Сезон охоты: Шёпот в темноте

      Рассуждая о том, стоит ли идти на похороны, Эдвард не сомневался ни секунды.       Так получилось, что за свою короткую жизнь ему довелось побывать на множестве самых разных погребений, различавшихся пышностью, возрастом усопшего и ещё массой параметров, так что с общим непременным процессуалом он был знаком не понаслышке. Он не намерен был прятаться, справедливо решив, что от судьбы не уйдёшь, к тому же его отсутствие на таком камерном, почти семейном мероприятии бросилось бы в глаза, а сослаться на занятость на службе он на этот раз едва ли смог бы.       Поднявшись спозаранку с непривычно свежей головой, он с особой тщательностью привёл себя в порядок и даже надел новый костюм, который до сих пор висел в шкафу, дожидаясь подходящего случая. Правда, он никак не мог предположить, что этот самый случай окажется именно таким.       Убийца на похоронах жертвы – это было бы почти клише, если бы только Эдвард не чувствовал себя настоящей жертвой. Разумеется, он был не единственным, кто в своё время пострадал от рук этого ничтожества, теперь нашедшего своё место на глубине шести футов, но всё же даже свершившийся, наконец, реванш не мог удовлетворить Эдварда в полной мере. Всегда будет мало, никогда не достаточно.       Чуть приметно тряхнув головой для прояснения сознания, Эдвард вышел из квартиры и, остановившись у старой шахты давно не используемого лифта, трансгрессировал, мгновением спустя оказавшись точно у кладбищенских ворот.       За прошедшие дни он сумел взять себя в руки и даже выбрать линию поведения, которая смотрелась бы уместной, но уже заранее предчувствовал, что, оказавшись в самом эпицентре скорби, не сможет подавить непреодолимое желание уйти, прямо с первой минуты. Вид чужих горестных стенаний всегда был ему глубоко отвратителен, во многом из-за того, что он не понимал, как выдавить из себя хоть каплю искреннего сожаления. Он считал себя довольно эмоциональным, может быть, даже вспыльчивым, но вот чего Эдвард категорически не умел, так это горевать напоказ, а ведь именно это и требовалось в подобных ситуациях. Не помогали ни мускульные усилия, ни порицания близких – у него просто не получалось, тем более теперь, когда… Не думать. Нельзя думать.       Аврора тоже была здесь – почерневшая от горя, совершенно ничего не соображающая из-за нескончаемого плача, но к ней Эдвард побоялся подходить, поскольку вовсе не был уверен, что сможет облегчить её страдания, не причинив новой боли. С ней неотступно был Поттер, и в конце концов он малодушно понадеялся, что этого будет довольно.       Разрываясь между дочерью и обязанностями по организации похорон старого друга, министр Синистра едва не дал слабину, но всё же всё прошло на высшем уровне. Главным и неоспоримым плюсом неожиданно стало то, что из-за обилия в числе скорбящих мракоборцев и сотрудников Отдела магического правопорядка можно было не опасаться репортёров. Смерть глава Комиссии по дознанию при столь загадочных обстоятельствах стала бы для них изысканным лакомством, тут можно не сомневаться, но разузнать хоть что-то по горячим следам у писак так и не получилось.       По понятным причинам Вальмонта хоронили в закрытом гробу – после падения его череп приобрёл странную форму, неправильную и угловатую, что уже было не исправить заклинаниями или ухищрениями гримёра, и Эдвард, лишённый возможности снова взглянуть ему в лицо, теперь уже в последний раз, не стал дожидаться окончания церемонии и, без особых усилий ускользнув из толпы, развернулся и зашагал в прекрасно известном ему направлении.       Какая ирония, думал он, осторожно ступая по кладбищенской грязи, что в конце концов они обрели покой на одном и том же кладбище, хоть и в разных его концах.       Он медленно шёл между могил, без интереса читая вырезанные в камне имена. Некоторые фамилии были ему знакомы, потому что потомки умерших учились в Хогвартсе или работали вместе с ним. Но, чем дальше он продвигался вглубь кладбища, тем меньше попадалось имён, бывших на слуху.       Постояв немного на могиле старших Лазаров, одной на двоих, он свернул влево и пошёл вверх по пригорку. Могилы здесь рыли реже, идти в гору становилось тяжело, но Эдвард всё прибавлял шаг, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.       Достигнув края обрыва, он замедлил шаг, привычно оглядываясь. Отсюда открывался лучший вид, крохотная деревушка спала в тени горы, и казалось, будто нет на свете силы, могущей нарушить этот вечный покой. День был прохладный, по траве стелился туман, и Эдвард, утопая в нём по колено, подошёл к единственной могиле в тени старого вяза и остановился, переводя дыхание.       