Сезон охоты: Шёпот в темноте

      До Рождества оставалось полторы недели, когда Сириус получил очередное приглашение на ужин к Поттерам. Вообще-то его ждали в Годриковой Лощине каждый день, причём не только к ужину, но и к завтраку, к обеду и даже посреди ночи, но на этот раз Джеймс как-то слишком явно пытался затащить его к родителям и, припёртый к стенке, наконец сдался, сообщив:       – Па хочет поговорить с тобой. Понятия не имею, что ему понадобилось… Да честно! – возмущённо выпалил он, стоило Сириусу недоверчиво прищуриться. – Просто они с мамой дали мне задание любыми средствами доставить тебя к ужину, если ты вдруг будешь увиливать. Может, что-то случилось?       – Разве ты бы не знал? – переспросил Сириус, пытаясь его успокоить, и Джеймс тоскливо поскрёб пятернёй в затылке.       – Я уже ни в чём не уверен, Бродяга, - признался он, непривычно тяжело вздохнув. – Такое чувство, словно все вокруг сошли с ума, и я вместе с ними!       – У меня такое постоянно, - мрачно пошутил он, похлопав друга по спине, но к ужину всё же собирался со смешанными чувствами, чего никогда не бывало прежде.       Самым вероятным развитием событий было то, согласно которому Поттеры, находясь на грани отчаяния, просили бы его отговорить Джеймса от свадьбы, и Сириус просто не представлял, как ему быть в таком случае. Само желание друга взять в жёны Эванс он рассматривал с горькой иронией, не более, до сих пор не воспринимая происходящее всерьёз. Он не размышлял об этом постоянно, но нередко ему приходило на ум, что со стороны всё кажется лишь детской забавой вроде того, как дети в песочнице играют в семью, назначая мужем и женой то одну парочку, то другую, а остальных безоговорочно определяя молодожёнам в дети.       Но теперь, если судить по реакции обеспокоенных родителей, всё было взаправду, и от этого Сириусу постоянно было смешно. Ну как можно представить, чтобы у Сохатого и его зазнобы родились дети? Что, настоящие мальчики и девочки? В самом деле?       Усмехнувшись, он натянул чистую футболку и, проведя вдоль тела палочкой, устранил грубые заломы на ткани. Ему самому было теперь по большей части наплевать, как он выглядит, потому и волосы коротко подстриг – просто надоело каждое утро возиться с никак не ложащимися в нужном порядке прядями. Но появиться перед Дореей и Карлусом в мятой или испачканной одежде было бы очень грубо, вот и приходилось пристально смотреть на себя со стороны, подмечая крохотные огрехи и тут же их исправляя.       К назначенному времени он вместе с Джеймсом появился на пороге дома и, убедившись, что помощь на кухне и в столовой не требуется, по приглашению отправился в кабинет Карлуса, находившийся тут же, на первом этаже, окнами на заснеженный сад.       – Проходи, - пригласил мистер Поттер, сидевший в кресле у окна, и Сириус, опустившись на свободное место напротив, без долгих предисловий напомнил:       – Джимми сказал, ты хотел поговорить.       Налив и гостю и себе янтарной жидкости из причудливо огранённой бутылки, Карлус протянул Сириусу бокал, и тот, прежде чем отпить, принюхался. Виски, причём довольно неплохой.       Пригубив и немного покатав на языке терпкий напиток, он оценил:       – Неплохо. Это аперитив перед ужином или перед долгим неприятным разговором?       – Едва ли он станет неприятным, - успокоил мистер Поттер и предупредил, развеивая любые сомнения: – Просто хотел побеседовать с тобой и узнать, каковы твои планы на жизнь.       Такой выбор темы показался Сириусу необычным, на что он и указал, задав очередной вопрос:       – Что не так с моими планами?       