Сезон охоты: Шёпот в темноте

      После пикника у Поттеров, обернувшегося для Лили сущим мучением, она счастлива была вновь оказаться в родительском доме.       После той отповеди, которую устроил ей Сириус ещё на седьмом курсе, она готова была к тому, что может прийтись не ко двору в семье Джеймса, но и подумать не могла, что это окажется настолько сложно. Нет, никто не скандалил и не оскорблял её – напротив, старшие Поттеры были даже милы, пытаясь угодить гостье дома. Но всё дело было в том, что, совершая каждодневные ритуалы, они ранили Лили гораздо сильнее, чем смогли бы когда-то при помощи откровенного пренебрежения. Потому что, накрывая на стол и заводя беседу о буднях министерских работников, они каждый раз демонстрировали тот высочайший уровень жизни, к которому Лили очень сильно не подходила.       Их семья никогда не была бедной – Эвансы относились к крепкому среднему классу, а в лучшие времена их даже можно было назвать зажиточными, но богатство в мире волшебников имело совершенно другой колер, подчас неописуемый ни одним словом кроме «аристократия».       Именно поэтому Лили куда охотнее принимала любимого у себя на съёмной квартире или в доме родителей, которые начинали ждать парня дочери сильно загодя.       Он никогда не появлялся с пустыми руками, вот и теперь отдарился шикарным курительным набором для мистера Эванса, фарфоровым чайным сервизом для миссис Эванс, а Лили преподнёс шикарную золотую подвеску с изумрудами такой чистой воды, что Роза и присутствовавшая на обеде Петуния – слава Мерлину, на этот раз она явилась без Вернона, – тихо восторгались, а последняя не могла скрыть зависти.       – Джеймс, ну куда мне её носить? – в который раз попеняла Лили, которой не нравилось то, что он транжирит родительские деньги. Разумеется, приятно было получать подарки, но она куда больше была бы рада новому справочнику по зельеварению – тем более, что последнее переиздание Борраго стоило лишь немногим меньше, чем оттягивавшая ей шею подвеска.       Они вдвоём вышли во внутренний двор, оставив старших Эвансов миролюбиво допрашивать Петунию на предмет серьёзности их с Верноном отношений. Сама Лили желала бы присутствовать при разговоре только из стремления позлорадствовать. В глубине души ей было глубоко наплевать, поженятся ли сестра с Дурслем или нет, хотя это было бы весьма логично – эти двое подходили друг другу, хотя внешне смотрели почти комично. Тут бы и вспомнить, что внешность не главное, но Лили в силу юности об этом как-то не задумывалась.       Она села на качели, которые отец укрепил на ветви старой яблони ещё в ту пору, когда они были детьми, и Джеймс, слегка раскачав старую перекладину, смущённо пробормотал:       – Просто мне хотелось, чтобы у тебя была какая-то красивая безделушка на каждый день.       – Безделушка? – передразнила она. – Меня за такую безделушку в Косом переулке разденут!       – Я давно тебе говорил, что стоит добираться на работу камином, - назидательно произнёс он, ловя и толкая так и просившуюся в ладонь крепкую верёвку, на что Лили беспечно отмахнулась:       – Там вечно очередь. Отдельного камина для сотрудников не предусмотрено, потому что большинство целителей перемещаются из дома прямо в кабинет.       При едином упоминании собственной работы она чуть нахмурилась, словно вспомнила о чём-то неприятном, и вздохнула.       Она не тешила себя надеждами о том, что после выпускного жизнь покатится как по маслу, но всё же оказалась не готова к тем тяготам, которые непременно сопровождают взросление. Нет, она не голодала и не бедствовала, а все её страдания были исключительно морального плана, но от этого не менее горькими.       Ни в одно из тех мест, куда она хотела бы устроиться, её не взяли – там нужны были люди с опытом работы или с железобетонными рекомендациями, а у Лили не было ни того, ни другого.       Помаявшись пару месяцев, она в конце концов устроилась в аптечный пункт при больнице святого Мунго, где варили зелья по рецептам. Работа была не самая высокооплачиваемая и далеко не самая интересная, но хотя бы связана с тем, что ей нравилось, так что Лили смирилась, надеясь, что со временем сможет подыскать что-то более достойное.       Такая неудача больно ранила её самолюбие, в чём она не призналась бы даже Джеймсу, потому что он её терзаний просто бы не понял. У него-то всё шло по плану и можно было не сомневаться, что, отыграв ещё пару сезонов за «Кенсингтон Ройал», он или войдёт в состав национальной сборной, или организует собственную команду.       Всё то время, что она раздумывала, он продолжал машинально раскачивать качели, но, наконец, выпалил с толикой обиды:       – А Джорджу и Розе подвеска понравилась!       – Мне она тоже понравилась, - заверила Лили, качая головой. – Просто она… Немного не подходит к моему гардеробу. Слишком нарядная.       