Сезон охоты: Шёпот в темноте

      Приказ Министерства магии об обязательной регистрации оборотней вне зависимости от происхождения и наличия магических способностей вступил в силу с первого сентября семьдесят шестого года.       Поднимаясь по замковой лестнице, профессор Грэйволф то и дело забегал вперёд, так что вынужден был время от времени останавливаться, чтобы позволить профессору МакГонагалл его нагнать. Его пыла, однако, это не остудило, и он продолжал выговаривать, активно помогая себе жестикуляцией:       – Ты же понимаешь, Минерва, что это всего-навсего первый шаг к установлению тотальной диктатуры. Что дальше? – спросил он таким тоном, что становилось понятно, что вопрос этот является сугубо риторическим. – Запрет на перемещение? Пункты регулярного контроля? Рейды с проверками по месту проживания? Аресты? Может, казни?       – Гарри, ты преувеличиваешь.       Наконец, догнав его у самых дверей, профессор МакГонагалл остановилась, чтобы немного перевести дух. Первое сентября всегда было для неё самым напряжённым рабочим днём за весь год, но и на этот раз она справилась, и теперь студенты, измотанные долгой дорогой и неожиданно установившейся жарой, наконец, собрались в Большом зале и с нетерпением ждали начала торжественного ужина.       Одёргивать Грэйволфа приходилось, впрочем, не от усталости, хотя его монологи иной раз утомляли. Говоря подобным тоном, он вполне мог нажить себе дополнительных проблем, а потому стоило хотя бы иногда отслеживать то, что он говорит и в каком обществе. Разумеется, профессор МакГонагалл никогда не стала бы упоминать об этом вслух, осознавая всю бесполезность превентивных мероприятий, вместе с тем лишь ещё больше тревожась за будущее благополучие коллеги и родственника.       Не встретив явно выраженной поддержки и согласия, профессор Грэйволф лишь показательно оскорбился. Он искренне не понимал, как можно не видеть, куда рулит министерская махина, ведь ему самому выбранное направление не нравилось категорически.       Сам себе удивляясь, профессор Грэйволф понял, что среди прочего переживает за судьбу Люпина. У мальчишки только-только всё пошло на лад – из Эдинбурга приходили неизменно восторженные письма с сотнями благодарностей, и оставалось только надеяться, что дальше будет лучше. А тут этот приказ… И куда только смотрел Денетор. Впрочем, знай уважаемый министр наверняка, что оборотни куда ближе к его семье, чем хотелось бы, подумал бы дважды – если только профессор знал его достаточно хорошо.       Не в последнюю очередь беспокойства добавлял и Сириус, но тут дело было не в приказах Министерства и даже не в оборотнях. После таинственного исчезновения МакКиннон четыре месяца назад младший Блэк просто слетел с катушек. Нет, он не напивался ежедневно, не затевал дуэлей и вообще вёл себя так, словно ничего не произошло и жизнь удалась во всех смыслах, но профессора Грэйволфа было не обмануть. Он понимал, что внутри у крестника тикает взведённый до предела часовой механизм, и одному Мерлину было известно, сколько осталось до взрыва. Возможно, считанные дни.       Он и сам пытался тайком, по своим каналам разузнать хоть что-то о том, куда отправилась Марлин после того, как забрала документы из школы, но её следы неизменно терялись где-то на южном побережье. Искать дальше было просто негде. Девчонка будто растворилась в воздухе, не оставив ни намёка на то, что когда-то была здесь.       По-своему расценив его молчание, профессор МакГонагалл решила сгладить острый угол и, с почтением кивнув проплывавшей мимо Серой Даме, осторожно начала:       – Я понимаю, что этот вопрос всегда для тебя был острым…       – Этот вопрос, Минерва, - возразил Грэйволф, приосанившись с оскорблённым достоинством, - для меня не острый, а открытый, если не сказать больше. И это вовсе не моя личная причуда, как может показаться. Пока в нашем обществе не будет сформировано адекватное отношение к заражённым, я покоя не найду.       Понимая, что на этот раз министерская инициатива задела что-то очень глубоко у него внутри – ровно там, куда не было хода никому, даже самым близким, – профессор МакГонагалл коротко, очень по-женски вздохнула и, пытаясь сменить тему, без особой надежды предложила:       – Скажи лучше, как Арвин. Она не ответила на моё последнее письмо.       