Чуть приметно усмехнувшись, так что в уголке губ залегла и тут же скрылась морщинка-завиток, мистер Поттер напомнил:       – Только то, что мне о них не известно. С выпускного прошло уже полгода, а ты до сих пор там же, где и был. Не подумай, что я лезу не в своё дело, - прибавил он, чуть склонив голову, - но мне было бы гораздо спокойнее, если бы я знал, что ты уже что-то наметил для себя.       Такое беспокойство было очень трогательным, и Сириус, сделав ещё глоток из бокала, поблагодарил:       – Спасибо, - но всё же не сдержался и выразил собственные подозрения в самой доходчивой форме: – Тебя попросила Дорея?       Мистер Поттер покачал головой.       – Нет. Это была моя инициатива, но я знаю, что она тоже беспокоится. В этом и есть преимущество брака, - прибавил он с чуть задумчивой усмешкой. – После стольких лет бок о бок нам уже нет никакой нужды договариваться. Многие вещи кажутся очевидными. И потом, мне было бы горько знать, что я не предложил помощь, когда ты в ней искренне нуждался.       – Ну, пока я, вроде бы, не нуждаюсь, - заметил Сириус, забросив ногу на ногу и сплетя пальцы вокруг прохладного стекла.       Он старался говорить очень осторожно, с толком подбирая слова, потому что меньше всего на свете он хотел бы нанести Карлусу непоправимую обиду. Их отношения никогда не были такими близкими, как с Дореей или Джеймсом, но всё же, когда он несколько лет назад появился в их доме посреди ночи, вымокший насквозь и продрогший как бродячая псина, именно мистер Поттер запретил приставать к беглецу с расспросами, а просто молча впустил его в дом, дав всё необходимое и хоть немного времени, чтобы прийти в себя. Сириус понимал, что этот долг он не искупит уже никогда, но Карлус вёл себя так, словно и не было никакого долга.       Откинувшись на спинку кресла, Сириус посмотрел на скованную льдом реку по ту сторону живой изгороди и подумал, что Карлус ему вообще нравится и всегда нравился. Иной раз сложно было понять, что у него на уме, но то, с какой спокойной гордостью он держался даже во время самых суровых житейских бурь, невольно вызывало восхищение. Когда был помладше, Сириус нет-нет, но мечтал о том, что вырастет и сам будет похож на мистера Поттера, но теперь уже вряд ли получится. Не тот темперамент, да и воспитание подкачало.       Предоставив ему довольно времени, чтобы подумать, Карлус ненавязчиво продолжил:       – Вопросы о семье и браке мы пока поднимать не будем, потому что это твоё личное дело, но вот насчёт работы лучше бы задуматься. Дело не в деньгах, - прибавил он, когда Сириус скептически поднял бровь и окинул его косым взглядом. – Просто человек, ничем не занятый, склонен творить несусветную дичь, а мне бы не хотелось, чтобы твоё имя красовалось в сводках криминальной хроники.       – Ты что, настолько во мне не уверен? – уточнил он тоном, который больше всего походил на оскорблённый, и мистер Поттер в ответ слегка насмешливо пожал плечами:       – Почему же? Уверен, - заверил он и даже кивнул в такт собственным словам. – Именно поэтому и предпочитаю предупредить возможные неприятности.       Сириус ничего не ответил, поскольку Карлус своими безобидными остротами попал в самую точку. Оставалось только надеяться, что он рассуждал чисто гипотетически, понятия не имея, во что Сириуса уже угораздило ввязаться и куда он медленно, но верно затаскивал Джеймса.       – Этому тебя в армии научили? – догадался он, и мистер Поттер подтвердил:       – Да, и мне очень жаль, что для тебя подобный вариант труднореализуем. Тебе бы на пользу пошло немного дисциплины.       С этим Сириус спорить не стал, потому что глупо было отрицать очевидное.       В принципе он не имел ничего против того, чтобы найти работу. Обилие свободного времени угнетало, потому что, стоило ему остаться в одиночестве и хотя бы в относительной тишине квартиры на Уайтхолл, в голову тут же начинали лезть самые разные мысли, подчас очень и очень неправильные. Разумеется, сводить счёты с жизнью он пока не собирался, но вот ввязаться в какую-нибудь заварушку просто так, от скуки – на это Сириус был способен, так что опасения Поттеров можно было понять.       