Смысла последнего замечания Джеймс не понял, поскольку в его понимании по-настоящему нарядные украшения могли состоять только из бриллиантов, да и то минимум в три ряда, но спорить он не стал, вместо этого предложив:       – Надень его в субботу, чтобы Аврора могла оценить. Она в этом деле эксперт.       В этом Лили не сомневалась, хоть и предпочитала держаться от Синистры подальше, но вслух упоминать об этом не стала, спросив:       – Будут все?       – Нет, Питер опять занят, - с коротким вздохом откликнулся Джеймс, рассеянно и с удовольствием наблюдая, как колышется при каждом взмахе качелей подол её нежно-сиреневого платья. – Он в последнее время постоянно норовит куда-то улизнуть. Может, он подружку завёл?       Последнюю фразу он произнёс с неприкрытой усмешкой, словно его забавляла сама мысль о подобном развитии событий, но Лили внезапно громко хмыкнула и объяснила в ответ на его заинтересованный взгляд:       – Всякое может быть.       – А ну-ка быстро, - с улыбкой потребовал Джеймс, предвкушая очередную фантастическую сплетню с участием друга. – Лили, не заставляй меня прибегать к грязному шантажу!       В ответ на такую угрозу она только усмехнулась:       – А насколько грязным будет шантаж? Брось, я и без того скажу тебе, с кем он встречается, - пообещала она, чиркнув носком сандалий по земле, чтобы затормозить качели, и сообщила: – Это Мэри.       Мотнув головой так, словно ослышался, Джеймс чуть нахмурился с явным недоверием и уточнил:       – В смысле, Мэри МакДональд?       – Ага, - кивнула Лили, которой этот факт, кажется, доставлял ни с чем не сравнимое удовольствие.       Однако он на этом не успокоился и, поправив очки, подпёр подбородок кулаком, словно никак не решался приступить к решению неимоверно сложной задачи.       – В смысле, - протянул он, - та Мэри, которая училась с нами на одном курсе?       – Да, Джеймс, - подтвердила Лили, понимая, что он бессовестно дразнится, хоть и не видя для этого никаких причин.       – В смысле, та Мэри, которую в своё время успешно бортанул Лунатик?       – Ох, да перестань же ты! – не выдержала она, всплеснув руками, и порывисто обернулась на окна дома. – Ты ведь понял с первого раза. Да, это та Мэри, вместе с которой мы снимаем квартиру.       – И ты молчала! – обвиняя, воскликнул Джеймс, и лицо его приобрело настолько оскорблённое выражение, что она едва не расхохоталась.       Сползя на самый краешек сидения, она обняла его за шею, поцеловала в щёку и тихо поделилась:       – Знаешь, именно такой реакции я и опасалась, да и Питер тоже. Может быть, поэтому он и не сказал вам ни слова, - прибавила она чуть задумчиво и, поправив Джеймсу воротник, призналась: – Он уже трижды приходил к нам в гости.       – Трижды! Ах, предательство!       Прижав ладони к сердцу, он сделал вид, что смертельно ранен, и даже закачался, готовый вот-вот упасть замертво, и Лили со смехом потребовала:       – Прекрати паясничать! Я прекрасно понимаю, из-за чего он смущается.       Наконец, оставив шутки, Джеймс снова обнял её за плечи и, почесав свободной рукой в затылке, ненадолго затих, что-то прикидывая про себя. То, что у Хвоста появилась девушка, его скорее обрадовало, ведь из всех друзей только Питеру до сих пор патологически не везло на личном фронте. Справедливо было бы сказать, что и вовсе не было никакого фронта, и даже Джеймс понимал, что его друг от этого очень страдает, считая себя ущербным на фоне более везучих приятелей. Но вот то, что это оказалась Мэри…       Джеймс вздохнул, короткими толчками выпуская воздух через плотно сжатые губы. МакДональд была, может, и ничего девчонкой, симпатичной и с неплохой фигурой, но её бесконечно унылого выражения лица это не отменяло. Да и вся эта история с попыткой... Он поморщился. Положа руку на сердце, Джеймс предпочёл бы для друга кого угодно, только не Мэри, потому что её присутствие в непосредственной близости от Мародёров неизменно сулило целую кучу проблем.       – Думаешь, дело в Римусе? – глухо окликнул он, и Лили без удовольствия закивала:       – Ну да, а в чём ещё? Думаю, ему… Питеру совестно, что он встречается с бывшей девушкой Римуса, - предположила она, и Джеймс с досадой отмахнулся:       – Тоже мне… Хватит о них, - попросил он, красноречиво наморщив нос. – Не хочу больше говорить ни про ребят, ни про МакДональд.       – А о чём хочешь?       Лили снизу вверх смотрела на него с задорным нетерпением, и Джеймс, резко выдохнув, решил, что пора.       После памятной встречи с Сириусом у Фортескью он вообще очень много думал и об Ордене, и о горьком одиночестве друга, но больше всего – о Лили. Джеймс сам не мог был объяснить, какими путями шла его мысль, но осознание того, что когда-то её может не быть в его жизни, ранило его больнее ножа. Он отчаянно не хотел об этом думать, но, вновь и вновь взлетая на метле к самым облакам, не мог отделаться от гнетущего ощущения, что однажды Лили может исчезнуть, оставив его одного. От этих мыслей становилось страшно, хотелось увернуться и забыться, ведь она по-прежнему была здесь, с ним рядом, но Джеймсу нужна была страховка. Он хотел гарантий того, что теперь-то вместе и навсегда, и получить эти гарантии он мог одним-единственным способом.       