, на раскрытой ладони продемонстрировал ей крохотный бархатный футляр.       Внутри оказались простенькие, но удивительной красоты серьги – золотые, без камней, зато очень умелой, почти художественной ковки. Тоненький обруч был украшен тремя лепестками, образующими нежную веточку какого-то растения, смутно знакомого.       Разглядывая подарок с умилённой улыбкой, Аврора машинально прикинула стоимость и нахмурилась.       – Римус, откуда деньги? – спросила она без долгих предисловий, и он неожиданно беспечно откликнулся:       – Заработал.       – Где?       Смерив её смеющимся взглядом, Римус уточнил:       – Ты не собираешься мне помогать, да? Пьюрфои попросили подтянуть их сына по заклинаниям, - объяснил он, понимая, что другого выхода не остаётся, и она всё равно выпытает всё, что ей нужно. – Они живут тут, через две улицы. Мы ходим вместе в церковь, так что я даже не хотел брать денег, но они настояли.       – И правильно сделали, - пробормотала Аврора, порядком сконфуженная, поскольку такого ответа предвидеть не могла. – Пусть знают, что твоё время – дорогое удовольствие.       Он смотрел без укора, но Аврора всё равно чувствовала себя виноватой и тихо окликнула, снизу вверх с беспокойством заглядывая ему в лицо:       – Я обидела тебя?       – Нет. – Он покачал головой в подтверждение собственных слов. – Что ты, нет.       – Серьги очень красивые, - поблагодарила она, ласково проведя пальцем по кончикам лепестков. – Надень их мне, ладно?       Она быстро сняла бывшие на ней жемчужные серьги и отбросила на стол, где они, немного прокатившись по скатерти, замерли у вазы со свежесрезанными цветами из сада.       Ловко вдев серьги ей в уши и поочерёдно щёлкнув замками, Римус обнял её и поцеловал в шею, тут же услышав ответный лёгкий вздох.       – Знаешь, у меня раньше не получалось наслаждаться вот такими моментами, - признал он, рассеянно скользя пальцами по виску Авроры. – Всегда такое чувство, словно это ненадолго и вот-вот должно случиться что-то плохое. Звучит как полная глупость, да?       – Отчасти, - признала она, намереваясь говорить откровенно от первого до последнего слова. – Но я понимаю, почему так. Надо думать, до сих пор у тебя было не так много поводов для радости.       Обдумывая её слова, он немного помолчал, но всё же вынужден был согласиться – правда, не без необходимых пояснений:       – С одной стороны, так и было. А с другой стороны, мне грех жаловаться. У меня есть друзья, крыша над головой, какие-то интересы, которые не дают заскучать… У меня есть ты, - прибавил он совсем тихо, и Аврора расцвела как осенняя хризантема.       – Мерлина ради, Римус Люпин… – передразнила она, слегка покачивая недостающими до пола ногами. – Неужели мне удалось покончить с твоим извечным пессимизмом и обратить тебя в свою веру?       Усмехнувшись, потому что она своим определением попала в точку, он не ответил, вместо этого накрепко прижав Аврору к груди, и принялся дуть ей в шею, так что она едва не взвизгнула, отбиваясь:       – Ой, Римус, щекотно!..       Это был поистине волшебный вечер – почти как тогда, на Рождество, только не отравленный неопределённостью и горьким эхом недавних бед. И Римус, оглядывая разорённую спальню, обезображенную точечной плешью ремонта, но полную мягким масляным светом, пришёл к выводу, что Аврора всё-таки оказалась права и всё как-нибудь пойдёт на лад. Быть может, даже очень скоро.       Погасив свет и накрыв Аврору лёгким одеялом, он лёг рядом, крепко обняв её со спины. Она уснула почти сразу, а Римус долго ещё лежал без сна, глядя, как звёздный и лунный свет крадётся по её расплескавшимся по подушке волосам. Он всё ещё не был уверен, что поступил так, как должно, но Аврора, в конечном счёте, сказала очень правильную вещь – решать о них в одиночку он не имел права. И сейчас, когда тепло её кожи обжигало ему руки, он почти готов был забыть о том, что болен, беден и опасен. Теперь – из-за неё, благодаря ей – он не был больше одинок.       