Если рассуждать совсем честно, у неё для этого были все основания, но на этот раз профессор Грэйволф воздержался от замечаний, поскольку всегда сторонился всего, что было хотя бы косвенно связано с чисто женскими дрязгами и недопониманиями.       Поэтому теперь, не в силах уклониться от ответа, он неопределённо протянул:       – Наверное, замоталась, - и тут же прибавил в защиту и оправдание собственной невестки: – Адриана ей теперь покоя не даёт. Как будто необходимо затевать ремонт в восточном крыле именно теперь.       Последнюю фразу он прибавил с плохо скрываемым раздражением, и профессор МакГонагалл чуть приметно покачала головой.       – Наверное, она просто хочет подготовиться заранее, - вступилась она за миссис Грэйволф, едва сдержав распускающиеся в движениях руки, чтобы порывисто не перекреститься, прямо как в детстве.       В конце мая Арвин уволилась из Хогвартса и уехала домой, в Волчью яму, чему профессор только обрадовалась, хоть и в глубине души, потому что её радость почти наверняка не разделил бы никто. Она, конечно, тосковала по племяннице, но вместе с тем понимала, что, чем дальше Арвин находится от школы, тем ей лучше и безопаснее. И дело было, конечно, не в старом замке, а в том, что так они реже виделись с Гарри, а, значит, почти наверняка у неё не зародится очередная безумная идея. Хотя, ей сейчас и не до того.       Сверившись с наручными часами, профессор поторопила:       – Скоро прибудет Хагрид с первокурсниками, нужно возвращаться в зал.       – А всё-таки интересно, - протянул профессор Грэйволф, словно не слышал последней её реплики, - в какой момент они из абитуриентов становятся первокурсниками? В момент распределения или уже тогда, когда сели в поезд?       В который раз удивившись тому, какими парадоксальными путями следует его мысль, профессор МакГонагалл ничего не ответила и, слегка подобрав полы мантии, сквозь раскрытые двери поспешила в Большой зал. Грэйволф, чуть усмехнувшись, направился следом, досадуя, что не успел перекурить до начала официальной церемонии.       – Профессор Грэйволф! Профессор Грэйволф, подождите!       Со стороны зала к нему чуть не бегом приблизился один из студентов младших курсов, которого профессор сразу же узнал и нахмурился, заранее ожидая какого-то безобразия. Ведь то, что Мародёры, наконец, окончили Хогвартс, ещё не означало, что старый замок вновь в безопасности.       Между тем мальчишка упруго затормозил прямо рядом с ним и выдохнул, переводя дух.       – Оливер МакКиннон, сэр, - напомнил он, и профессор Грэйволф коротко закатил глаза, поскольку до сих пор на память не жаловался, даже когда лежал при смерти в Больничном крыле.       – Я помню, мистер МакКиннон, - вздохнул он и тут же поинтересовался: – Что у Вас случилось? Опять проблемы с ползучими водяными?       Удивлённый таким вниманием к собственной скромной персоне, Оливер на мгновение смешался, но всё же бесстрашно вскинул маленькую светловолосую голову и выпалил:       – Вы… Вы же общаетесь с Сириусом Блэком, так?       Чуть приметно дёрнув бровями, профессор хотел было напомнить, что его личные контакты разной степени близости едва ли являются предметом обсуждения, но Оливер, не дожидаясь ответа, чуть подался вперёд, словно собирался поверить учителю страшную тайну, и выдохнул, тараща от усердия совершенно васильковые глаза:       – Я знаю, где Марлин. Её всё лето не было, а теперь она живёт… – Он запнулся, издав странный хрипящий звук, не по возрасту глухо откашлялся и подытожил: – В общем, я знаю, где она сейчас. Подумал, Сириусу тоже нужно знать. Вот, возьмите.       Он протянул профессору обрывок пергамента довольно неприглядного вида, извлечённый из кармана мантии, и Грэйволф, бросив единственный взгляд на адрес, удивлённо хмыкнул. Вот уж верно говорят: хочешь спрятать – положи на видное место. Очевидно, мисс МакКиннон с этим правилом была знакома очень хорошо.       Коротко оглянувшись на Оливера, который всё это время дожидался реакции и хоть какого отклика, он ловким движением пальцев сложил пергамент вдвое и посулил:       – Тридцать баллов Когтеврану, - после чего задумчиво протянул: – А то и все сорок…       Лицо мальчишки недоумённо вытянулось – тридцать баллов были колоссальной суммой для второкурсника, но профессор его заминки даже не заметил, размышляя о том, как бы под благовидным предлогом подсунуть эту информацию Сириусу. Только бы взял, ослиная башка… Только бы взял.