Прикинув про себя, что незачем откладывать в долгий ящик, он сел поудобнее и объявил:       – Я буду мракоборцем.       – Почему?       Сириус задумался. Он никогда не смог бы описать Карлусу ту сложную цепочку логических выводов и разрозненных шаблонов, которые месяцами пластовались у него в голове, но служба в Управлении мракоборцев казалась ему теперь едва ли не единственным приемлемым вариантом. Если уж он подался в Орден, рискуя жизнью, то почему бы не удвоить ставки и не продолжить рисковать, но уже за скромную плату от государства?       Конечно, деньги интересовали его в последнюю очередь, но всё же отступаться от принятого решения он был не намерен, и мистер Поттер, должно быть, это понял, потому что не стал наседать с уточняющими вопросами и чуть склонил голову, ответив:       – Хорошо. Я поговорю со Скримджером. Быть может, ты ещё успеешь сдать вступительные экзамены в январе, - выразил он надежду, и Сириус, который только-только собирался залпом допить то, что ещё оставалось в бокале, остановился на середине движения, скосил глаза на Карлуса, после чего всё-таки выпил.       – Ты ведь уже наводил справки в Управлении, верно? – уточнил он, на мгновение прижав кулак к губам, потому что виски всё же оказался крепковат. – Откуда ты узнал?       Карлус в ответ скромно пожал плечами, но отпираться не стал:       – Я просто предусмотрел некоторые возможные варианты. Твоя служба в Управлении показалась мне весьма вероятной.       Глядя на него, Сириус отчего-то почувствовал горечь, которую нельзя было списать на послевкусие от элитного алкоголя.       Всё то время, что они разговаривали, беззлобно подшучивая и ловко обходя неудобные темы, он не мог отделаться от совершенно мерзкого ощущения неправильности происходящего. Нет, Карлус его не обидел и не оскорбил, вот только Сириус был твёрдо уверен, что такие беседы должен был проводить с ним не чужой мужчина, пусть и бесконечно милый и по-своему заботливый, а родной отец. Напрасные чаяния – Орион Блэк даже не писал ему, тогда как письма от матери, оставаясь безответными, по-прежнему приходили с завидной регулярностью, находя его подчас в самых отдалённых уголках Великобритании. Хотя, признал он с кривой усмешкой, она бы и за границу дописалась.       Выждав из приличия пару тихих минут, Карлус окликнул:       – Я могу считать, что мы договорились?       Сириус кивнул, поскольку терять ему было нечего. В конце концов, он шёл не в рабы на галерах и на любом из этапов мог отказаться и всё отменить. И потом, подумал он с внезапной тоской, никто ещё не гарантировал, что он сдаст экзамены с первой попытки, хотя до сих пор, в школе, ему везло даже на самых капризных предметах вроде древних рун. Получил ведь он как-то диплом Ж.А.Б.А. на все «превосходно».       Вполне довольный подобным откликом, мистер Поттер отставил едва ополовиненный бокал и поднялся на ноги, поманив:       – Ну, пойдём. Хочу тебе кое-что показать.       Последовав за ним, Сириус был уверен, что они направляются в столовую или гостиную, но Карлус, на длинных ногах прошагав по коридору, внезапно открыл неприметную дверцу в торцевом конце, ведущую, как Сириус прекрасно знал, в сарай для мётел.       Строго говоря, это и не сарай был, а некое подобие магловского гаража при доме, соединённое с ним узким коридором и полутёмной лестницей в три ступеньки. Помещение было приземистым, но довольно просторным, так что при желании здесь можно было не только хранить мётлы и весь необходимый инвентарь для чистки и полировки, но и проводить мелкие ремонтные работы, не требующие применения заклинаний.       