Протянув руку, он смахнул упавший лист, ещё зелёный, с широкого надгробия и, продолжая движение, провёл пальцами по выбитой в камне букве «эс». Он редко бывал здесь, справедливо полагая, что глупо и нерационально приходить туда, где остался лишь холодный камень, но с удовольствием отметил, что могила выглядит ухоженной. Он не мог бы с уверенностью сказать, чьих рук это было дело, но внезапно ощутил благодарность к этому безликому и безымянному человеку, проявившему уважение к памяти таким немудрёным способом.       Осторожные шаги за его спиной приблизились и стихли, и Эдвард, не поворачиваясь, окликнул:       – Ты хотя бы вспоминаешь его?       Встав рядом с сыном, профессор Вектор машинально тронула край прикрывавшей лицо траурной вуалетки, распрямила и без того несгибаемую спину и уверенно ответила:       – Не проходит и дня, чтобы я не вспоминала твоего отца, умирая от тоски и стыда.       Эдвард с сомнением хмыкнул. Он исподволь наблюдал за ней с тех пор, как началась церемония, но профессор Вектор отчего-то не спешила биться в истерике или причитать, заламывая руки в тоске по усопшему. Тихая, как бесплотная тень, она стояла в траурной толпе и не проронила ни слезинки даже тогда, когда гроб опустили в разверстую могилу, и Эдвард невольно задался вопросом, любила ли его мать за целую жизнь хоть кого-то, кроме себя.       – Но всё же ты ещё жива, - напомнил он и лишь теперь обернулся, сверху вниз глядя на неё с таким же равнодушием, с каким оглядывают руины старого замка. – Странно, не правда ли?       Она не ответила, глядя на него во все глаза, вновь и вновь задаваясь вопросом о том, не стала ли гибель Вальмонта лишь следствием того, что её страшная тайна больше таковой не была. До сих пор она лишь смутно догадывалась, но предполагать и знать – это совершенно разные вещи, разные чувства, и теперь Эдвард с ледяным спокойствием наблюдал, как лицо матери, моложавое и по-прежнему красивое, всё сильнее и ярче искажается ужасом.       – Ты… – прошептала она, но закончить даже самую простую фразу так и не смогла, в результате прижав ладонь к побелевшим губам.       Он не собирался ни подтверждать, ни опровергать её догадки, потому что это было бы слишком просто. Слишком великодушно для той, которая долгие годы водила его за нос, ревностно оберегая собственное фальшивое благочестие.       – Будь ты проклята, ведьма, - прошептал он и, ловко увернувшись, отошёл от могилы отца на дорожку и трансгрессировал, не услышав, как профессор Вектор окликнула его по имени.       Просидеть остаток дня в квартире казалось несусветной глупостью, появиться на службе и сосредоточиться на работе он не смог бы и под страхом смертной казни, поэтому Эдвард откровенно не знал, куда ему податься. Зашёл, было, в паб, но алкоголь не лез в сопротивляющееся скованное спазмом горло, и в результате он бесцельно шатался по улицам до тех пор, пока на город не опустились тяжёлые золотые сумерки, подгоняемые всё усиливающимся дождём.       – Эдвард? Это Вы!       Ещё не обернувшись, он узнал её – даже не по голосу, а по чуть приметному гудению, которое издавали её мысли, безостановочно мечущиеся из стороны в сторону, даже когда она молчала.       Стуча каблуками по брусчатке, Норма, в прозрачном дождевике поверх цветастого платья, подошла к нему и воскликнула – обрадованно, но в то же время с ноткой беспокойства:       – Как замечательно Вас встретить! Вы… Ох, Вы же вымокнете до нитки!       Вокруг них сновали маглы, и она украдкой достала палочку и чуть приметно махнула, стараясь не привлекать лишнего внимания, так что над головой Эдварда тут же возник прозрачный и совершенно незаметный купол, от которого капли отскакивали с негромким звоном.       Удовлетворённо кивнув, Норма убрала палочку, но тут взглянула Эдварду в лицо и мигом растеряла остатки дружелюбной улыбки. Должно быть, вид у него был совершенно бессмысленный, потому что она, зачем-то быстро оглядевшись, протянула руку и попросила:       – Пойдёмте со мной.       Он понятия не имел, куда они переместились, потому что вырастающие из земли унылые пятиэтажные дома были точно такими, как и в сотне не самых благополучных районов по всей стране. Норму, впрочем, окружающая негостеприимная обстановка нисколько не смутила, и она быстро забежала в подъезд, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что Эдвард следует за ней.       Поднявшись на второй этаж, она отперла своим ключом и гостеприимно распахнула дверь.       – Проходите, не стесняйтесь. Моя соседка сейчас в отъезде, - объясняла она, сбрасывая туфли и первой проходя из тесноватой прихожей в коридор, везде зажигая свет. – Вы её знаете – она тоже работает в святого Мунго. Хотя, Вы можете и не помнить…       Она обернулась и, взглянув на Эдварда, тут же оборвала собственный беззаботный трёп.       – Вы совсем вымокли, - с сожалением признала она, возобновляя привычное кружение вокруг раненого птенца. – Если хотите привести себя в порядок, ванная там.       Она указала на неприметную дверь в конце коридора, и Эдвард, с опозданием благодарно кивнув, проследовал в этом направлении.       Пытаясь придать себе вменяемый вид перед крохотным зеркалом, он невольно задался вопросом о том, какого чёрта вообще здесь делает, но, если говорить совсем честно, то общество Нормы было не самым плохим вариантом из оставшихся. По крайней мере, её нельзя было заподозрить в беззастенчивом вранье, а это было уже неплохо.       Высушенная заклинанием одежда, как и обычно, встала колом, так что Эдвард ограничился тем, что набросил рубашку на плечи, оставив пиджак и галстук болтаться в ванной среди цветастых разноразмерных полотенец.       Когда он вышел из ванной, Норма, уже переодевшаяся в домашнее платье из меланжевой пряжи, расставляла на низком столике в гостиной чайные чашки, вазочки с джемом и печеньем и какие-то ещё предметы утвари, назначения которых Эдвард определить не смог.       Обернувшись на звук, она улыбнулась и поманила, указывая на диван:       – Проходите, садитесь сюда. Не хватало Вам ещё простудиться, - обеспокоенно пробормотала она, вручая Эдварду испускающую пары кружку с глиняными цветочками на боку. – Вот, выпейте.       Он лишь машинально принюхался, по запаху тут же узнав самый обыкновенный ромашковый чай, и осторожно пригубил у самого края, проверяя, не слишком ли горячо.       Сев рядом на диван на расстоянии вытянутой руки, Норма поджала ноги, поворачиваясь полубоком, и сложила руки на невысокой спинке, наблюдая за Эдвардом с присущей ей профессиональной пристальностью. Некоторое время она молча присматривалась к нему, не решаясь, как подступить с расспросами, но в конце концов чуть подалась вперёд и пролепетала:       – Я не вправе спрашивать о таком, но… Вы в порядке? Мне показалось, произошло что-то плохое.       Отставив чашку и не усмотрев в её мыслях никакой подоплёки, Эдвард чуть замялся, не понимая, каким объёмом информации можно поделиться без вреда для себя, и, наконец, произнёс:       – Можно и так сказать. Я узнал кое-что, что меня очень расстроило, - скупо объяснил он, чуть хмуря брови от напряжения, - и пока ещё не решил, что делать со вновь открывшимся положением дел.       – Я могу помочь?       Видя её искреннее желание, Эдвард впервые за день мягко усмехнулся и осторожно отказался:       – Мне не хотелось бы обременять Вас, Норма. Вы и без того слишком добры ко мне, чего я не заслуживаю.       – Почему Вы так говорите? – ужаснулась она, на мгновение прижав ладонь к заходящемуся беспокойной трелью сердцу, и тут же горячо заверила: – Мне будет только приятно, если я смогу… быть Вам полезной.       Видя, что она хотела сказать вовсе не это – вернее, не теми словами, но смысл сохранялся, – Эдвард повернулся к ней лицом, внимательно оглядывая не только глазами. Теперь они почти соприкасались коленями, и Норма удушливо покраснела, опустив ресницы, так что едва не пропустила момент, когда он заговорил вновь, спросив:       – Как Вы считаете, Норма, я – хороший человек?       Удивлённо хлопнув ресницами, она протянула ему навстречу чуть подрагивающую ладонь, словно у пациента начинался бред, а она не знала, чем помочь, но опомнилась и одёрнула руку, вместо этого убеждённо выпалив:       – Конечно. Ради Мерлина, что за вопросы? – спросила она, жалобно приподнимая брови. – Эдвард, Вы же… Вы…       Она осеклась, не в силах произнести всё то, что пламенем горело у неё внутри. Да, он был для неё самым лучшим, хоть она и едва знала его. Мерлин свидетель, этого было довольно, чтобы совершенно потерять голову, особенно теперь, когда он свалился как снег на голову после долгой разлуки, сам не свой от расстройства, но всё же такой… такой…       Протянув руку, Эдвард неожиданно властно привлёк её к себе и, не дав времени опомниться, склонился и прильнул к её губам.       Разумеется, она не оттолкнула его. И Эдвард, притягивая её всё ближе, впиваясь пальцами в напряжённый до скрипа огненный затылок, мимолётно подумал, что в таких предсказуемых победах тоже есть своя прелесть.