***

      Выйдя в коридор и плотно закрыв за собой дверь, Аласер удовлетворённо вздохнул. Дела складывались всё лучше и лучше.       О своём решении вступить в контакт с тем, кого подчинённые именовали исключительно Тёмным Лордом, он не пожалел ни разу. Первоначально его подкупило то, с каким восторгом и раболепием описывал собственного хозяина Руквуд, но в реальности всё оказалось совершенно не так, как могло бы показаться Августу. Да, этот человек уже добился кое-какого уровня влияния, но на это Аласеру было ровным счётом наплевать – он всегда сторонился политики и не проявлял к ней абсолютно никакого интереса, справедливо полагая, что при любом правительстве можно устроиться вполне неплохо.       Куда больше его интересовали те научные сферы, в которых по поручению Волдеморта велись разработки. Конечно, его как постороннего не допустили бы сразу ко всем секретам, но тут уж Аласер был готов меняться честь по чести, потому что у него был козырь в рукаве – Эдвард Вектор.       Сейчас он остался в кабинете, где Тёмный Лорд обыкновенно принимал посетителей, но Аласер по этому поводу совершенно не тревожился. Вектор при желании вполне мог постоять за себя, о чём свидетельствовала лёгкость, с которой он отправил Лазара на тот свет. А ещё говорили, что покойному равных не было на дуэлях… Какая жалость, что до дуэли дело так и не дошло.       Приглашение в особняк Лестрейнджей им обоим досталось не по первому требованию, а после длительной и тщательной проверки. Не раз и не два Аласер обнаруживал слежку, но никак не пытался исправить это досадное обстоятельство, хоть ему и претила мысль о том, что его разглядывают как насекомое под увеличительным стеклом. Ради открывающихся перспектив, пока ещё смутных, но уже ощутимых, можно было и потерпеть.       – Господин Грэйволф… Аласер!       Он обернулся, ещё раз убедился, что находится здесь один, и лишь мгновение спустя догадался посмотреть вниз.       Он стоял сейчас на самом верху лестницы, образовывавшем своеобразный балкон, с которого прекрасно просматривался холл первого этажа. В Волчьей яме была почти такая же открытая лестничная площадка, а потому Аласеру подобное архитектурное решение скорее понравилось, тем более что ему было прекрасно видно, что творится внизу. Однако, он и сам был на виду, и теперь по имени его окликнула только что появившаяся в холле юная леди, которую он сразу же узнал.       – Мисс Истомина… – пробормотал он, всё ещё не в силах поверить, что не обознался. – Это Вы?       Оставив собственного провожатого – молодого мужчину в очках, темноволосого и весьма приятной наружности, – Кира сделала пару неуверенных шагов вперёд, но Аласер, как и положено истинному джентльмену, спустился первым и поспешил засвидетельствовать почтение.       За то довольно долгое время, что они не встречались, она не слишком изменилась, разве что слегка заострились черты когда-то по-детски округлого лица. Теперь же она и вовсе разрумянилась от радости, так что щёки почти сравнялись по цвету с розовым шёлком платья. Они были знакомы весьма поверхностно, и всё же Аласер посчитал такую встречу весьма приятной, хоть и не мог понять, что забыла гостья из Союза в таком месте. Если только… Ах, вот, что имел в виду Блэк.       Все эти мысли промелькнули у него в голове за долю секунды, так что картинка, наконец, сложилась, и он вынырнул из задумчивости как раз вовремя, чтобы заметить, как Кира мгновенно изменилась в лице, в свою очередь придя ко вполне однозначным выводам.       – Как Вы здесь оказались? – прошептала она, глядя на него едва ли не с ужасом, и Аласер, вполне понимая, что могло её обеспокоить, ограничился скупым кивком:       – Камином, мисс Истомина. Исключительно камином.       Понимая, что подробностей не дождётся и в глубине души не желая никаких подробностей, Кира быстро завертела маленькой округлой головой, мельком оглянулась на наблюдавшую из малой гостиной прислугу и, наконец, пришла в себя, тут же трезво оценив обстановку.       – Ох, вы же не знакомы! – спохватилась она, словно до сих пор не осознавала, что Борис стоит рядом с ней. – Мой жених, Борис Островский. Боря, а это Аласер Грэйволф, он…       – Друг семьи, - подхватил Аласер, когда она чуть приметно замялась, поскольку оба не смогли бы объяснить расстановку сил на момент их знакомства, да никому и не интересны были такие детали.       По лицу Бориса было понятно, что он едва сдерживается, чтобы не задать вопрос о количестве друзей семьи, с которыми он до сих пор не знаком, но он неимоверным усилием всё же сдержался и учтиво кивнул в ответ на представление:       – Рад.       Едва приметно усмехнувшись такому более чем прохладному приёму, Аласер тут же потерял к Островскому всякий интерес и вновь обернулся к Кире, которая без промедлений потребовала:       – Вы непременно должны заглянуть ко мне на чашку чая. Здесь такая скука, что Ваше присутствие будет настоящим благословением!       