Карлус зажёг свет, и Сириус понял, что сегодня в сарайчике будет тесновато. Большую часть пространства занимал самый настоящий мотоцикл, матово поблёскивавший металлическими деталями и кожаным сидением.       – До Рождества ещё достаточно времени, - с удовольствием ухмыльнулся старший Поттер, пристально наблюдая за реакцией Сириуса, который от удивления так и замер на верхней ступеньке, - но я решил, что спрятать такого монстра будет непросто даже под чарами.       Поняв, что таращится на диво уже не первую минуту, тот всё же спустился до самого низа и, остановившись плечом к плечу с Карлусом, с восторгом протянул:       – Мать моя волшебница… Где ты его достал?       – Иногда это бывает чересчур просто, - хмыкнул он и на раскрытой ладони протянул Сириусу брелок с ключами. – Он твой.       Сириус недоверчиво сощурил глаза, не спеша забирать неожиданный подарок.       – С чего такая щедрость? – уточнил он, и Карлус похлопал его по плечу, неожиданно серьёзно напомнив:       – То, что я не твой крёстный отец, Сириус, вовсе не означает, что я не считаю тебя сыном.       Взглянув на него, он ничего не ответил, но всё же не совладал с порывом благодарности, захватившей всё его нутро и, протянув руки, крепко обнял Карлуса, так что тот едва не покачнулся от силы объятий, но всё же без сомнений обнял Сириуса в ответ.       Поначалу присутствие в их доме этого чужого ершистого мальчишки воспринималось как что-то временное, вынужденная помощь дальнему родственнику, не более. Но с течением лет Карлус до определённой степени привык, что Сириус всегда здесь, и рассматривал его как часть их семьи – столь же неотъемлемую, как Джеймс и Дорея. Оказалось, что по нему тоже можно было скучать, и иногда, на службе или в отъезде, если они с женой позволяли себе отпуск за пределами страны, он частенько задумывался о том, как обстоят дела у того, кто был в их доме на правах родного сына.       – Ну, идём, - поторопил он, с сожалением отпуская Сириуса, и предупредил, строго указав пальцем: – Но если ты думаешь, что я позволю тебе сесть на него без прав, то ты меня плохо знаешь.       – Предъявлю в лучшем виде, - пообещал он, старательно моргая, чтобы нелепая щекотка в глазах, наконец, улеглась.

***

      Наблюдая за тем, как Оливер и Мэрион наряжают нижний ярус установленной в гостиной ёлки, Марлин поднесла Терри поближе и ласково указала:       – Смотри, золотце… Ой, какая ёлка! Какая красавица!       Чутко отреагировав не на смысл фразы, а на саму напевную интонацию материнского голоса, Антарес откликнулся одобрительным «г-г-г-г-г» и взмахнул ручкой, но так и не сумел дотянуться до ближайшей к нему веточки.       Проходившая мимо гостиной миссис МакКиннон, с великим трудом удерживая в руках блюдо с запечённым гусем, походя окинула взглядом творящееся в комнате безобразие и предупредила:       – Осторожнее, а то уколется!       – Не уколется, - с улыбкой откликнулась Марлин, не сводя глаз с сына, и, ловко перехватив его, свободной рукой быстро подтянула сползшую с крохотной ступни пинетку.       Материнство не было сплошным праздником, да и не могло им быть, даже если ты волшебница, но Марлин казалось, что она неплохо справляется. Проводя дни и ночи подле сына, она чувствовала, что просто не может оторваться от него, отпустить крохотное горячее тельце, расцепить пальчики, которыми он до боли впивался ей в шею. Когда Терри впервые осознанно зафиксировал взгляд на её лице, тараща голубые с восхитительными серебряными прожилками глазёнки, она разрыдалась от счастья. Кроме её золотого мальчика ей не нужен был никто.       Но окружающий мир всё равно так и норовил вторгнуться в их уютное тесное гнёздышко, и помешать этому было невозможно, как она ни пыталась.       