Дожидаясь его ответа, Лили не могла усидеть на месте и, перебирая ногами по траве, медленно обернулась вокруг своей оси раз, затем другой и ещё. Верёвки, на которых держались качели, от таких манёвров закрутились одна вокруг другой, и, стоило Лили поджать ноги, она принялась кружиться вместе с перекладиной вокруг собственной оси, запрокинув голову и наблюдая, как кружевной от солнечных бликов и теней листьев мир мерцает и переливается всеми цветами радуги.       Перехватив качели обеими руками, Джеймс остановил этот бесконечный калейдоскоп и обнял её, крепко сдавив руками и прижав к груди. Ей почудилось в его движениях какое-то порывистое отчаяние, но, не успела Лили даже испугаться, как он запустил правую руку в карман джинсов и, достав на свет, поднёс к самым её глазам кольцо.       – Не многовато ли подарков для одного дня? – уточнила она с неловкой усмешкой, но тут же осеклась, потому что только теперь поняла, что этот золотой обруч с единственным крупным камнем очень мягкого молочно-белого оттенка – не просто подарок.       Бедный Джеймс от переизбытка чувств не мог ни слова выдавить, и она, часто захлопав ресницами, подняла на него совсем потерянные глаза и тихо окликнула:       – Джеймс, но… Ты уверен?       – Да, - кивнул он, наконец, вновь обретая голос. – Я не передумаю и не отступлю. Я люблю тебя, Эванс.       В его шёпоте было столько искреннего жара, что у неё защемило сердце. Она искренне верила, что ещё слишком рано, и что они должны сначала узнать друг друга получше, а потом уже предпринимать хоть что-то, но… Но она смотрела ему в глаза и понимала, что тянуть незачем. Что она тоже его любит и не соврала ни единым словом, раскладывая всё по полочкам для Марлин – тогда, в Большом зале, когда они обе были всего-навсего глупыми девочками. Она тоже его любила и не хотела отпускать ни на минуту.       – Если выйду за тебя замуж, - напомнила она, - я уже не буду Эванс.       И тогда Джеймс, мигом придя в себя, упёр свободную руку в бок и задиристо уточнил:       – Погоди, что значит это твоё «если»?

***

      Сумрачное утро неспешно вползало в спальню сквозь окно, которое никто не удосужился закрыть, и Кира, бережно сняв с себя руку мужа, села на краю постели, зябко поёживаясь. Стараясь двигаться бесшумно, она поднялась, не охнув и не вскрикнув, дошла до сундука в ногах кровати и, набросив на застывшее тело ещё вчера брошенную ночную рубашку, медленно огляделась воспалёнными глазами.       Спальня напоминала поле боя, врывавшиеся в окно сильные порывы сквозняка то и дело заставляли лёгкие шторы взмывать в воздух, так что на мгновение ей показалось, будто в углу у окна кто-то стоит, но это была лишь иллюзия.       Борис ещё спал, зарывшись лицом в подушку и разбросав по постели руки, и Кира, остановившись у изголовья, долго смотрела на его затылок, на мерно поднимающуюся и опадающую в такт дыханию спину, не понимая, что чувствует. Он не виноват был, конечно. Просто, как и сама Кира, стал жертвой обмана, жестокого и подлого.       Наклонившись, она прошлась лёгкой ласкающей ладонью по волосам у него на макушке и прикусила горько искривившиеся губы. Теперь его тоже убьют, в этом не приходилось сомневаться. Пройдёт, быть может, пара дней, и от них всех, троих, не останется даже воспоминаний. С теми, кто больше не нужен, Тёмный Лорд поступал именно так. Других вариантов просто не существовало.       Медленно переступая босыми ногами и с острым наслаждением чувствуя, как щекотный ворс ковра пружинит под пальцами, она прокралась в ванную, а оттуда – в кабинет, где наложила на дверь Заглушающее заклинание, после чего с ногами забралась в кресло, натянув рубашку на озябшие колени, и замерла, глядя, как утренний свет крадётся по полу, пробиваясь сквозь окутавший мир снаружи густой туман. Может, повезёт, и это всё-таки окажутся дементоры? Всё милосерднее, чем то, что с ними могли теперь сделать.       Прижавшись колкой от высохших слёз щекой к расшитой кресельной обивке, Кира прикрыла глаза и вздохнула, с неимоверной ясностью ощущая, как расправляются и вновь сжимаются лёгкие. Она бы целую вечность просидела вот так, ни с кем не заговаривая и ни о чём не думая, хоть и было неразумно тратить свои последние дни столь нерационально и пошло.       В эти минуты, когда огромный чужой дом спал и не было слышно даже прислуги, она с необъяснимым теплом вспоминала мать, которая тоже пострадала от собственного дара, но только совсем, совсем по-другому. Быть может, Кира могла бы поступить, как она, отказавшись от способности видеть, родив Борису ребёнка, – но кто знает, сколько бы она прожила после этого? Был ли это вопрос пары лет или же нескольких месяцев? Какая теперь разница… Мама говорила, что теперь уже всё закончено…       Кира встрепенулась, сев ровнее и спустив босые ноги на пол, прислушиваясь к себе. Телом она не чувствовала никаких изменений, разве что ныли непривычные к усилиям мышцы, но в остальном она ощущала себя ровно так, как и до свадьбы. Подняв мерно гудящую голову, она посмотрела на окно, где солнце уже вставало над садом, и решительно встала. Она не знала, сколько времени у неё осталось, но не могла сдаться просто так, не проверив всё для начала – пусть это и было началом конца.       