Здоровый эгоизм, вспомнил он слова Бродяги и усмехнулся. Вся горькая правда была в том, что Аврора нуждалась в нём, искренне и по-настоящему – но и он нуждался в ней не меньше.       – Ты что не спишь? – прошептала она и повернулась к нему лицом, сонно щурясь.       Подняв руку, он медленно провёл кончиками пальцев по следу от подушки у неё на щеке, а после прижался губами и, задыхаясь от обрушившегося на него счастья, шепнул:       – Ничего. Спи, любовь моя.       Довольно улыбнувшись, она заёрзала, придвигаясь ближе, и уткнулась носом ему в грудь. И в этот самый момент Римус, как бы сильно ни боялся того, что будет завтра, дал себе обещание больше никогда и ни за что её не отпускать.       Аврора проснулась первой, тут же распахнув глаза во всю ширь и напряжённо вглядываясь в темноту спальни. Стояла, кажется, глубокая ночь, в доме было очень тихо, и она никак не могла понять, что же её разбудило. Римус спал, тихо посапывая, и она, осторожно вывернувшись из-под его руки, встала и набросила халат, между делом прислушиваясь. Чуткий слух не уловил никаких посторонних звуков, но ощущение чьего-то присутствия в доме не проходило, и Аврора, решив, что это сказывается наспех проглоченный неудачный ужин, решила, что ей только кажется.       В горле нещадно першило, но графин у кровати был пуст, и она, тихо переступая, выбралась на лестницу и прокралась на первый этаж. Конечно, можно было наколдовать воды, но с детства ей вбивали в голову, что колдовать над едой и питьём можно только от крайней нужды, и эти уроки оказались сильнее невнятных опасений, жалящих босые пятки. Странно, а ведь прежде она не боялась темноты.       Спустившись с последней ступеньки и умудрившись не скрипнуть ни единой половицей, она повернула направо, в кухню, но не успела ступить и шагу, как со спины её обхватили руки, а одна накрепко зажала рот, так что она не успела даже пискнуть.       – Тихо!.. – приказали над самым ухом, но она, захваченная приступом совершенно животного ужаса, ухитрилась извернуться и впилась зубами противнику в ладонь, так что тот коротко негромко вскрикнул.       Хватка тут же ослабла, и Аврора, бросившись вперёд, укрылась за высокими лестничными перилами и только теперь узнала нападавшего.       Тряся рукой, с которой теперь обильно капало красным, Вальмонт тихо зашипел сквозь зубы и попенял:       – Так-то ты встречаешь близких людей? Чтобы ты знала, найти тебя стоило некоторых трудов, Эви!       – Вальмонт!.. Что… Какого обвислого Мерлина ты здесь делаешь?! – выпалила она злобным шёпотом, и он выставил перед собой ладонь с отставленным указательным пальцем, предупредив:       – Не ругайся!       Более нелепого требования невозможно было себе представить, но Аврора не успела даже огрызнуться в ответ, как в гостиной вспыхнул яркий свет, и она поспешно прикрыла глаза рукой.       Громко топая по ступеням, Римус подлетел к ней, с палочкой наперевес, и тут же принялся быстро и больно ощупывать ледяными пальцами, пытаясь хотя бы так удостовериться, что она цела.       – Мерлина ради, ты в порядке?.. Откуда кровь? – переполошился он, пальцем растирая кровавую отметину у неё на губах, и Вальмонт, по-прежнему зажимая ранку свободной рукой, поспешил успокоить:       – О, это всего лишь моя.       Зыркнув на него поверх плеча, Аврора выпад проигнорировала, вновь обернувшись к находящемуся на грани паники Римусу, который палочку так и не опустил.       – Познакомься, милый, - представила она, по-прежнему тяжело отдуваясь от негодования и короткой борьбы. – Мой крёстный отец, Вальмонт Лазар.       Римус ощутил, как его брови недоумённо дёрнулись вверх, и понял, что просто не сумеет сдержать лицо, как ни старайся. Лазара он до сих пор видел лишь пару раз, да и то в газетах или издалека, и никак не мог быть готовым к тому, что глава Комиссии по дознанию появится поздно ночью у него в гостиной.       