Выдержки матери хватило на две недели, но в середине ноября она всё же появилась в доме Дилана с ультимативным требованием предоставить ей вертихвостку-дочь и, так уж и быть, внука. Поначалу Марлин противилась, лелея собственную обиду, и в том же тоне заявила, что и сама справится с сыном и в помощниках и няньках не нуждается. Но в конце концов она сдалась под напором отца и Дилана и согласилась не только встретиться с матерью, но и допустить её к сыну, в глубине души опасаясь, как бы та из злобы ничего не сделала Терри.       В тот раз всё прошло благополучно, и всё же, когда отец предложил ей вернуться в родительский дом, Марлин наотрез отказалась. И дело было даже не в том, что она не могла даже представить, каково будет снова жить под одной крышей с матерью. Просто Марлин, единожды разработав для себя план действий, решила твёрдо следовать ему столько, насколько хватит её сил, а уж в случае чего хвататься за запасные варианты.       Пока всё складывалось неплохо. Ещё до родов она по рекомендации Берти устроилась в «Гринготтс» и теперь была обеспечена удалённой работой, причём справлялась настолько хорошо, что испытательный срок ей сократили вдвое, практически сразу начав платить звонкими монетами. Она понимала, что пока её банковский счёт пополняет не полноводная река, а тоненький ручеёк, но для начала и этого было довольно. Зато она могла проводить достаточно времени с сыном, а об ином и мечтать было нельзя.       Между тем миссис МакКиннон, недовольная столь дерзким ответом, обернулась к кухне и воскликнула, взывая к общественной морали:       – Нет, ну ты посмотри на неё… Вот всё наперекор, только бы матери досадить! Деймос, ты слышал, что она сказала?       – Слышал-слышал, - откликнулся невидимый отсюда мистер МакКиннон, с неудовольствием крякнув. – Что там с гусем, Далила?       Однако миссис МакКиннон не спешила так просто уходить, даже несмотря на то, что ей явно было тяжело и неудобно, и продолжала возмущаться, стоя в дверях.       – Вот Элси меня слушала, - настаивала она, подбородком указав на сидевшую тут же на ковре невестку. – Всё делала, как скажу, и вот – посмотри на Тейлора!       По инерции оглянувшись туда, где возился с кубиками племянник, Марлин ласково улыбнулась и скорчила Тейлору рожицу, так что мальчик тут же залился звонким колокольчиковым смехом.       – И хорошо, что слушала, - пробормотала она, бережно качая Терри из стороны в сторону. – А мы и сами с усами… Верно, золотце?       Терри ей, конечно, не ответил, вместо этого надув крохотный прозрачный пузырёк слюны, и Марлин, запястьем с величайшей осторожностью утерев сыну губы, отвернулась от матери, полагая разговор законченным.       Конечно, миссис МакКиннон ошибалась. Марлин бы и в голову не пришло действовать матери назло, хотя бы потому что она не давала себе довольно труда, чтобы задуматься о мнении окружающих. По большей части она действовала интуитивно, но всё же была твёрдо уверена, что лучше знает, что будет хорошо для Терри. Он и вправду рос спокойным, хорошо ел и спал, а про такой кошмар молодой матери, как колики, они и не слышали. Регулярно обследовавшая его целительница мисс Чёрч, молоденькая и румяная, только тихо восторгалась и повторяла, что такого хорошенького и здоровенького мальчишки давно уже не видела. Суеверно постучав по деревянной стенке кроватки, Марлин всё же готова была с ней согласиться.       Потому материнские советы она воспринимала не в штыки, но с самым скучающим выражением лица, чего миссис МакКиннон, от природы излишне деятельная и поистине всеведущая в вопросах хозяйства и материнства, вынести просто не могла.       Она всё же удалилась, поскольку поднос с каждой минутой становился всё тяжелее, но вскоре вернулась опять и теперь, сложив руки на животе, наблюдала, как Марлин показывает Терри красный новогодний шарик.       – Что ты его к рукам-то приучаешь, - попеняла она, подходя ближе. – Потом ведь не уложишь, будет вопить!       Она протянула руки, словно намеревалась прямо сейчас показать старшей дочери, как следует удерживать ребёнка, но Марлин, до этого казавшаяся блаженно-расслабленной, внезапно шагнула назад, уперевшись голенями в низкий диван, и отрывисто предупредила:       – Не надо.       Она сама не могла объяснить, почему реагировала именно так, но, должно быть, что-то такое было в её лице, что заставило миссис МакКиннон не просто отступить – затормозить на полном ходу, как останавливается породистая скаковая лошадь, бороздя копытами ковры и деревянные половицы.       Почувствовав, что обстановка в гостиной неумолимо накаляется, внутрь заглянул Дилан и, мельком оценив расстановку сил, устало окликнул:       – Мам, да оставь ты её! Что она, не знает, как с ребёнком управляться?       – Да откуда бы ей знать! – с нескрываемым раздражением откликнулась миссис МакКиннон. – Он ведь первый у неё!       Марлин, которая, намаявшись в схватках, была уверена, что Терри останется её единственным ребёнком, не успела возразить, потому что в этот самый момент среди младших возникла невнятная сутолока и возня.       – А я тебе говорю, это самая-самая яркая звезда! – настаивала Мэрион, указывая пальцем на увенчавшую ёлку золотую звезду, и только что ножкой не топала на брата, который из вредности продолжал дразниться:       – А вот и нет! Говорю тебе, что есть и поярче!       – Нет, нету! Не бывает!       – А я говорю, есть!       Обычно разнять их ничего не стоило, но тут Оливер решил прибегнуть к последнему имевшемуся козырю и достал палочку, так что Мэрион, которая страстно мечтала колдовать, но пока ещё не имела на это права, закономерно ударилась в обиженный рёв.       Чувствуя, что Терри вот-вот раскричится и уже начал предупреждающе икать, Марлин поспешила унести его, едва разминувшись в дверях с Диланом, который проводил сестру сочувственным взглядом.       Она отвыкла от их шумной семьи, глупо было это скрывать. Поднимаясь по ступеням в свою бывшую комнату, где ей предстояло остаться на все праздники, она не могла дождаться того момента, когда будут отправлены все родственные обязанности и можно будет, наконец, посидеть хоть немного в молчании, глядя, как солнце медленно совершает путь по небу, в конце концов уступая место рогатому месяцу. На небе и сейчас горели звёзды, и Марлин, стоя у окна, чутьём выбрала самую яркую из них.       Зарывшись губами в хохолок волос у сына на макушке и тонко чувствуя окутывавший её запах младенца, она смотрела на небесное светило и не могла найти для него иного имени, кроме самого дорогого – того, которое она с самых родов не отваживалась произносить вслух.       – Раз, два, три, Сириус, гори... – прошептала она и бережно прижалась губами к щёчке Терри, который в ответ радостно агукнул и затих.       Уже поздно ночью, уложив Терри и приняв душ, она снова подошла к окну, задумчиво проводя гребнем по расплетённым волосам. Небо заволокло тучами, вот-вот должен был пойти снег, поэтому звёзд больше не было видно, и Марлин, упершись ладонями в подоконник, лениво и сонно осмотрела спящую улицу.       Стояла глубокая ночь, и не было видно даже редких прохожих, но внезапно ей почудилось какое-то движение у самой дороги. Побоявшись выстудить комнату, она не стала открывать окно, а только приподнялась на носочках босых ног, почти прижимаясь к холодному стеклу кончиком носа.       Щурясь от напряжения, она вдруг тихо ахнула, отшатнувшись от стекла, но почти тут же вновь припала к нему, протирая заледеневшими ладонями, а после опрометью бросилась прочь из комнаты.       