Кира хлопнула себя по щекам, пытаясь привести в чувство. Хотела кликнуть Наташу или кого-то из девушек, но передумала. Для того, что ей было желанно, годились только домовики.       – Эй, там! – позвала она, и перед ней, у самых ног, с хлопком появился эльф, который тут же ткнулся носом в ковёр и пробормотал:       – Чего изволит госпожа Островская?       Островская… Она почти забыла о том, что прошлой ночью сменила имя, и теперь на мгновение замерла, не совладав с безумством ситуации. Но медлить было нельзя, и Кира, с неимоверным трудом удерживаясь от спасительного обморока, потребовала:       – Неси сюда все зеркала, что есть в доме. И ковры убрать.       Маленькие прислужники запрыгали по комнате, как мячики, так что в глазах зарябило, но в десять минут всё было готово: каждый угол кабинета, все стены и большая часть пола была уставлена и выложена разномастными зеркалами, от огромных в рост человека до карманных, какие дамы носят за корсажем, чтобы иметь возможность при необходимости подправить макияж. Одно из зеркал, самое широкое, но высотой не более метра, словно отодрали от стены вместе с кусками шёлковых обоев, но Киру не интересовали подобные условности. Время было дорого.       Выпутавшись из рубашки, она позволила одеянию соскользнуть на каменный пол и, перешагнув через ворох ткани, подошла к ближайшему зеркалу, узкому, в старой деревянной раме, высотой примерно ей по плечи. Окинув собственное нагое тело в отражении незаинтересованным взглядом, она ухватилась за край рамы маленькой сильной рукой, раскачала зеркало и, потянув на себя, резко отпустила.       С оглушительным звоном погибающего стекла зеркало опрокинулось, падая об пол и разбиваясь на сотни осколков, но Кира на этом не остановилась и, сделав шаг в сторону, ухватилась за другое зеркало, овальное, до этого прислонённое к краю письменного стола, и безжалостно грохнула об пол. Она крушила кабинет в каком-то помрачении, задыхаясь от тяжести и стекольной пыли, но не останавливалась, боясь лишь того, что ей помешают.       Подхватив с пола крохотное зеркало для бритья, она размозжила его об угол секретера и, разжав пальцы и выпустив опустевшую металлическую рамку, замерла, переводя дыхание.       Осторожно ступая на цыпочках и не обращая внимания на то, что стеклянные щепки впиваются ей в кожу, она вышла в центр кабинета и упала на колени, поводя вокруг себя слепыми руками и почти ласково перебирая осколки, больше всего на свете желая увидеть то, что только грядёт, вновь и вновь пытаясь дотянуться до неведомого будущего и вытянуть его из плотной, шершавой на ощупь скорлупы.       Внезапная вспышка ослепила её так внезапно, что Кира коротко вскрикнула и упала на локти, распластавшись на мгновение посреди зеркальной пустыни. Разум затопила круговерть разрозненных образов, и несколько мгновений она не видела ничего, едва дыша, тщетно пытаясь дать голодным лёгким хотя бы иллюзию вдоха. Но, чем дольше она пыталась распрямиться, отчаянно перхая и стеная, тем глаже становилась цепь разворачивавшихся перед её глазами событий, головная боль проходила, и сердце уже не заходилось в отчаянном припадке.       Медленно подняв голову, Кира постепенно, по позвонку, распрямила спину и села, наблюдая, как кровь из расцарапанной груди медленно стекает вниз, на живот. То, что она только что увидела, не было агонией умирающего тела. Она сама призвала видение, и теперь не понимала, как это возможно. Неужели её истыканный иголками миражей мозг так отчаянно не хотел умирать, что на последнем издыхании выдал теперь уже всё, на что был способен?       Кира отказывалась в это верить. Она прижала изрезанные ладони к щекам, не в силах поверить собственным глазам и вспоминая, как мама, нежная, милая мама, рассказывала ей, сидя на краю постели, что нельзя в этом мире иметь всё, и что столь великий дар требует умеренности и прилежания. Умеренности во всём. Тогда Кира, совсем ещё малышка, не могла понять страшного смысла этих слов, но уже очень скоро догадалась, что взрослым всегда приходится выбирать. Или всеведение, или мирское счастье.       Мама… У неё было очень красивое имя – Валерия, она вся была красивая, и это её погубило. И тогда, делая последний шаг в бесконечность, она была уверена, что её любимая девочка не справится, что она не сумеет совладать со всем сама… Но она смогла.       Кира утёрла пот со лба, не замечая, что размазывает по коже кровь. Она оказалась сильнее собственного проклятия, сильнее похоти, сильнее лжи… И это пугало её куда больше, чем угроза скорой гибели.       