***

      Ещё раз просмотрев содержание уже изученного пергамента, Арвин удовлетворённо кивнула, вполне довольная собственными успехами, после чего заклинанием отослала бумаги на стол.       – Уже закончила? – удивлённо поинтересовался профессор Грэйволф, когда свиток опустился на столешницу перед ним, и она снова закивала, но справедливости ради всё же вынуждена была признать:       – Этот был самым коротким. А вот дальше…       Вместо продолжения фразы она подняла руку с зажатым в ней свитком высоко над головой и отпустила, так что пергамент, повинуясь всемогущей гравитации, развернулся во всю длину, мягко стелясь по укрывавшему пол ковру.       Профессор в ответ лишь спокойно хмыкнул, заклинанием заставляя свиток испариться, после чего вернулся к собственному письму, которое составлял уже вторые сутки, безжалостно вымарывая формулировки и вписывая поверх новые, ещё более витиеватые.       За прошедшие недели он ни разу не пожалел о собственной затее, потому что Арвин справлялась не просто хорошо. Ей не было равных.       Она с самого детства была прилежной в том, чем искренне интересовалась, и теперь, несмотря на первоначальный испуг и отсутствие веры в собственные силы, прекрасно усваивала поданный материал, попутно озвучивая идеи, многие из которых оказывались здравыми.       Вот и сейчас, едва углубившись в чтение очередного трактата, она подняла голову и спросила:       – Ты ведь не сам писал рунную цепочку?       – Как некрасиво с твоей стороны подозревать меня в плагиате, - откликнулся профессор, но всё же уточнил весьма заинтересованным тоном: – Где я прокололся?       Арвин, прежде чем ответить, постучала пальчиком по пергаменту, указывая конкретное место:       – Это скандинавская вязь. Ты ведь сам говорил, что терпеть её не можешь, Гарри.       Удивлённый и обрадованный тем, что она запомнила такую мелочь, хотя они разговаривали об этом долгие годы назад, он не стал отвечать, и Арвин осталась при своём мнении, пару минут спустя вновь с головой уйдя в чтение.       С ногами устроившись на пухлом сидении дивана, она азартно изучала расстеленные на коленях пергаменты и по большей части молчала, изредка поднимая глаза на окно в стене напротив и чему-то задумчиво усмехаясь. В одну из таких пауз профессор не выдержал и окликнул с беззлобным интересом:       – Что смешного?       Скосив на него глаза, Арвин рассеянно поправила сбившийся подол платья и отмахнулась:       – Так, пустое. Пытаюсь вообразить, как всё было, когда ты создавал вот это.       Она указала взглядом на раскинувшуюся на пергаменте схему, и профессор, откинувшись на спинку кресла, как бы между прочим предложил:       – Ты можешь спросить. Это было давно, но я по-прежнему кое-что помню.       – «Кое-что»? – хмыкнула она с явным недоверием, и он, не желая обманывать её в такой мелочи, исправился:       – Довольно много.       Слегка подпрыгнув на сидении, она повернулась так, что несколько свитков скатились на пол да так и остались лежать на ковре.       – С чего всё началось? – спросила она, сплетя руки на спинке и прижавшись к ним щекой. – Ты рассказывал про Габи, но ведь на тот момент всё было уже почти готово, хоть и в теории… А что было в начале?       Её интерес был таким искренним, что профессор Грэйволф снова коротко хмыкнул, а после отложил собственную корреспонденцию, убирая в кожаный бювар. Выйдя из-за стола, он присел рядом с ней на диван и некоторое время молчал, забросив ногу на ногу и глядя, как по стеклу с той стороны изредка ударяют крупные дождевые капли.       – Мне с детства не давали покоя вопросы бессмертия, - признал он, наконец, и пожал плечами, словно лучшего ответа подобрать не мог. – Ты знаешь, ещё до того, как меня вернули в семью… В таборе нам с другими детьми постоянно рассказывали сказки о покойниках, восстающих из могил, а я всё никак не мог взять в толк – как это возможно? Ведь не может же быть так, чтобы человек, пролежавший какое-то время в земле, вдруг выбрался обратно на свет и жил, как ни в чём не бывало. А потом я познакомился с Владом.       – Он ведь и сам такой, - с усмешкой напомнила Арвин, и он кивнул, прикуривая и отбрасывая початую пачку на край стола:       – Да, в самом деле. Мы с ним долгое время не ладили, но даже несмотря на это мне было любопытно, как он… В смысле, не каждый день встречаешь вампира.       Не подозревавшая таких подробностей Арвин слегка нахмурилась и тихо повторила:       – Вы не ладили? Мне казалось, вы всегда были друзьями.       Профессор лишь покачал головой, выпуская дым:       – Да нет, милая, не всегда. Я долго не мог простить ему, что… Это из-за него меня забрали из табора, - признался он, на мгновение прикрыв глаза. – У него на подворье всегда было полно цыган – так, выполняли мелкие поручения за сдельную плату или в обмен на лечение и защиту, ничего особенного. И однажды он меня заметил. Сам виноват, - прибавил он со вздохом, - нечего было высовываться.       Некоторое время Арвин молча смотрела на его профиль, особенно чёткий против горевшей над столом лампы, пытаясь себе представить всё то, чему просто не могла быть свидетелем. Надо полагать, бледный мальчик с аристократично тонким лицом немало выделялся из замухрыжистой толпы цыганчат, но дело не могло быть только в этом. Она давно и хорошо знала Драйера, и он, прагматик до мозга костей, не стал бы предпринимать какие-либо действия, не будучи до конца уверенным.       – Он услышал, как ты шипишь, - догадалась она, и Грэйволф кивнул, повернув голову влево, чтобы лучше видеть её лицо.       Невольно в её памяти вновь вспыли клубки змей и то, как в ужасе жался к ней Генри, и Арвин с видимым усилием взмахнула ресницами, прогоняя тревожащее душу воспоминание. Быть может, Аласер и был прав в том, что выпалил ей в пылу ссоры, но она всё же не могла простить его просто так, потому что никто не имел права подвергать её мальчика такой опасности – даже его собственный отец.       