Перебирая ногами вниз по ступеням, она не могла унять гулко колотящееся сердце, которое грозило вот-вот пробить рёбра, выпасть к её ногам и запрыгать по полу, обгоняя хозяйку, давно утратившую власть над глупым комком плоти.       Она вырвалась из дома, чуть не снеся дверь, и застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       Это оказалась обычная дворняга, с белой грудкой и рыжеватыми подпалинами на тощих лапах, которых Марлин просто не разглядела с высоты. Припав на лапы, напуганная внезапным появлением человека, она прижала уши, принюхалась и, не обнаружив для себя ничего привлекательного, повернулась и затрусила прочь по заснеженному тротуару, оставляя в насте смазанные следы. Просто голодная псина, не побоявшаяся приблизиться к людскому жилью.       Покачнувшись, Марлин судорожной ладонью нашарила перила крыльца позади себя и, схватившись за перекладину обеими ладонями, медленно опустилась на верхнюю ступеньку. Под рёбрами отчаянно клокотало, но она не могла выдавить из себя ни слезинки, отчаянно распахнутыми глазами глядя в темноту за границей уличного фонаря, в которой давно исчезла собака.

***

      Вернуть Арвин в Хогвартс удалось лишь путём заключения бесчеловечной по своим условиям сделки.       Аласер был твёрдо уверен, что перемещение между континентами не способствует укреплению здоровья его жены, а потому, желая удержать её в Волчьей яме хотя бы на время, поставил, как он думал, невыполнимое условие.       В начале будущего семьдесят седьмого года Генри исполнялось пять лет, а это буквально означало, что занятые своими проблемами взрослые чуть было не просохатили все сроки касательно того, где, как и чему будет учиться пока что единственный наследник их едва ли благородного семейства.       Профессор, разумеется, настаивал на Хогвартсе, чтобы внук был под постоянным присмотром, потому что хорошее образование – это всё-таки британское образование, и спор на этом можно закончить. Аласер со своей стороны настаивал на том, что учиться его сыну следует именно в Дурмстранге, ведь он сам там учился и всем смертям назло умудрился вырасти достойным и не лишённым талантов волшебником. На это профессор возражал, что дурмстрангские педагоги тут не при чём, и достойным и талантливым Аласер вырос исключительно благодаря собственной наследственности. К слову приходилось также упоминание о том, что одним из основателей Хогвартса был их общий предок, в честь которого был назван аж целый факультет. На это Аласер справедливо замечал, что их предок в конце концов сбежал из этого Мерлином забытого места, пожелав ему напоследок гореть синим пламенем вместе со всеми грязнокровками, и на это профессору возразить оказалось нечего.       Обе миссис Грэйволф и Габи, в глубине души ратовавшие за домашнее обучение, в спор мужчин не вмешивались и благоразумно молчали.       Теперь Генри точно поступал учиться в Дурмстранг, но Аласер и на этом не успокоился и решил устроить жизнь сына по всем фронтам хотя бы на смехотворно короткий период в пятнадцать-двадцать лет.       При помощи старшей миссис Грэйволф, состоявшей в переписке, кажется, со всеми благородными дамами континентальной и островной Европы, удалось выяснить, что чуть больше года назад у Бэрков, ныне обретавшихся во Франции, родилась дочь – чудесная здоровая малышка, которую назвали Анной. Что вырастет из девочки, пока было не очень понятно в силу малого возраста, но госпожа Адриана взяла на себя обязательство за крошкой понаблюдать, чтобы в случае чего успеть в числе первых заключить обязательство о помолвке. То, что прежде их семья уже роднилась с Бэрками, решительно никого не смутило, а скорее наоборот, показалось добрым знаком, так что, при отсутствии непредвиденных происшествий, вопрос с женитьбой Генри казался решённым.       