Понимая, что более неловкого знакомства нельзя себе представить, и досадуя, что не удосужился надеть рубашку, он отказался от самой мысли о рукопожатии и вместо этого кивнул – настолько учтиво, насколько позволяла абсурдность ситуации:       – Римус Люпин, сэр.       Не ответив на приветствие, Лазар потёр подбородок кончиками пальцев и пробормотал:       – Люпин… Что-то я не припомню имени твоего возлюбленного на страницах Реестра, Аврора.       Она замерла, лишь теперь в полной мере осознав, чем грозит подобный визит, но не стала оправдываться, а Вальмонт тем временем продолжал:       – Септима с ума сходит, потому что не может найти тебя в школе, дома ты не появлялась, а ты в это время прохлаждаешься в компании этого юнца с весьма сомнительной биографией.       – У Римуса отличная биография, - высокомерно откликнулась Аврора, которая, хоть и только что поднялась с постели, уже успела сообразить, что ей будет за подобное гостевание. – И я не прохлаждаюсь, а приехала погостить на каникулы…       Громко фыркнув, Вальмонт махнул рукой так, что кровавые брызги полетели на ковёр:       – Он скрывается от закона!       – Регистрация является добровольной для волшебников! – напомнила Аврора и почти физически ощутила, как вытянулось лицо Римуса, ведь он не подозревал, что она так глубоко интересовалась вопросом министерской регистрации оборотней.       – Он преступник!       – Он просто пытается… жить!       Выпалив это и осознав, как жалко звучит её собственный голос, она отбросила с лица волосы и, скрестив руки под грудью, коротко оглянулась на Римуса, после чего снова обернулась к Вальмонту и отчеканила:       – Я понимаю, к чему ты клонишь. Видимо, ты проработал в Управлении слишком долго, и мракоборец в тебе окончательно убил человека.       – Аврора! – воскликнул он, возмущённый подобным обвинением, и она огрызнулась:       – Что? Аврора – что? Я не собираюсь молчать! Ты вломился сюда посреди ночи, как вор, - упрекнула она, указав на него подрагивающим от напряжения пальцем, - чтобы рассказать мне, насколько я неправа, так вот я не собираюсь тебя слушать. Забирай своё мнение и угрозы и убирайся на все четыре стороны прямо сейчас!       – Аврора, перестань немедленно!       – Я клянусь, Вальмонт, - прошипела она сквозь стиснутые зубы, по-прежнему закрывая Римуса спиной и едва ли это осознавая. – Если ты скажешь кому-то хоть слово, если только рядом с этим домом или со школой когда-нибудь окажутся мракоборцы – ты в тот же момент потеряешь меня навсегда. И если я только что-то для тебя значу, ты будешь молчать.       Некоторое время он молчал, из-под сведённых бровей оглядывая прекрасно видимые в ярком свете шрамы Римуса, потом перевёл взгляд на пылающее возбуждённым румянцем личико Авроры и, наконец, справился с собой и окликнул:       – Мы можем поговорить наедине?       С сомнением оглянувшись на Римуса, она всё же кивнула и поспешила заверить возлюбленного:       – Всё будет в порядке, правда. Мы просто поговорим. Я никуда не уйду.       Она сделала короткий осторожный шаг по направлению к двери, ведущей в сад, но Римус её удержал и попросил:       – Стой так, чтобы я видел из окна, ладно?       Расценив это как милое проявление беспокойства, Аврора чуть приподнялась на носочки босых ног и, нисколько не смущаясь присутствием Вальмонта, поцеловала его, шепнув при этом:       – Я скоро.       Снаружи было сыро и прохладно, так что Аврора, переминаясь с ноги на ногу, лишь плотнее запахнула халат, не сводя глаз с Вальмонта, который, остановившись в паре шагов от врытой в землю скамьи, прикурил и долго молчал, глядя в низко нависшее звёздное небо.       – Вижу, ваши отношения зашли куда дальше, чем стоило бы, - оценил он и прибавил с внезапной кривой усмешкой: – Выходит, Септима беспокоилась вовсе не о том.       