Она содрогнулась, когда дверь открылась, и внутрь зашла Наташа, которая, едва увидев окровавленную хозяйку посреди разгрома, не сумела довершить простейшей фразы.       – Кира Михайловна, Ваш батюшка… Ах ты, Господь Вседержитель!       Пальцами попытавшись пригладить волосы, Кира ненароком вычесала из них немного стекольной крошки, и Наташа, задыхаясь от ужаса, бросилась к ней на помощь, не замечая, что и сама ранится ломким стеклом, и даже не чувствуя боли.       – Кира Михайловна, милая, да что же это? – причитала она, сжимая дрожащие ладони у груди и не понимая, с какой стороны подступиться, но та лишь отмахнулась усталой окровавленной рукой и велела:       – Иди, Наташа. Всё хорошо.       Она не послушалась, конечно, и уговорами, причитаниями и плачем в голос всё же умилостивила Киру, заставляя встать и зайти в ванную, чтобы обработать раны.       Пока Наташа со слезами и волшебной палочкой хлопотала над порезами, Кира безучастно смотрела перед собой, не понимая, как ей дальше жить.       Она прекрасно видела отцовские резоны – для этого не нужно было даже обладать исключительными способностями, но вот понять его Кира не могла. Он хотел для неё обычной жизни, мужа, детей, дома полной чашей… но как за столько лет можно было не уяснить, что она – не обычная? Все мещанские радости существовали словно параллельно её бытию, не вмешиваясь и не вторгаясь в тесный мирок, искорёженный зеркальным отражением, и пытаться разрушить его было равносильно кощунству.       Едва ли Михаил Сергеевич понимал, что делал, конечно. Кира чуть приметно покачала головой, не понимая, как он мог быть настолько глуп и недальновиден. Ведь если бы только она не была так сильна… Тёмному Лорду ничего не стоило вымарать целый род под корень, чтобы и следа не осталось, что он многократно проделывал в прошлом и ещё будет – в том будущем, которое она видела своими глазами.       Оглядывая постилавшиеся перед ней белёным полотном мириады возможностей, она уже предчувствовала, как отец будет потирать руки, всем своим видом говоря – вот, мол, ничего и не случилось, голубка, а ты боялась… И даже юбка не помялась…       Припомнив скабрезность, как-то озвученную Долоховым в ходе застолья, за что он после долго и нудно виноватился, Кира опустила ресницы и вздохнула. Она не могла больше рисковать, ведь там, где Господь один раз попустил, подобного везения больше ждать не приходилось. Значит, теперь нужно было брать всё в собственные руки и никому, ни за что, никогда не доверять, особенно мужчинам. Всё сама.       За то время, что она молчала, бедная Наташа совсем извелась и, не выдержав давящей на уши тишины, лепечущим шёпотом окликнула:       – Ваш батюшка…       Подняв голову, Кира смерила служанку отстранённым взглядом и медленно покачала головой.       – Нет у меня никакого отца, - прошептала она, впиваясь ногтями в особенно глубокий порез на левой ладони, который Наташа ещё не успела залечить. – И никогда не было.

***

      Понимая, что справиться с бедой в одиночку у детей не получится, профессор Грэйволф принял единственно правильное решение и взял всё в собственные руки.       Набросав заявление на первом попавшемся обрывке пергамента и прямым текстом послав к чёрту Дамблдора, вздумавшего протестовать, он взял бессрочный отпуск и остался в Волчьей яме, чтобы теперь уже ничего не мешало ему лично кружить над Арвин, как орлу над раненным птенцом, выпавшим из гнезда. Аласер к тому времени вернулся в Великобританию – его служба не терпела проволочек, и профессор предоставил сыну довольно свободы, чтобы управлять собственным временем по усмотрению.       Оставшаяся в поместье Адриана старалась на глаза мужу не попадаться, но и на воды не уехала, нарушая годами складывавшуюся традицию, из чего можно было заключить, что состоянием единственной невестки она также обеспокоена, хоть и не подавала виду.       Генри, порученный заботам верной Габи, поначалу рвался к матери, но вскоре обречённо затих и теперь проводил время в игровой или на конюшне, под присмотром экономки и служанок осваивая тонкую науку чтения по слогам и встречаясь со старшими родственниками только в столовой трижды в день.       Всех визитёров и соболезнующих профессор принимал лично, скупо благодаря за проявленное сочувствие и тихо и бескомпромиссно отправляя восвояси сразу по истечении времени, предписанного этикетом гостевания. К Арвин он не допускал никого, даже Малкольма, который узнал о случившемся от Минервы и появился в Волчьей яме уже на следующий день, яростно требуя, чтобы его пустили к дочери.       Дэвина, слава Мерлину, не показывалась, даже открытки не прислала, чему профессор был несказанно рад. Они с Арвин не виделись уже много лет, и никто не мог бы сказать наверняка, чем обернётся подобная встреча матери и дочери. Малкольм же получил скупой отчёт о том, что его чадо находится в надёжных руках и в помощи не нуждается, и был лично профессором сопровождён до портала, на что очень обиделся, но возразить не посмел.       