Видя её сомнения и мгновенную перемену в настроении, хоть и не понимая истинных причин, профессор протянул руку, и спустя мгновение Арвин прижалась щекой к его горячей ладони.       – Что тебя терзает, девочка?       – Всё хорошо, - заверила она и через силу улыбнулась. – Правда, Гарри. Просто иногда… Знаешь это чувство, когда оглядываешься на собственную жизнь и понимаешь, что уже не создашь ничего великого? Не изобретешь зелье от неизлечимой болезни, не построишь самое высокое и красивое здание в мире. И твоя судьба, как бы хороша ни была, навсегда останется самой ординарной. Такой же, как у миллионов других людей по всему миру.       Проведя большим пальцем по чуть приметному пятнышку румянца у неё на скуле, он успокоил:       – Это страшно только поначалу. Потом ты привыкаешь.       – Тебе-то откуда знать? – усмехнулась Арвин, обнажив белые зубы, и он с сомнением приподнял брови, наконец, определившись:       – Ну, мне рассказывали.       Хмыкнув в ответ на такое завуалированное бахвальство, она на мгновение сильнее прижалась к его пальцам и прошептала, деля страшную тайну на двоих:       – Ты знаешь, что ты гений?       – Догадываюсь, - откликнулся профессор нарочито беспечно, не решаясь показывать, насколько сильно польщён, но всё же не сдержал собственного порыва и прибавил: – Но, если мне ещё раз скажешь об этом ты, я не буду против.       Смущённо опустив глаза, она рассеянно взглянула на свиток, так и оставшийся лежать у неё на коленях, после чего окликнула – нарочито задорно, словно и не она только что угрызалась еле живой совестью:       – А ты, оказывается, проповедуешь тезис о единстве души и разума?       – Мне он кажется весьма логичным. В противном случае само понятие души не выдерживает никакой критики, - объяснил он и, играя, вдруг невесомо щёлкнул её по носу.       Арвин засмеялась, уворачиваясь, и повернула голову на раздавшийся стук в дверь, тут же радостно воскликнув:       – Тётя! А я и не знала, что ты уже вернулась.       – Прибыла полчаса назад, - сообщила профессор МакГонагалл и проводила заинтересованным взглядом пергаменты, которые профессор Грэйволф поспешил дезиллюминировать. – Почему ты здесь?       Арвин в ответ красноречиво пожала плечами.       – В Больничном крыле такая скука, - отрапортовала она заранее подготовленную легенду, - а Гарри предложил составить ему компанию за чашкой чая. Не присоединишься?       Смерив красноречивым взглядом Грэйволфа, который не подтвердил озвученную версию, но и опровергать её не спешил, профессор достала из кармана мантии письмо и протянула его племяннице, присовокупив:       – Это тебе. Малкольм просил передать.       Скрестив руки под грудью, словно планировала таким образом удержаться от опрометчивых жестов, Арвин упрямо пробормотала:       – И не подумаю. Пальцем к этой бумажке не прикоснусь.       От её расслабленного веселья не осталось и следа, и профессор Грэйволф, досадуя, что неплохой, по сути, вечер так быстро пошёл насмарку, с коротким вздохом поднялся на ноги и пробормотал:       – Заварю-ка я чаю, в самом деле.       Проследив его перемещение до противоположного угла кабинета и заняв его место на диване, профессор МакГонагалл тронула локоть племянницы, но та лишь капризно дёрнулась, словно её ужалили.       – Арвин, - со вздохом произнесла профессор, но она только замотала головой, так что расплетённые волосы на несколько мгновений захлестнули лицо, и повторила:       – Нет. Нет! Мне не нужны никакие письма, и я не стану читать. А впрочем, дай сюда, - передумала она, всем телом повернувшись к тётке. – Давай же, тётя, оно ведь адресовано мне!       Сунув ноги в туфли, она суетливо поднялась, беспокойными ладонями разглаживая измятый подол, и тут же требовательно протянула руку.       Понимая, что спорить с ней бесполезно, профессор МакГонагалл отдала послание и с болезненно сжатым сердцем наблюдала, как Арвин подошла к холодному камину, заклинанием развела огонь и тут же швырнула письмо внутрь, где его за секунды поглотили жадные языки пламени.       – Что? – огрызнулась Арвин, когда профессор громко недовольно вздохнула. – Я замёрзла!       За её спиной раздался короткий грубый смешок, и профессор Грэйволф, левитировав на столик чай для дам, сделал глоток из своей чашки и будто бы между прочим заметил:       – Она права, в общем-то. Если Малкольм хочет говорить, мог бы и приехать.       – Ох, Гарри, и ты туда же! – всплеснула руками профессор МакГонагалл. – Будто без твоих шуток нельзя обойтись. Ситуация и без того близка к критичной, а ты…       – Не понимаю, о чём ты, тётя, - оборвала Арвин, высокомерно подняв брови. – Я вполне довольна жизнью, которую живу, и если она кого-то не устраивает, то это – точно не моя проблема!       Возмущённо вздохнув, профессор ничего не ответила, понимая, что в присутствии мужчины разговора не получится и, поднявшись, цепко схватила племянницу за локоток и попросила:       – Извини, Гарри, мы на минутку.       – Да пусти ты! – вырвалась Арвин, когда тётка чуть не волоком вытащила её в пустой по вечернему времени класс защиты от Тёмных искусств. – Что с тобой такое?       Но профессор МакГонагалл не спешила продолжать зарождающуюся ругань, глядя на племянницу как никогда строго и немного грустно, будто никак не могла понять, как из худенькой девочки, робко жмущейся к её ногам, выросла эта фурия.       – Берегись его, милая, - предупредила она, чуть приметно качая головой. – Ещё ни одна женщина, связавшаяся с Гарри Грэйволфом, не закончила свою жизнь счастливо.       Сверкнув глазами в ответ на такое предостережение, Арвин всем телом подалась вперёд и ядовито прошептала:       – А я не собираюсь её заканчивать. Я теперь вообще никогда не умру!       Произнеся всё это хвастливым тоном, она ловко обошла тётку и вновь скрылась за дверью кабинета, оставив профессора МакГонагалл смотреть ей вслед с недоумённым беспокойством.