При прозвучавшем имени крёстной матери Аврора ожидаемо нахмурилась, но не стала возражать или оправдываться, а только обронила глухим тоном, едва слышным за шелестом листвы в саду:       – Она не имеет теперь никакого права за меня беспокоиться, - и объяснила прежде, чем он успел задать хоть один уточняющий или наводящий вопрос: – Она ударила меня. Этому нет оправданий.       Не подозревавший таких подробностей Вальмонт нахмурился, но ничего по этому поводу не сказал, вместо этого тихо напомнив:       – Эви, он оборотень.       – Я знаю, - резко откликнулась она, отбросив расплетённые волосы с глаз, но сумела худо-бедно взять себя в руки и повторила уже немного спокойнее и с толикой затаённой грусти: – Знаю. И я знаю, что это не лечится. Но болезнь Римуса – это ещё не всё о нём. Он добрый, нежный, верный… Он просто самый лучший человек на свете! – сбилась она на восторженное восклицание, но тут же поняла, что такими доводами Вальмонта не проймёшь и подытожила: – Он человек. Мой любимый человек.       Не вполне удовлетворившись подобной характеристикой, он затушил сигарету о ствол ближайшего вишнёвого дерева и вдруг с неожиданным задором окликнул:       – И ты что же, в самом деле готова променять свою семью и близких на него?       – Да.       – Но что он может тебе дать?       – Ты про деньги? – насмешливо фыркнула Аврора и с укором покачала головой. – Их всегда можно заработать. Даже если бы не удалось устроиться на привычном уровне, - рассуждала она, - я не боюсь замарать руки. Ты, конечно, имеешь полное право считать, что я не понимаю, о чём говорю, но другого ответа у меня для тебя нет.       Понимая, что мирными методами её не убедить, но и силой он не добьётся ничего, Вальмонт вновь задумчиво помолчал и всё же тихо пообещал:       – Я ничего не расскажу ни Денетору, ни Талине…       – Как насчёт Септимы? – тут же уточнила Аврора, поскольку прекрасно знала его слабые места, и он кивнул, признавая её правоту:       – Ей я скажу лишь то, что с тобой всё в порядке. Но ты пообещай мне, что не натворишь глупостей кроме тех, что уже натворила.       Красноречиво наморщив нос, она передёрнула плечами, но всё же сменила гнев на милость и попросила:       – А ты пообещай, что обработаешь руку не только чарами. Кажется, я тебя сильно поранила.       Последнюю фразу она прибавила самую малость виноватым тоном, и Вальмонт усмехнулся.       – Мне не привыкать, - успокоил он и прибавил гораздо тише, обращаясь словно не к ней, а к себе самому: – Кто же мог подумать, что вы одной породы.       От такого определения Аврора густо покраснела, что было заметно даже в полной темноте.       Когда Вальмонт трансгрессировал, она не сразу вернулась в дом, а прежде постояла на заднем крыльце, глядя на небо и пытаясь угадать, как называются эти низкие красивые звёзды. В Шотландии они казались не такими близкими, а потому раньше она не испытывала никаких сожалений о том, что так скверно знает астрономию. Быть может, эта наука всё-таки не так уж и бесполезна.       Её плечи нежно обвили руки, укрывая лучше любого пледа, и она утомлённо пробормотала, откинув голову Римусу на плечо:       – Как же я устала… Пойдём спать, ладно?       – Он теперь расскажет про нас твоим родителям?       В этом Аврора не была уверена, но такая вероятность всё же существовала, даже несмотря на данное обещание. Пока что самым важным было то, что Вальмонт не донесёт на Римуса в Отдел регулирования магических популяций, а с остальным вполне можно было бороться. Она твёрдо верила в то, что в случае необходимости вполне сможет объяснить всё родителям… Хотя бы отцу, прибавила она про себя и поморщилась, радуясь, что Римус не видит её лица.       – Всё будет хорошо, милый, - пообещала она, не обращая внимания на то, как дрожат собственные пальцы, и лишь крепче прижалась к нему. – Я никому не дам нас в обиду.