Последняя фраза вырвалась у неё будто бы против воли, и она вскинула руку, намереваясь прикрыть улыбающиеся губы, но в результате нетерпеливо оборвала собственный жест и вцепилась пальцами в оборку на воротничке платья.       Оставить без ответа такую искренность было просто кощунством, и Аласер, с улыбкой чуть склонив голову, терпеливо объяснил:       – Сейчас мне нужно дождаться моего друга, но после я в полном Вашем распоряжении.       С усилием сморгнув, Кира тут же расцвела улыбкой и выдохнула:       – Вы серьёзно?       – Я не посмел бы Вам солгать.       Этажом выше негромко хлопнула дверь, и на лестницу вышел Эдвард, слегка бледный даже против обыкновения, так что разговор пора было сворачивать, поскольку ситуация требовала детального обсуждения и его самого пристального внимания.       – Мистер Островский, - кивнул Аласер, хотел было выразить почтение, но тут же решил, что женишок как-нибудь перебьётся. – Мисс Кира, я не прощаюсь.       Она мелко покорно закивала, но всё же не сдержалась и окликнула:       – Аласер! – Он обернулся, едва подавив желание сделать шаг назад, и она, сплетя ладони у груди, напомнила: – Я буду Вас ждать.       Она была в этот момент такая трогательная, почти наивно-уязвимая, что он не нашёл в себе сил отказать и, с усилием опустив ресницы, пообещал:       – Я приду.       Подскочивший Борис что-то яростно зашептал ей на ухо и всё же сумел её увести, хоть и не сразу. Проследив их перемещение до дверей гостиной, Аласер сосредоточил всё внимание на Эдварде, который уже спустился до самого низа лестницы и остановился у завитка перил, изредка мелко тряся головой и пытаясь отдышаться.       – Как всё прошло? – поинтересовался он, стараясь особенно не наседать, и Вектор, чуть посомневавшись, оценил:       – Гораздо лучше, чем я ожидал. Пришлось немного покопаться в памяти уважаемого Лорда в качестве демонстрации, - прибавил он, расправив плечи и глубоко вздохнув, - и это не то, что я смогу скоро забыть.       Такой посул прозвучал интригующе, потому что Эдварда, кажется, было не так просто впечатлить, и Аласер, скрестив руки на груди, дежурно осведомился:       – Мне-то расскажешь?       – И покажу, - пообещал он, смерив единомышленника пристальным взглядом, словно пытался, пробившись сквозь амулеты и заклинания, докопаться до самой сути. Ему это, впрочем, не удалось, и он попросил: – Только давай уже поскорее уберёмся отсюда. Здесь такое количество недовольных жизнью людей, что я ни минуты больше не выдержу этого отвратительного нытья.       Кажется, он был в полном порядке, хотя бы физически, и Аласер, похлопав его по плечу, велел:       – Ты возвращайся в Отдел, а у меня здесь ещё дела.       Заинтересованно приподняв бровь, Эдвард уточнил:       – Эти дела как-то связаны с нашей общей очаровательной знакомой? Это ведь была она?       Понимая, что скрывать ему нечего, а Вектор в случае чего всё равно узнает правду, Аласер ответил:       – Быть может, но это не твоё дело. Иди, поговорим вечером.       Расставшись с Эдвардом, он, ведомый прислугой, направился в восточное крыло поместья, где, как сообщила приседающая от усердия девица, располагались комнаты госпожи Киры.       Ещё не приблизившись к двери, Аласер услышал возбуждённые голоса по ту сторону и понял, что их случайная встреча на лестнице оказалась не так безобидна и стала очередным раздражителем для Островского, который, упрекая, воскликнул – и это было прекрасно слышно даже сквозь плотно подогнанное дубовое полотно:       – Да, поскольку ты даёшь поводы!       Ответа Киры было не слышно – её вообще невозможно было представить повышающей голос, – но пару мгновений спустя Борис вновь воскликнул, передразнивая:       – Вот именно! «Эвана»!       Аласер, замедляя шаг, усмехнулся, догадываясь, что речь идёт о Розье. Похоже, он стал свидетелем отвратительной ссоры влюблённых, но всё же не стал прятаться и вошёл, оставив стучать служанке.       Борис и Кира стояли по разным углам просторной комнаты, обмениваясь неприязненными взглядами, и, когда Аласер вошёл, Островский обернулся к нему и запальчиво бросил, ещё не остыв после ссоры:       – Вы не вовремя, сэр! Мне необходимо поговорить с моей невестой. Если только у Вас нет к ней никакого личного дела.       Столь явная грубость вполне могла стать поводом для дуэли, но Аласер не мог поставить на кон собственное пребывание в поместье в будущем, поэтому он, не дрогнув ни единым мускулом, напомнил:       – Ваши подозрения оскорбительны в первую очередь для меня и моей супруги, не говоря о том, что мисс Кира едва ли оценит столь неласковое обращение. Задумайтесь, господин Островский, - посоветовал он с коротким вздохом, - стоит ли заключать брак, дорога к которому вымощена руганью и беспочвенными претензиями.       