***

      Как бывало много раз до этого, пасхальные каникулы подошли к концу. Одновременно с этим закончился и траур по Вальмонту.       В школу Аврора возвращалась в сопровождении Джеймса, и тот патронусом сообщил, что они будут трансгрессировать вечером воскресенья, незадолго перед прибытием Хогвартс-экспресса. Надо полагать, таким немудрёным образом старшие Синистра пытались оградить подавленную дочь от излишнего внимания и ненужного сочувствия. Однако тут они просчитались, потому что к назначенному времени на школьном крыльце собрались не только Мародёры вместе с ожидавшей любимого Лили, но и добрая половина когтевранских студентов.       – А эти что тут забыли? – поинтересовался Сириус, прикуривая, поскольку преподавателей или Филча поблизости видно не было.       Спиной он привалился к статуе вепря слева от входа, а на голове каменного зверя дожидался своего часа громадный букет красных роз – в школу вместе с другими возвращалась Марлин, а потому вид Блэк имел обманчиво расслабленный, заранее настраиваясь на не самый простой разговор и принесение извинений.       Скользнув взглядом по зажатой в его пальцах сигарете, Лили коротко закатила глаза в безмолвном укоре, но всё же ответила:       – Они ведь учатся на одном курсе. Это нормально, что они хотят поддержать Аврору.       – Для этого и нас было бы довольно, - поддержал друга Римус, напряжённо вглядывавшийся в наступающую темноту.       Удивлённо приподняв брови, Лили не стала настаивать. Она при всём желании не могла понять, что Римус поддерживал Сириуса, руководствуясь вовсе не здравым смыслом, а снедавшей его ревностью.       Все те дни, что тянулась подготовка к погребению и сами похороны, с того самого момента, как Аврора оставила его одного в пустом доме, он изнывал под напором самых эгоистичных мыслей, которые – он был уверен – ни за что бы не посетили его раньше. А между тем это именно он должен был быть рядом с Авророй, поддерживая её и утешая. Он, а не Джеймс.       Поттера там ждали, они ведь дружили семьями, а появление Римуса лишь вызвало бы ненужные вопросы, для которых сейчас было не время и уж точно не место. И эта огромная несправедливость провоцировала у него в душе настоящие спазмы ревности, за которую Римусу было бесконечно стыдно, но он просто ничего не мог с собой поделать.       – Ты забыла, наверное, Эванс, - напомнил Сириус, выпуская в воздух над собственной головой струю густого дыма, - как душка Доркас, бесконечно сочувствующая подруге, расцарапала Авроре лицо. Не думаю, что после этого они были очень близки.       Он говорил с таким нескрываемым ядом, что Лили едва сдержалась, чтобы не указать ему, куда он может отправляться со своим извечным сарказмом. Но, помня о данном Джеймсу слове, она неимоверным усилием задушила первоначальный порыв праведного гнева и равнодушно бросила:       – Да, я как-то не припомню.       – Ты же староста, - продолжал угрюмо веселиться Блэк. – Должна быть в курсе.       – Да хватит вам уже! – вмешался Питер высоким от беспокойства голосом. – Вон они идут.       Но ещё раньше приближающихся друзей заметил Римус, который, стоило профессору Стебль отпереть ворота, сорвался с места и бросился к возлюбленной.       Увидев его, Аврора громко всхлипнула и, подхватив подол мантии, поспешила ему навстречу, так что они столкнулись на полпути, объятиями грозя согнуть кости.       Задыхаясь от неуместной радости, Римус чуть слышно пробормотал:       – Господи, у тебя сердце колотится, как у кролика…       Она даже не ответила, изо всех сил прижимаясь к нему. Лишь теперь, когда самые ужасные дни остались позади, лишь горьким напоминанием и бесконечной тоской в самой глубине её души, она поняла, как сильно ей не хватало Римуса, как она скучала по нему и томилась в разлуке.       Невольно она вспомнила тот разговор накануне, когда он сказал, что, когда ты счастлив, непременно случается что-то плохое, но она не могла этого принять. То, что случилось с Вальмонтом, было и всегда останется ужасной трагедией, но Аврора не могла позволить горю затмить всю её жизнь. Это было бы нечестно.       – Я наговорила ему таких гадостей… Мерлин, как я могла…       Она никому не рассказала об этом, даже Джеймсу, потому что тогда пришлось бы во всех подробностях описывать обстоятельства их последнего разговора с Вальмонтом, а этого она допустить не могла. Но Римус понял, потому что он сам был там, и только он способен был осознать, чем она терзала себя долгими днями и поистине бесконечными ночами.       – Тш-ш-ш… Не надо, - тихо укорил он, понимая, что такими темпами она может додуматься до чего угодно. – Ты не виновата, ведь ты же не знала. Никто не знал… Я так жалею, что меня не было с тобой рядом.       