***

      Отперев ключом дверь собственной квартиры, Вальмонт насквозь прошёл тёмный холл и направился прямиком в кабинет, где перед уходом оставил сигареты.       Он редко бывал здесь, предпочитая работать в Управлении, где вечные шум и гам и совершенно невозможно сосредоточиться, поэтому его квартира имела вид нежилой и почти что диковатый – как логово пещерного человека, разве что без ярко полыхающего очага. Впрочем, отсутствие уюта было последним, что волновало Вальмонта даже в обычные дни; сейчас же он едва заметил слой пыли на рабочем столе и давнишний пепел в камине, поскольку его голова была забита Авророй и её, прости Мерлин, возлюбленным.       То, что девочка тронулась умом на почве школьной влюблённости, было очевидно, но так просто её было не переубедить – не тот характер, и теперь он вовсе не был уверен, что справится в одиночку. Кажется, всё-таки придётся привлекать к проблеме Денетора, потому что Септима со своей стороны уже предприняла попытку и оплошала.       Мелькнула вспышка, особенно ослепительная в темноте, и палочка, которую он только-только достал, чтобы послать патронуса, выпорхнула у него из пальцев.       В тот же миг Вальмонт ощутил, что не может пошевелиться. Нет, подвижность никуда не делась, не было ни онемения, ни озноба, но в то же время он чувствовал, что собственное тело ему больше не принадлежит и что он поворачивается спиной к столу вовсе не по своей воле.       Выступив из темноты в полосу лунного света из окна, Эдвард укоризненно покачал головой и протянул:       – Какая вопиющая безалаберность… Ну что тебе стоило установить дополнительные чары?       Глаза Вальмонта изумлённо расширились, и это оказалось всё, что доступно ему из внешних проявлений, потому что внутри его черепа мысли метались со скоростью ошпаренных домовиков.       Наблюдая за этой свистопляской не без удовольствия, Эдвард коротко покачал головой:       – Не пытайся опередить меня, Вальмонт. Даже применение невербальных заклинаний требует мыслительных усилий, - напомнил он самым снисходительным тоном, - а уж на этом поприще тебе за мной не угнаться.       Он слегка ослабил давление, и Лазар глубоко вдохнул, словно выныривал на поверхность из мутной воды.       – Так это правда? – выпалил он, не в силах отдышаться. – То, что сказала твоя мать. Ты в самом деле теперь способен к легилименции без палочки?       Что-то прикинув в уме и даже на мгновение подняв глаза к потолку, Эдвард, наконец, определился с оценкой.       – Я был способен к ней всегда. Просто до поры мои способности были… ограничены, - признал он, но тут же прибавил с неподдельным и едва ли уместным энтузиазмом: – Но мне повезло встретить друга, открывшего мне глаза во всех смыслах.       – Имя этого друга – Аласер Грэйволф, надо полагать? – догадался Вальмонт, поскольку слухи ходили самые разные, и он подтвердил:       – Да, так и есть. В отличие от большинства моих знакомых и коллег, мистер Грэйволф не стеснён оковами общественной морали, - рассказывал он, заложив руки с зажатой в кулак волшебной палочкой Лазара за спину, - а потому смог зайти в своих учёных изысканиях гораздо дальше, чем кто-либо из ныне живущих. Он посчитал, что будет очень обидно, если дар моего отца пропадёт без следа, и я с ним полностью согласен. Он лишь немного меня подтолкнул.       Чуть приметно поморщившись от усилий, поскольку всё это время не оставлял бесплодных попыток освободиться, он задал вполне резонный вопрос:       – Зачем ты мне всё это говоришь? – и Эдвард чуть приметно тряхнул головой, признав:       – Ты прав, мы отвлеклись. Хотя без этой преамбулы мне было бы сложно объяснить тебе, как именно я на тебя вышел.       – В каком смысле?       – В смысле убийства моего отца.       Понимая, что он не просто так пришёл в его жилище тёмной ночью и сразу же обезоружил, Вальмонт сощурил глаза и высокомерно с угрозой протянул:       – Что ты несёшь, сопляк… Я никогда в жизни не…       – …не замарал бы рук, - продолжил Эдвард не озвученную мысль и медленно опустил ресницы, соглашаясь. – Не утруждайся. Всё это верно, как верно и то, что в твоём подчинении уже тогда было достаточно людей, чтобы можно было выбрать одного, кто исполнит ни к чему не обязывающую просьбу. Тебе тогда было сколько, меньше тридцати? – уточнил он так, словно запамятовал некоторые факты его биографии. – Примерно как мне сейчас? Да, небывалый карьерный рост… А всё благодаря твоему исключительному происхождению.       – О чём ты толкуешь? – удивился Вальмонт, на этот раз искренне, и Эдвард отчеканил, впервые за всё время их препирательств сбившись с по-настоящему фарсового тона:       – Тебя подобрали, приняли в семью, дали имя и всё, что имел бы родной сын… Ты хотя бы знаешь, кто ты? – окликнул он, и в его голосе сталью зазвенела самая настоящая ненависть. – Нет, можешь не отвечать. Ты всегда был беспризорником, оборванцем без роду и племени, им и останешься, сколько бы медалей и орденов министр не повесил тебе на грудь. И ты посмел…       Он преодолел разделявшее их расстояние в несколько шагов и, остановившись с Лазаром лицом к лицу, прорычал:       – Что ты сделал в своей жалкой жизни, чтобы заслужить такую женщину?.. Они были бы счастливы. Прожили бы долгую счастливую жизнь вдали от твоей ненависти и зависти, но ты всё испортил… Жалкий червяк… Ты хотя бы чистокровный? – спохватился он, и Вальмонт насмешливо поддразнил:       – Надо думать, для тебя этот вопрос теперь имеет принципиальное значение.       Глаза Эдварда холодно блеснули.       – Не для меня, а для Авроры. Она ведь не знает, так? – спросил он, чуть приглядевшись. – Что ж, тем лучше. Пусть уж она и дальше мнит себя возлюбленной дочкой министра магии, чем твоим отродьем. О, да ты и сам не уверен? – весело уточнил он, когда мелькнуло и скрылось яркое воспоминание, тянущее за собой целую вереницу, и заверил: – Можешь не сомневаться, мне были предоставлены неопровержимые доказательства. В конце концов, что же это за женщина, которая не знает, от кого она родила ребёнка.       Лазар смотрел на него, не мигая. У него всегда было злое лицо, даже в юности, а худоба лишь заострила и без того хищные черты, так что на несколько мгновений у Эдварда возникло подозрение, что, не сдерживай он его, Вальмонт бросился бы на него с оскаленными клыками.       – Нужно было дать тебе подохнуть тогда же, - прохрипел он сквозь стиснутые злобным спазмом зубы. – Тебя давно бы уже не было, если бы ты не был так дорог матери.       На секунду перед глазами Эдварда мелькнул длинный чёрный плащ, сотканный из дыма и слизи, но он не мог бы с уверенностью сказать, была ли это память Вальмонта или его собственная.       – Что ж… Теперь это в прошлом, - качнул головой он и вновь принялся вертеть в руках палочку Лазара, придерживая за оба конца.       Некоторое время он словно сомневался, под разными углами оглядывая застывшего противника, а после медленно опустился в кресло у книжного шкафа и забросил ногу на ногу, устраиваясь поудобнее.       – Пиши письмо, - приказал он, при помощи палочки перемещая письменный прибор и лист пергамента в центр стола. – Я передам его.       Не принадлежа себе, Вальмонт зашёл за стол, дёрнул за цепочку, включая настольную лампу, и наклонился, обдумывая содержание письма. Обмакнув перо в чернильницу, он неторопливо вывел непослушными руками:       Дорогая Септима!       Это моё последнее письмо к тебе – на этот раз уже точно, хотя мы оба уже сбились со счёта, сколько было в нашей жизни таких «прощальных» писем.       На этот раз я хочу писать не о нас, а об Авроре. Уверен, ты поймёшь, почему в последние минуты моей жизни я хочу говорить и думать только о ней. Мне не известно, насколько отвратительная ссора произошла между вами, но девочка этим фактом очень и очень опечалена. Очевидно, ты уже попыталась вызвать её на откровенный разговор и потерпела неудачу – впрочем, иного ожидать и не приходилось, потому что характер у неё мой. Так что не вини нашу малышку в том, что она такая. Не узнав всей правды, она едва ли тебя поймёт.       Я хотел бы верить, что ты будешь чтить мою память в веках, но это вряд ли суждено – ты всегда была очень прагматичной и точно предпочтёшь не жить прошлым, каким бы оно ни было.       Вспоминай меня хотя бы иногда.