Кира тихо охнула, не сдержавшись. Что до Бориса, то у него в секунду стало такое лицо, словно ему прилюдно залепили пощёчину. Несколько секунд он стоял навытяжку, а после что-то невнятно пробормотал и столь стремительно покинул гостиную невесты, что это больше походило на спасение бегством.       Дверь за ним хлопнула и снова раскрылась, глухо скрипнув на отлёте, и Кира поморщилась от резанувшего ухо неприятного звука. Отчаянно бледнея, она пролепетала:       – Извините меня… Борис иногда бывает просто не в себе от ревности, - прибавила она, на мгновение прижав подрагивающие пальцы к вискам, и Аласер поспешил успокоить:       – Его можно понять, но лишь отчасти. Можно подумать, мужьям хоть иногда удавалось добиться своего грубой силой.       Она молчала, нервно покусывая губу и явно не зная, как исправить собственное незавидное положение. Не желая смущать её ещё больше, Аласер перехватил взгляд Киры и коротко указал глазами на кресельную группу у камина, так что она обрадованно выдохнула:       – Чай?       – Именно чай, - великодушно согласился он.       Устроившись в кресле подальше от огня, он скользнул незаинтересованным взглядом по прислуживавшей светловолосой горничной и заметил, обращаясь к хозяйке:       – Мне показалось, я видел наверху домового эльфа. А в Ваших комнатах, выходит, прислуживают люди?       Закивав, Кира заняла место напротив и поблагодарила по-русски:       – Спасибо, Наташа. Единственный клочок свободы, который мне удалось отстоять, - объяснила она специально для Аласера, - русскоязычная прислуга. Девушки прекрасно говорят и по-английски, но я такими темпами просто забуду родной язык.       Оценив такое решение как самую здравую меру, он ненадолго задумался и, сделав глоток чудесно заваренного чёрного чая, признал:       – Да, это гораздо удобнее, чем домовики. Хотя у нас дома почти вся прислуга немецкоязычная, - заметил он, и Кира тут же заинтересовалась:       – Вы говорите по-немецки?       – Jawohl, - кивнул он не без удовольствия и объяснил: – Я ведь обучался в Дурмстранге, а там без знания немецкого придётся довольно непросто.       Смущённо улыбнувшись, она отставила чайную чашку и вдруг попросила:       – В самом деле? Расскажите, пожалуйста, о школе. Я не так давно интересовалась вопросом магических учебных заведений, - попыталась она оправдать собственный интерес, - но информации в доступных мне источниках было не так много. Понимаете, я сама обучалась на дому, но мне вдруг стало любопытно, из чего можно было бы выбрать.       – Охотно.       Следующую четверть часа он только и делал, что рассказывал об устройстве школы, перемежая справочную информацию байками из студенческой жизни, и Кира, с восторгом слушая, то хмурилась, когда речь зашла о наказаниях, то хохотала, тряся головой, стоило Аласеру упомянуть собственных одноклассников, большинство из которых теперь были уважаемыми людьми при должностях и семьях. Тогда он сам был возраста Киры, но теперь пропасть в десяток лет не ощущалась совершенно – должно быть, во многом из-за того, что она умела слушать, не раболепствуя и не заискивая.       Главным результатом его продолжительного монолога было то, что Кира, наконец, снова повеселела и, кажется, и думать забыла о некрасивой сцене, устроенной Борисом.       – Но почему Дурмстранг? – не унималась она, от усердия сползая на краешек кресла. – Разве Ваш отец не преподаёт в Хогвартсе?       Об этом Аласер и сам частенько задумывался и предпочёл поделиться некоторыми из собственных соображений.       – Наша семья в прошлом так часто роднилась с видными западно- и восточноевропейскими фамилиями, - произнёс он, - что теперь я затрудняюсь сказать Вам, к какой именно национальности мы относимся. Пожалуй, будет правильно сказать, что есть Грэйволфы, а есть все остальные.       Уловив в его тоне легчайший намёк на хвастовство, Кира лукаво улыбнулась и поинтересовалась:       – А русских дворян у вас в роду не было?       – Если и были, об этом мне не известно, - склонил он голову, по достоинству оценив замечание.       Вытерев пальцы кружевной салфеткой, она чуть помолчала, что-то перебирая в памяти, и задала новый вопрос:       – Как поживает Ваша супруга?       – Великолепно, благодарю Вас, - откликнулся Аласер и неожиданно в первую очередь для себя прибавил: – В скором времени мы ожидаем пополнение.       Это было правдой – на этот раз Арвин сдержала данное слово, и теперь они с нетерпением ждали малыша, который должен был появиться на свет уже в середине января. Наблюдавший беременность верный Влад пока затруднялся с вердиктом касаемо пола ребёнка, но Аласер внезапно осознал, что его этот вопрос больше не волнует. Он был просто рад тому, что жена беременна, что она носит под сердцем его ребёнка, и робко надеялся, что теперь у них всё как-нибудь, но очень скоро пойдёт на лад.       