Профессору Грэйволфу на обиду старого друга было откровенно плевать. Сейчас для него существовала только Арвин и больше никого.       Сама она даже не подозревала, какой активной жизнью живёт дом за стенами её спальни – той, которую она занимала в Яме неизменно, ещё будучи ребёнком. Глядя, как свет на стене из серого становится лимонно-жёлтым, белым, а потом снова тускнеет, истончаясь, она лежала неподвижно, без единой мысли в голове, часто отказывалась от еды и не отвечала на вопросы, если их задавал кто-то, кроме профессора.       Иногда она задрёмывала, и тогда ей снились нескончаемые кошмары, в которых осклизлые руки тянулись к ней, вырастая из земли, жадными мерзкими пальцами карабкались вверх по бёдрам и вырывали с корнем то, что только готовилось прорасти. И окровавленная утроба корчилась и билась в монструозных ладонях, и Арвин просыпалась с тихим стоном, встречая очередной бесполезный день.       Так было и сегодня. Очнувшись спозаранку, она позволила тяжёлой голове перекатиться влево, упираясь затылком в слежавшуюся подушку, и долго смотрела в потолок, пока дверь спальни тихонько не открылась.       Негромко чеканя шаг по укрывавшему каменные плиты ковру, профессор подошёл к постели и, увидев, что Арвин не спит, осторожно присел на край.       – Привет, - окликнула она, глядя на него с усилием, словно окружающий мир, неяркий и мутноватый по краям, резал ей глаза.       – Здравствуй, девочка, - отозвался он, пройдясь грубоватой ладонью по её щеке. – Скоро принесут завтрак.       – Я не хочу, - привычно откликнулась она, и профессор столь же привычно настоял:       – Надо. Тебе нужны силы, если хочешь поправиться.       Арвин хотела было повторить, что не хочет ничего из предложенного, но вновь взглянула ему в лицо и осеклась, стыдливо вжавшись дрожащими лопатками в перину. Не видя себя саму со стороны, она с неудовольствием отметила, что он похудел ещё сильнее, чем обычно, заметила и укоренившиеся под глазами тени, и ей стало стыдно, что она вновь доставляет хлопоты, хотя меньше всего на свете желала быть обузой хоть для кого-то из родных… тем более, для него.       – Сегодня вторник? – уточнила она, и профессор с сожалением покачал головой, мягко исправив:       – Пятница. День немецкой кухни, - прибавил он с чуть приметной усмешкой просто потому, что разговоры о бытовой ерунде всегда ложились на кровоточащие раны целебной повязкой. Он прекрасно знал из личного опыта. – Жаль, что пива к завтраку не подают.       Со странной оттяжкой хлопнув ресницами, словно ей тяжело было поднимать веки, Арвин напомнила:       – Ты ведь не пьёшь пива, Гарри.       – Знаю. Мне просто нужен повод, чтобы поворчать, - признал он, на мгновение позволив пальцам запутаться в спадавшей ей на лоб прядке.       Она не увернулась и не отшатнулась, потому что едва ли была на это способна, но профессор не стал злоупотреблять предоставившейся возможностью и руку убрал, с трудом подавив разрывавший грудь короткий вздох.       – Поднимайся, - поторопил он и встал, чуть слышно шурша мантией. – Я скажу Габи, чтобы подавала одеваться.       Понадобилось ещё немало времени, чтобы уговорами и ультимативными требованиями заставить её выйти из спальни и дойти до зимнего сада – о том, чтобы спуститься в столовую, не могло идти и речи. Конечно, Влад не вводил никаких ограничений на базовую физическую активность, а даже рекомендовал прогулки и гимнастику в пределах разумного, но профессор решил, что нельзя требовать от Арвин всего и сразу, и лучше бы накрыть завтрак среди зарослей спатифиллума и жимолости, надеясь, что её это развлечёт.       Однако, не успели они свернуть в коридор, ведущий к саду, как в противоположном конце коридора раздался радостный вопль, разорвавший сонную тишину дома по шву.       Едва завидев мать, Генри стремглав бросился к ней, обхватив за колени, так что Арвин, и без того с великим трудом сохранявшая равновесие, опасно покачнулась и поспешила опереться на руку стоявшего рядом профессора.       – Мама, с тобой всё хорошо? – не переставал Генри тормошить мать, тараща совсем огромные от беспокойства глаза. – Ты поправилась? Тебе не больно?       Оглянувшись на невозмутимую Габриэллу, Арвин вновь опустила глаза на сына и впервые за долгое время слабо улыбнулась.       – Да, маленький, всё хорошо, - заверила она и провела ласкающей ладонью по макушке Генри, отметив, что его неплохо бы подстричь.       Она с удовольствием взяла бы его на руки, но побоялась, что не удержит живую тяжесть в бессильных подрагивающих ладонях, поэтому вынуждена была ограничиться тем, что за плечики притянула Генри к себе и слабо прижала, так что он зарылся лицом матери в подол и затих.       – Мама, ты поиграешь со мной? – с надеждой спросил он, и его голос звучал глухо сквозь складки ткани.       Понимая, что в присутствии ребёнка она быстро утомится и получит повод снова запереться у себя в комнате, больше напоминавшей пещеру отшельника, профессор Грэйволф ответил раньше, чем она успела сориентироваться:       – Твоя мать сегодня будет занята, Генри, но вечером вы с ней снова увидитесь.       