Он всё-таки сказал это, хоть и давал себе обещание не усугублять её страдания подобными разговорами, но Аврора, должно быть, не разгадала его истинных мотивов, потому что не дрогнула и даже не подняла головы.       – Я в порядке, - выдохнула она ему в воротник и ещё плотнее сомкнула руки. – Теперь уже точно в порядке, милый. Мерлин, какое счастье, что с тобой всё хорошо.       Пройдясь дорожкой коротких жалящих поцелуев по её лбу, Римус с сожалением отпустил её, поскольку выразить соболезнования спешили и остальные, но Аврора сама забралась ему под руку, терпеливо ожидая, когда закончится официальная часть и их, наконец, снова оставят вдвоём.       Первым к ним подошёл Сириус. Коротко переглянувшись с Джеймсом, Римус понял, что и он опасался того, как будет себя вести Бродяга после возвращения Авроры, но, похоже, они рановато записали собственного друга в отъявленные сволочи. Язвить и глумиться над Авророй сейчас, когда она в таком состоянии, было бы слишком даже для Сириуса.       – Мои соболезнования, Эви, - искренне пробормотал он и прибавил, поддавшись секундному порыву: – Не представляю, что бы я…       Благодарно закивав, она трогательно приподнялась на цыпочки и обняла его, но очень быстро отпустила.       – Твои родители тоже там были, - сообщила она и прибавила самую чуточку извиняющимся тоном, будучи не в силах даже произнести вслух слово «похороны»: – Там вообще была куча министерских, так что ничего удивительного. А твои… Выглядели бодро.       На мгновение Сириус смущённо отвёл глаза, но всё же кивнул, странно дёрнув подбородком:       – Спасибо.       Тем временем среди когтевранцев возникло суетное движение. Аккерли так и остался стоять в стороне, неловко переминаясь с ноги на ногу и отчаянно пламенея ушами, но Доркас, оглянувшись на однокурсников, после короткого раздумья приблизилась и, дождавшись, пока Аврора повернётся к ней лицом, негромко пробормотала:       – Очень жаль, что так получилось с твоим крёстным. Мои соболезнования.       – Благодарю, Доркас, - откликнулась она без малейшего намёка на иронию или недовольство, поскольку теперь все их прошлые разногласия казались мелочными и очень далёкими, будто пришедшими из другой жизни. Конечно, едва ли они станут когда-нибудь дружны, как прежде, поскольку их дружба умерла вместе с Нэнси, но для себя Аврора решила, что воевать в открытую для неё – это слишком. В этом мире и без того стало слишком много ненависти и боли.       Должно быть, они слишком задержались с отправлением и здесь, перед замком, потому что в это время ворота открылись, и на территорию одна за другой начали въезжать безлошадные кареты, везущие студентов обратно в школу.       – Ну, ты готов? – окликнул Джеймс, обращаясь к Сириусу, и тот досадливо отмахнулся в ответ:       – Не нагнетай. Я и без того чувствую себя полным идиотом.       – Всё будет в порядке, Сириус, - поспешила утешить Лили, сочувственно улыбнувшись, и он смерил её удивлённым взглядом, но всё же сумел взять себя в руки и поблагодарил:       – Спасибо, Эванс.       Первый из экипажей уже подкатил к крыльцу, и из попахивающего сеном темноватого нутра, не пользуясь подножкой, выскочил Оливер, который, увидев Сириуса, тут же приветливо замахал рукой:       – Привет!       Подбежав к старшим и упруго затормозив ботинками, так что в воздух взметнулся фонтан мелких камешков, он весело спросил:       – А ты чего один? Где Марли?       – Это ты мне скажи, - предложил Сириус, чуть приметно тряхнув головой, поскольку диалог выходил довольно бредовый. – Как каникулы? Как родители вас встретили?       Худенькое личико Оливера после этих слов явно вытянулось. Некоторое время он осматривал окружавших его ребят с явным недоумением, потом тихо ойкнул и уронил до сих пор вдохновенно вскинутые руки.       – Но её не было у родителей! – воскликнул он, чуть не плача от досады. – Я пытался уговорить папу, но он ни в какую! А мама сказала… Она сказала, что эту вертихвостку теперь даже на порог не пустит, - прибавил он совсем тихо и удушливо покраснел. – Почему она ушла? Она ведь должна быть с тобой!       Последняя фраза прозвучала словно обвинительный приговор, и Оливер, должно быть, сам это понял, потому что ссутулил плечики и пробормотал:       – Я пойду, наверное.       – Конечно, иди, - поторопила Лили, поскольку уж в её планы не входило пугать Оливера без каких бы то ни было причин. Хватит с них одного расстроенного ребёнка в лице Авроры. – Сириус, наверное, что-то напутал, не тревожься.       Мелко закивав, Оливер не стал возражать и взбежал вверх по ступеням, а Лили, распрямившись, тут же натолкнулась на обвиняющий взгляд Блэка и замерла, не понимая, что сделала не так.       – Ну? – поторопил Сириус, и она удивлённо сморгнула, с заминкой откликнувшись:       – Что «ну»? Ты же не думаешь, что я в курсе?       – А разве не так? – осклабился он. – Что, подружка не сказала тебе, куда её нелёгкая понесла?       – Я не знаю, где она, Сириус! – огрызнулась она, теряя терпение из-за беспочвенных обвинений.       – А мне отчего-то кажется, что ты знаешь!       – Нет!       Несколько невыносимых секунд Сириус продолжал смотреть на неё, не мигая, а после отбросил букет прямо девушкам под ноги и опрометью бросился в замок.       – Сириус! Сириус, куда ты?       Благо, далеко убежать он не успел, остановившись у подножия лестницы на второй этаж, по которой как раз спустилась МакГонагалл. Нагнав его, друзья подобрались достаточно близко и услышали, как профессор со вздохом произнесла:       – Боюсь, мисс МакКиннон решила не продолжать обучение в школе.       Глядя на МакГонагалл так, словно она помешалась и несла полную ахинею, Сириус долгое время молчал, а после медленно покачал головой и откликнулся:       – Она не могла просто так уйти.       Смерив его взглядом поверх узких стёклышек очков, деканесса с плохо скрываемым возмущением возразила:       – Разумеется, могла. Мне очень жаль, что мисс МакКиннон приняла такое решение, - прибавила она, поддавшись порыву, - но каждый ученик имеет право прекратить собственное обучение по инициативе личной или его семьи.       – Но куда она ушла? – вмешалась Лили. – Вы что-то знаете, профессор?       – Мисс МакКиннон не оставила контактов или адресов, - с сожалением произнесла МакГонагалл, но Сириус отрывисто качнул головой и прорычал:       – Ложь. Она не могла уйти просто так!       – Мистер Блэк! – возмущённо одёрнула она. – Ради Мерлина, держите себя в руках!       Но он уже не слушал, перескакивая через две ступеньки, потому что было единственное место во всей школе, где она могла его ждать.       Проскочив короткий отрезок коридора, он толкнул дверь, но та не подалась, и тогда Сириус, размахнувшись, выбил замок ударом ноги, забыв, что он волшебник, всё на свете забыв, ведь она уже была внутри. Сейчас, за этим пустым классом с перевёрнутыми партами, она уже ждёт его там… не может не ждать…       – Марлин!..       Отчаянный вопль сорвался с губ прежде, чем он осознал всю бесполезность.       Он не приходил в их комнату с тех пор, как они поссорились, и теперь здесь было пыльно, воздух был затхлым, но в остальном царил идеальный, почти аномальный порядок, хотя он и не помнил, чтобы сюда имели доступ домовики.       Выйдя в центр комнаты, он суетливо огляделся и только теперь заметил какой-то отблеск в районе кровати.       На подушке лежал браслет Марлин. Он ни за что бы не ошибся, ведь узорчатое плетение много раз врезалось ему в кожу, оставляя следы каждый раз, стоило им заснуть в обнимку. Точно так же, как и обе подвески, теперь мягко переливавшиеся в падавшем из окна закатном свете.       Ноги отказались держать, и Сириус рухнул на край кровати как подкошенный как раз в тот момент, когда в спальню ворвались преследовавшие его друзья.       – Что здесь такое? – не понял Джеймс, с недоумением оглядываясь, поскольку никак не ожидал, что за заброшенной классной комнатой окажутся вполне уютные апартаменты.       Вздрогнув от его голоса, Сириус медленно поднял голову и сощурился, словно никак не мог сконцентрироваться на лице друга. Но вот что-то неуловимо изменилось в его лице, сделав черты совершенно восковыми и неживыми, и он, с трудом шевеля губами, выплюнул:       – Пошли… вон.       – Сириус, да ты чего? – не оставлял Джеймс попыток его растормошить, но ему в плечо уже вцепился Римус, суетливо зашептав:       – Джеймс, не нужно. Не трогай его, нам лучше уйти.       Он, наверное, первым догадался, что здесь происходило раньше, и почему теперь комната, обставленная вполне уютно, была покрыта равномерным слоем сизой пыли в палец толщиной.       Однако Джеймс был слишком взволнован, чтобы смотреть по сторонам и хоть что-то анализировать, и он вырвался с возмущённым воплем:       – Да не пойду я никуда! Объясните сначала, что вообще происходит!       – Вон! – рявкнул Сириус и рывком поднялся на ноги, тут же выхватывая палочку.       Заслонив оказавшихся ближе всех Джеймса и Аврору раскинутыми руками, Римус глубоко испуганно вздохнул, но всё же сумел справиться с паникой и объявил, с осторожностью подбирая слова:       – Хорошо. Мы сейчас уйдём. Только постарайся не наделать глупостей, ладно?       На ответ он, впрочем, не рассчитывал и, пятясь спиной вперёд, понемногу вывел всех из спальни, плотно закрыв за собой дверь.       Оставшись в одиночестве, Сириус некоторое время вообще не шевелился, а после медленно перевёл взгляд на зажатый в собственной ладони браслет, не понимая, как тот там оказался. Он не знал, что произошло, не понимал, куда пропала Марлин и как её найти, но оставленное ему золотое напоминание было очень красноречивым свидетельством того, что видеть его она больше не хочет. И виноват в этом был только он сам.