Бесконечно любящий тебя,

В.Л.

      Всё то время, что он писал, Эдвард сидел тут же в кресле, и Вальмонт с ужасающей ясностью осознавал, что, стоит ему отложить перо, он тут же умрёт. Оставался лишь вопрос о том, какой именно способ выберет его убийца.       Как бы то ни было, он не мог тянуть время до бесконечности и, поставив последнюю точку, поднял голову, без слов сообщая о готовности умереть.       Кивнув, Эдвард взмахом палочки открыл окно, так что несколько пустых листов пергамента спорхнули со стола и приземлились на пол, и равнодушным тоном объяснил:       – Сейчас ты заберёшься на подоконник и прыгнешь. Высоты как раз хватит, чтобы ты не выжил. Как горько было бы остаться прикованным к постели инвалидом, верно? – уточнил он и приглашающе простёр руку. – Я жду.       Он отчаянно не желал повиноваться, но ноги сами несли его всё ближе и ближе к окну, словно притягивая магловским магнитом. Повинуясь безмолвному приказу, давившему голову изнутри, он поднял ногу и, оттолкнувшись, взобрался на подоконник, с высоты восьмого этажа глядя вниз, в лепечущую темноту разгулявшейся весны. Он даже не спросил у Авроры, понравился ли ей подарок… Безмозглый идиот, ничего не сказал ей…       Мир за раскрытым окном крутанулся вокруг собственной оси, и Вальмонт, даже не вскрикнув, полетел вниз.       Несколько минут всё было тихо. Подойдя ближе, Эдвард перегнулся через подоконник и с вежливым интересом выглянул, глядя вниз.       Снаружи было тихо-тихо и очень темно – большая часть окон квартиры выходила в глухой проулок, где прохожие были редки, а теперь и вовсе не было видно ни души.       Вальмонт лежал на расчищенном пятачке брусчатки между двумя мусорными баками, и вокруг его головы медленно растекалось вязкое пятно, почти чёрное во мраке. Падая, он вытянул вперёд руки в последней отчаянной попытке ухватиться хоть за что-то, но всё оказалось тщетно. Глядя на его нелепую, скрюченную как у эмбриона позу, невозможно было усомниться в том, что он мёртв.       Оставив окно распахнутым и любовным жестом поправив шторы до идеальной симметрии, Эдвард вернулся к столу и взял в руки письмо, держа самыми кончиками пальцев, стараясь не смазать ещё не просохшие чернила. Без особого интереса пробежав послание глазами, он неторопливо разорвал пергамент на четыре неравновеликие части, которые сложил в стоявшую тут же бронзовую пепельницу и, нигде не найдя спичек, заклинанием поджёг.       Глядя на догорающие обрывки пергамента, он неожиданно не испытал ничего, даже удовлетворения. Он не боялся быть застигнутым на месте преступления, не боялся возможной кары, заключения или казни. Стоя над письменным столом, он не чувствовал ничего, и в голове у него, наконец, была блаженная пустота и тишина.