Судя по тому, как упрямо вытянулось личико Генри, он хотел протестовать, но услышал обещание и тут же повернулся к Арвин, с надеждой окликнув:       – Это правда, мама? Мы увидимся снова?       – Конечно, милый, - подтвердила она и повторила: – Вечером, как и сказал дедушка.       Не планируя потратить на нежности всё утро, профессор дал знак Габриэлле, и она с пониманием кивнула, тут же склонившись к Генри.       – Маме пора завтракать, мой милый, - напомнила она, ненавязчиво отстраняя мальчика от Арвин. – А тебя ждут Афина и Гадес.       Чутко среагировав на имела любимых лошадей, Генри вздохнул совсем как взрослый, но всё же покорно позволил себя увести, а профессор с невесткой направились в зимний сад, где уже сервировали стол на двоих.       Заняв место в плетёном кресле и откинувшись на подушки, Арвин огляделась, словно не была здесь целую вечность, и спросила:       – Где Адриана?       – Она ест отдельно, - ответил профессор, благодарно кивнув Марте, которая поставила перед ним чашку кофе и пепельницу. – Вбила себе в голову какой-то идеальный распорядок дня и с фанатизмом ему следует.       Он говорил с чуть слышным пренебрежением, но Арвин не придала этому значения, уткнувшись взглядом в тарелку, стоявшую перед ней.       – Я не хочу рыбу.       – Чего же ты хочешь? – уточнил профессор и тут же принялся перечислять: – Мяса? Птицы? Фруктов? Может, сладостей? Август обещал сегодня испечь вишнёвый штрудель, - припомнил он содержание утреннего отчёта Габриэллы, но Арвин лишь посмотрела на него с выражением обиженного ребёнка и повторила:       – Я не голодна. Я устала и хочу спать.       Чуть приметно сдвинув брови, так что шрамы на лбу исказились причудливой вязью, Грэйволф предупредил:       – Если не хочешь, чтобы я кормил тебя под Империусом, тебе лучше поесть самостоятельно.       Понимая, что это не пустая угроза, Арвин промолчала, глядя в сторону и жалея, что не ушла вместе с Генри, а он продолжал, словно не замечая того, как стремительно портится её настроение:       – В спальню ты вернёшься не раньше, чем после обеда. Дай прислуге хоть немного времени, чтобы навести там порядок.       Такое требование звучало разумно, и Арвин не решилась протестовать в открытую. Взявшись за вилку, она для вида ковырнула изящный завиток картофельного пюре, поднесла к носу, понюхала, но так и не притронулась. Понимая, что профессор наблюдает за ней и кофе в его чашке давно остыл, она окликнула:       – Чем я буду занята?       В её голосе не было особой заинтересованности, но всё же профессор выждал паузу, прежде чем ответить:       – Мне потребуется твоя помощь внизу.       Негромко звякнув, вилка упала в тарелку, и Арвин воззрилась на него с таким недоумением, словно услышала верно, но только не могла поверить собственным ушам.       – Внизу? – эхом повторила она, и профессор Грэйволф спокойно подтвердил:       – Именно. Не делай вид, будто ты не поняла меня, милая.       Опустив руки на колени и с горьким удовольствием отметив, что у неё дрожат пальцы, Арвин надолго замолчала, перебирая в голове всё, что произошло за последние полгода, и, наконец, нерешительно напомнила:       – Аласера это оскорбит.       – Да, если он узнает, - согласился он, задумчиво почёсывая подбородок. – Так что в наших же интересах держать рот на замке. Ты так не считаешь? И потом, в секционной тебе делать нечего, - прибавил он, немного погодя, и объяснил, когда Арвин недоумённо хлопнула ресницами с почти слышимым хрустом: – Поможешь мне в кладовой, и хватит на сегодня.       – В какой ещё кладовой?       Невольно ей на ум пришло громадное помещение рядом с кухней, где хранились припасы, но он, конечно, имел в виду не это.       Она знала, что в подвале поместья профессор оборудовал себе комнаты для работы и отдыха, куда не допускался никто и никогда, кроме самого хозяина Волчьей ямы. Чем он там занимался, одному Мерлину известно, но Арвин не решилась бы заглянуть за плотно подогнанную дубовую дверь даже под страхом казни, потому что гнев Гарри Грэйволфа был для неё куда страшнее смерти. А теперь он сам приглашал её туда, на ту сторону, и она не могла в это поверить, испытывая одновременно благоговение и ужас.       – Когда мы пойдём? – произнесла она, не сумев сдержать порыва, и профессор улыбнулся, весьма довольный подобным откликом:       – Когда ты поешь. Всё по порядку, девочка.       Это было честное условие, и Арвин, подцепив на вилку, медленно отправила в рот кусок золотистой форели.       Ей удалось прикончить половину того, что было на тарелке, но профессор и этим остался вполне доволен и, держа данное слово, отвёл её на первый этаж, где у подножия широкой лестницы притаилась та самая дверь – неприметная и всегда накрепко запертая.       