Он сам не мог понять, что побудило его поделиться радостью именно с Кирой, ведь пока о близящемся событии знали лишь самые близкие. Должно быть, не последнюю роль сыграло то, что эта милая девочка была недурным собеседником.       Вот и теперь она отреагировала ровно так, как ей и полагалось, с коротким вздохом всплеснув руками:       – Боже, как замечательно! Поздравляю Вас! Вы уже знаете, кого ждёте, мальчика или девочку? Простите, я Вас смущаю… – спохватилась она и сплела ладони у груди, словно это могло помочь сдержать рвущийся на волю поток доброжелательного любопытства. – Просто дети – это так прекрасно.       – Не могу с Вами не согласиться, - кивнул Аласер, которому её восторги показались очень милыми и вполне естественными. – Надо думать, нашему сыну было бы скучно расти в одиночестве.       С тех пор, как Арвин покинула Великобританию в сопровождении Генри, их с женой отношения качественно улучшились, и глупо было это отрицать. Вот уж действительно, чем дальше, тем роднее. Он старался бывать в Волчьей яме так часто, как только мог, но всё же по большей части они с Арвин находились вдали друг от друга, и это было, в конечном итоге, к лучшему.       Сказать того же о Генри он, увы, пока не мог – к сыну его просто не подпускали, ненавязчиво, но категорично отстраняя, и Аласера такой подход тихо бесил, но ничего поделать он пока не мог. Оставалось лишь лелеять надежду, что с течением времени всё как-нибудь наладится, вернувшись в прежнее русло.       Пока что ему оставалось только занять чем-нибудь руки, потому что от безделья и скуки в голову начинали лезть самые разные, в том числе очень нехорошие мысли, и его присутствие здесь было превосходным лекарством. Это, впрочем, не снимало вопроса о том, что здесь позабыла сама Кира. Неужели они дружны с миссис Лестрейндж?       Всё то время, пока он размышлял, она исподволь наблюдала за ним и, наконец, тихо вздохнула:       – У Вас такое лицо… Хотите спросить, как я оказалась здесь, за тридевять земель от дома?       Не отважившись спорить или увиливать, Аласер опустил ресницы, соглашаясь, и Кира вновь вздохнула, на этот раз с едва приметным облегчением.       – Теперь гости к Лестрейнджам не приходят просто так, - пожала она плечами, потому что вновь вынуждена была проговаривать вслух очевидные вещи. – Как я полагаю, и Ваше присутствие здесь не случайно.       Это походило на своеобразную игру, когда оба стараются описать неприглядную правду красивыми словами, но и этого было довольно для вдруг установившегося между ними взаимопонимания.       – Думаю, мы теперь будем видеться нередко, - выразил он надежду и уточнил: – Надеюсь, другу семьи разрешено иногда заглядывать к Вам на чашку чая?       Тихо усмехнувшись такой чудаковатой метафоре, Кира с улыбкой упросила:       – С моим удовольствием, и не обращайте внимания на Бориса с его угрюмостью. Я всегда Вам рада, господин Грэйволф.       – Аласер, - исправил он, и она смущённо опустила ресницы. – Благодарю Вас, Кира.       Он просидел в гостях ещё не дольше получаса, но покидал поместье с заметно полегчавшим сердцем и не мог бы с уверенностью сказать, что было тому причиной. Быть может, он просто слишком долго лишал себя удовольствия простой беседы – безо всякой выгоды, но к взаимному удовольствию.       Должно быть, над поместьем были установлены специальные чары, что было весьма разумно. Стоило Аласеру сделать шаг за высокие кованые ворота, в воздухе прямо перед ним возник яркий огонёк патронуса, который, приняв форму орла, голосом отца сообщил:       – Срочно возвращайся в Волчью яму. Я уже в пути.

***

      Поправив косынку, которой подвязала волосы, Марлин снизу вверх взглянула на подбиравшееся к зениту солнце и улыбнулась.       Сад при доме даже садом сложно было назвать – когда она впервые оказалась здесь, на территории за кухонным окном росло две-три чахлых яблони да кустик чертополоха, неизвестно как здесь оказавшийся. Но теперь её усилиями дикорастущие заросли приобрели куда более ухоженный вид, и от этого она каждый раз испытывала немотивированные приступы гордости за дело собственных рук.       Ей теперь приходилось вновь привыкать к капризному британскому климату, в котором она выросла, ведь предыдущие месяцы она провела в совершенно другом месте.       Сразу после Пасхи, получив на руки сертификат С.О.В. и характеристику с места обучения, Марлин оглядела свою жизнь и поняла, что дома её больше ничего не держит. Само понятие дома было для неё теперь весьма расплывчатым, и она, пересчитав имеющуюся наличность и побросав в рюкзак вновь оскудевший гардероб, отправилась в Италию. Такой выбор она сама не могла себе объяснить – быть может, невовремя всплыли в памяти рассказы миссис Поттер о медовом месяце в Тоскане, или просто Италия находилась достаточно далеко, чтобы пересидеть летние месяцы, а там будь, что будет. Других вариантов у неё в голове просто не возникло.       