За ней оказались ещё две двери и винтовая лестница, уводящая вниз – туда они и направились. Профессор спускался первым, то и дело оглядываясь и попутно зажигая свет, а Арвин осторожно ступала следом, опасаясь в полумраке сверзиться с узких кованых ступеней. Однако не прошло и минуты, как они достигли подножия лестницы, и, открыв очередную дверь, на этот раз не запертую, профессор пропустил её вперёд.       Сделав единственный шаг через порог, Арвин обомлела.       Вдоль трёх стен, от пола до потолка, тянулись полки с ингредиентами, заключёнными в банки, шкатулки, ящики и корзины, поражая не только обильностью, но и разнообразием. Подойдя к полкам справа и засветив палочку, чтобы было лучше видно, Арвин пригляделась к этикеткам, заботливо наклеенным хозяйской рукой, и медленно пошла вдоль полок, изучая ассортимент и тихо восторгаясь, поскольку такого изобилия она не видела ещё ни в одной больнице или зельеварне, даже частной.       – Гарри, здесь ингредиентов на миллионы, - пробормотала она, даже не пытаясь скрыть собственного изумления, и профессор пожал плечами, наблюдая за ней с нескрываемым удовольствием:       – Я знаю. У каждого мужчины должно быть дорогостоящее безобидное хобби, - напомнил он, - иначе жизнь его будет скучна и бессмысленна.       – Твоё нельзя назвать безобидным, - возразила она, обернувшись поверх плеча, и он ухмыльнулся:       – Разве кто-то пострадал? Мне казалось, что наоборот, но ты, конечно, можешь не согласиться.       На этот раз она не стала спорить, вместо этого продолжив осмотр.       – А что в секционной, о которой ты говорил? – спросила она, и профессор Грэйволф усмехнулся:       – Любопытство кошку сгубило, - но всё же пообещал: – Покажу, если будешь себя хорошо вести. Но только не сегодня.       Она как не слышала, голодными глазами вперившись в содержимое одной из полок, и профессор, выглянув из-за её плеча, понял, что его план сработал.       Для Арвин окружающий мир вместе с лабораторией и кладовой, дрогнув, исчез в липком мареве, так что осталась только одна банка – вытянутая, с круглым дном, вместимостью не больше пяти унций, но и этого было довольно, чтобы земля ушла у неё из-под ног.       На одно безумное мгновение – короче секунды, быстрее вдоха – ей показалось, что он тот самый, но это просто не могло быть так. Это было бы слишком даже для него.       – Влад принёс, - глухо прокомментировал профессор, с напряжённым вниманием наблюдая за её конвульсивно вздрагивающей спиной под тонким домашним платьем. – Понятия не имею, где он его взял, но для изучения такой материал бесценен.       Она медленно кивнула, не сводя глаз с банки, с омерзительной ясностью и свежестью ума думая о том, что он точно такой же, как был у неё. Не больше пяти дюймов, но уже так похожий на человека, разве что полупрозрачный, с отчётливо проступающими под кожей-плёночкой синеватыми кровеносными сосудами.       Липкой спиной ощущая присутствие профессора, она окликнула, не узнав собственного голоса:       – Как думаешь, у него уже была душа?       Он не знал, что она имела в виду – препарат в банке, надёжно заспиртованный, или того ребёнка, которого потеряла, но это было и не важно. Ей нужен был шок, почти такой же сильный, как боль утраты. Он был уверен, что иными методами не получится вывести её из анабиоза, в который она потихоньку погружалась последние недели – и не прогадал.       Она что-то прошептала, неловко взмахнув рукой, словно хотела снять банку с полки, но передумала, и он всем телом подался вперёд, обходя её и становясь лицом к лицу, закрывая её от препарата и воспоминаний, которые он принёс с собой.       – Это я виновата, - повторила она, глядя на него, но словно не видя, и палочка в её руке погасла. – Я не хотела этого ребёнка, и теперь его нет.       – Это не так, - возразил профессор, схватив её за плечи и как следует сдавив тонкие кости, таким немудрёным образом поддерживая связь с ускользающей реальностью. – В твоих силах было сделать всё, чтобы он не родился, но ты оставила его жить.       – Нет, Гарри… Это всё моя вина. Это я виновата, я!..       Выкрикнув это ему в лицо, она дрогнула искривившимся ртом, всхлипнула раз-другой, а после бросилась ему на шею и разрыдалась как дитя. Уткнувшись лицом ему в воротник, она задыхалась, давилась и хрипела, но она плакала – Мерлин всемогущий, плакала! Ей было легче.       Стыдясь того, что причинил ей необходимую боль, профессор Грэйволф постарался увести её – прочь, как можно дальше от этого страшного подвала, – но в результате не смог сдвинуться с места и только крепче обнял её, закрывая руками. В холодном полумраке, разрываемом лишь тусклым светом светильника под самым потолком, её горе казалось огромным, неискупимым, но вина была ещё больше, и он не понимал, что нужно сделать или сказать, чтобы ей стало хоть чуточку легче. Но было то, что она обязана была знать, и, быть может, сейчас было самое время признаться, если только он окажется способен, если только сумеет докричаться до неё.       – Ты будешь жить, слышишь? – прошептал он ей в волосы, совсем как тогда, после их первого и единственного поцелуя. – Я не отпущу тебя.