Пожилой крестьянин, говорящий по-английски, у которого она за гроши сняла флигель при доме, тихо ужасался тому, что такая молоденькая синьорина решилась на вояж в другую страну совсем одна. Страшно ей не было, и это оказалось самым удивительным. Быть может, она просто не подозревала, какие опасности могут подстерегать одинокую женщину, отправившуюся за три моря. Но в том-то и дело, что Марлин чувствовала себя какой угодно, но только не одинокой.       Её не беспокоила ни тошнота, ни судороги, ни прочие радости первого триместра, о которых она успела прочитать или когда-то слышала. Она была активна, рано просыпалась и подолгу гуляла, любуясь красотами пейзажа и архитектуры и до одури объедаясь спелым, лопающимся в ладони виноградом и белыми гранатами, растущими у церкви на соседней улице. Она загорела, стала более выносливой и, кажется, вполне смирилась с тем, что рожать и растить ребёнка ей всё-таки придётся. Пока что она даже не могла себе представить, как всё будет, а потому тихо прислушивалась к собственному телу, менявшемуся, казалось, не по дням, а по часам.       К сожалению или к счастью, в положенный срок живот начал расти, и Марлин, в глубине души опасавшаяся неудобных вопросов от собственного лендлорда и соседей, задумалась о том, как же ей быть дальше. Замести следы ей удалось играючи, но она вовсе не была уверена, что, вернувшись в Англию, сможет избежать встреч с Сириусом… если только он искал её, конечно. Об ином она не хотела даже думать. Скрепя сердце, в середине августа она написала письмо Дилану.       Взвалить собственные проблемы на брата было бессовестно, но иного выхода у Марлин не оставалось. Она могла попытаться справиться со всем в одиночку, но вовсе не была уверена, что в таком случае сможет дать малышу всё самое лучшее. Они не пропали бы, конечно, но всё же им обоим нужна была страховка.       Дилан, к его чести, не стал приставать с ненужными вопросами, зато тут же прислал сестре нарочно выписанный портал до международного трансгрессионного пункта. Вопрос возвращения Марлин на родину был решён за пару дней.       Дома её поджидали радостные новости: оказалось, что и Элси была в положении, ожидая второго ребёнка. Для семьи из четверых человек их прежний дом был бы тесноват, и молодая семья МакКиннонов ещё в марте переехала в другой дом, новее и больше, который они едва могли себе позволить. Теперь в нём нашлось место и для Марлин, чему она обрадовалась, в глубине души понимая, что мера эта временная и стеснять брата до бесконечности она не сможет. Значит, оставалось только дождаться рождения ребёнка, а потом уже искать другие подходящие варианты.       Пока же обстоятельства складывались весьма неплохо. Марлин неожиданно для себя полюбила копаться на клумбах, потому что это была единственная возможность побыть наедине с собственными мыслями. Ручной труд всегда был лучшим средством от любой душевной хвори, и теперь, наблюдая, как под её пальцами оживает прежде голая земля, Марлин испытывала удовлетворение и почти что умиротворение, что ей в один голос прописывали все целители.       Она теперь почти постоянно пела, самые разные песни, популярные и старые – те, что слышала ещё ребёнком от бабушки по отцовской линии. Наблюдавшая беременность целитель миссис Нортон настаивала, что с ребёнком нужно непременно разговаривать, чтобы он правильно развивался, но вести нескончаемые беседы без ответа было скучно, поэтому Марлин выбрала для себя именно такой вариант, справедливо полагая, что малыш её слышит, и не так важно, какую именно форму обретает её голос.       – Но с милой моею не встретимся мы вновь на крутых берегах Лох-Ломонда, - мурлыкала она себе под нос, подсыпая грунт из стоявшего тут же холщового мешочка и утрамбовывая ловкими пальцами.       Отложив в сторону крохотную садовую лопатку, она отряхнула ладони и легко качнулась вперёд, пытаясь встать. С первого раза ей это не удалось, потому что, хоть и была весьма активна в течение дня, она до сих пор не привыкла жить с животом. Вернее было бы даже сказать, что, стоило ей привыкнуть к тому, что впереди неё всегда плывёт по воздуху тяжёлый шар размером с квоффл, как живот тут же вырастал буквально за одну ночь, и приходилось всё начинать с начала.       – Да что же это… – пробормотала она и предприняла ещё одну попытку, также провальную, после чего тихо рассмеялась и, обернувшись к задней двери дома, звонко окликнула: – Дилан! Иди сюда, помоги!       Изнутри в ответ раздалось уютное ворчливое бормотание, но внезапно слуха Марлин достиг совершенно другой звук. Среди их соседей были почти сплошь волшебники, хотя вообще городок был смешанным, так что это с равной вероятностью могла быть выхлопная труба старого «форда» или хлопок трансгрессии. На мгновение ей отчего-то стало тревожно, и она, обернувшись, некоторое время продолжала напряжённо вглядываться в дрожащее вокруг марево, бережно прикрывая ладонями живот, и вздрогнула, когда Дилан окликнул её по имени.       – Что такое, Марли?       – Я встать не могу, - пожаловалась она, смеясь над собственной беспомощностью и неуклюжестью и протянула руки, за которые Дилан тут же бережно ухватился.       – Тебе на твоём сроке нужно сидеть в кресле и пинетки вязать, - ворчал он, помогая сестре подняться, но Марлин вдруг замерла, не успев разогнуться до конца и прижав обе ладони к животу, так что он мигом забыл про собственное ворчание и переполошился: – Ты чего? Плохо? Ребёнок? Марли, да что случилось?       Она в ответ лишь замотала головой, глядя на него сквозь отчаянно мокрые ресницы, пока, наконец, первые тяжёлые капли не заструились по щекам.       – Толкается, - шепнула она, не веря собственным словам. – У меня ребёнок толкается!..       Дилан не сдержал громкого облегчённого вздоха, и Марлин тихо рассмеялась, вытирая слёзы кулаком и продолжая крепко прижимать свободную ладонь к животу в отчаянной надежде поймать ещё толчки.       – Ах ты маленький тихоня, - укорила она, против воли переходя на чуть слышный шёпот. – Спрятался, мой хороший… А мама тебя нашла. Ку-ку, моё золотце…       Тем же вечером Элси застала золовку в гостиной; держа на коленях раскрытый атлас звёздного неба, неизвестно откуда взявшийся в доме, Марлин водила осторожными пальцами по страницам, что-то беззвучно проговаривая мягкими губами.       – Ты ведь даже не знаешь, мальчик у тебя будет или девочка, - напомнила Элси, догадавшись, чему стала свидетельницей, и глядя на Марлин с выражением, отдалённо напоминающим жалость, но та и не думала постыдиться, всерьёз задумавшись над озвученным замечанием.       В самом деле, пол ребёнка пока что оставался для неё загадкой, но она в какой-то мере привыкла обращаться к малышу под сердцем как к мальчику, так что теперь сама мысль о том, что у неё может родиться дочь, казалась смехотворной – особенно теперь, когда он, наконец, откликнулся, регулярными пинками и тычками давая знать, что всё в порядке.       Смерив взглядом терпеливо дожидавшуюся ответа Элси, Марлин неловко пожала плечами. Хоть и сама была матерью и носила под сердцем второго малыша, она бы не поняла. Марлин просто это знала, хоть они ни разу не заговаривали ни о чём подобном. Впрочем, точно так же Элси не поняла бы и того, почему за именем для сына она полезла в хитросплетение созвездий.       Она не тешила себя надеждами о том, что когда-нибудь Сириус узнает обо всём и изменит своё отношение к детям, захочет признать сына. Вовсе нет… Но прелестная традиция Блэков отчего-то полюбилась ей, и теперь она одно за другим перечисляла имена далёких звёзд и созвездий, ожидая, что какое-то из них откликнется у неё сердце.       Поначалу она планировала в случае рождения мальчика назвать его в честь отца, но это было бы слишком просто и больно. Каждый день снова и снова проговаривать его имя – она бы этого просто не вынесла. Она не сомневалась в том, что поступила правильно, но пока что то, что было, ещё не отболело. Да и потом, Сириус МакКиннон звучало просто ужасно… Почти так же, как и Марлин Блэк.       Усмехнувшись такой иронии, она украдкой почесала зудящий бок и перевернула страницу, придирчиво осматривая украсившее разворот схематичное изображение созвездия Скорпиона и даже не обратив внимания на то, что Элси тихонько вышла из комнаты.       А ведь по всем подсчётам её малыш должен родиться именно в первых числах ноября… Как и Сириус, напомнила она себе и грустно улыбнулась. Бросив взгляд на висевший на стене календарь, она увидела, что третье ноября в этом году приходилось на среду, и отчего-то это казалось хорошим знаком. Лишь бы не понедельник.       Вообще-то имя Скорпиус звучало, но показалось Марлин чуточку слишком агрессивным. Шаула, Саргон, перечисляла она, медленно двигаясь от хвоста к голове, Вей... Всё не то…       Очередной толчок вышел настолько внезапным, что она охнула, но почти тут же обрадованно улыбнулась:       – Тебе нравится, вот как? Тш-ш-ш… – успокоила она, проведя всей ладонью по животу, и шепнула: – Я тебя поняла, золотце.       Ответом ей был новый тычок, на этот раз куда более мягкий, так что это больше походило на безмолвное согласие. Взглянув на подпись к звезде у неё под пальцами, Марлин спокойно вздохнула.       – Я буду звать тебя Терри, - пообещала она и весело поинтересовалась: – Как ты на это смотришь? Тебе нравится?       Ребёнок вновь пошевелился, но на этот раз совсем тихо, плавно, будто наконец сумел устроиться так, как ему удобно. Догадавшись о причинах наступившего спокойствия, Марлин улыбнулась.       – Спи, Терри, - прошептала она так, словно он в самом деле слышал её и понимал каждое слово. – Спи… С миддл-неймом определимся утром.