Аласер был почти на сто процентов уверен, что на каком-то из этапов обсуждения жена взбрыкнёт и заявит со всегдашней горячностью, что не отдаст сына ни в Дурмстранг, ни Бэркам, но горько просчитался. Арвин согласилась на всё.       В итоге сговорились на том, что Генри пока остаётся в Яме со старшей миссис Грэйволф и Габи в качестве няньки, а также с полным штатом прислуги, чтобы потихоньку готовиться к поступлению в школу и учить как следует немецкий язык, а Арвин и Аласер возвращаются в Шотландию и устраиваются в Хогсмиде, как и было полгода назад.       Обустроившись в замке, Арвин, как и прежде, принялась помогать мадам Помфри в Больничном крыле. И, хотя она взвалила на себя большую часть забот о маленьких пациентах, особенно охотно возясь со студентами младших курсов, исподволь наблюдавший за ней профессор ясно видел, что что-то в ней надломилось после перенесённых невзгод. Что-то было не в порядке внутри самой Арвин и, пусть она улыбалась и шутила, быстро перемещаясь по школе с этажа на этаж и порхая по вверенной территории как настоящая лесная фея, он был почти уверен, что это напускное и, стоит ей остаться одной, отступившая было тоска будет тут как тут.       Именно поэтому профессор Грэйволф старался ни на минуту ни оставлять её, не давал сидеть без дела даже тогда, когда она сильно уставала, и не слушал протестов – благо, до настоящих споров никогда не доходило.       – Гарри, ты просто не имеешь права меня заставлять!..       – Давай-давай, не ленись, - поторопил он, придерживая её за плечи и впереди себя вводя в собственный кабинет, в углу которого, у самого окна, уже стояла разлапистая ель с пушистыми, но совершенно голыми ветвями. – Твоя тётка заставила меня установить в кабинете этот лысеющий кошмар, домовиков я сюда не пускаю по идейным соображениям, а нарядить ель сам я просто не сумею.       Остановившись посреди кабинета и окинув предполагаемый фронт работ недоверчивым взглядом, Арвин обречённо вздохнула и красноречиво повела перед собой рукой снизу вверх:       – А что там уметь? Достаточно пару раз взмахнуть палочкой.       – И потом до самого января вздрагивать от ужаса при виде того, что натворил собственными руками? – возмутился профессор с видом оскорблённого величия. – Ну нет, моя душа требует эстетики, и ответственной за украшение я назначаю тебя как женщину с прекрасным вкусом и достаточным опытом.       Красноречиво приподняв брови, потому что обычно от него ласковых слов было не дождаться, Арвин оценила:       – Твои комплименты меня не проймут, так и знай.       Однако на предложенную руку она всё же оперлась и взобралась на приставленный к ёлке табурет, решив начать с самого верха.       Послушно подав ей коробку, причём не заклинанием, а руками, профессор с довольным видом усмехнулся и уточнил:       – Всё-таки подействовало?       – Едва ли, - снисходительно откликнулась она, чуть отстраняясь и прикидывая, куда бы повесить крохотный золочёный сапожок богемского стекла. – Просто моё милосердие вновь сыграло со мной злую шутку. Не могу же я допустить, чтобы по всей школе судачили, что у профессора Грэйволфа в кабинете стоит самая уродливая ёлка на всю Шотландию.       Подначка была столь явной, что профессор картинно надулся, забыв упомянуть о том, что уж милосердной Арвин едва ли можно назвать. Её такое замечание, впрочем, могло обидеть, так что он благоразумно промолчал, наблюдая за тем, как разматывается в воздухе длинный моток золотых бус.       Стоя на самом краю табурета и то и дело приподнимаясь на носки туфелек от усердия, она пристроила на самой макушке изящную звезду и, не глядя вниз, поделилась:       – Тётя уговаривала меня встретить Рождество с ней.       – А ты что? – с интересом переспросил профессор, поскольку понимал, что она не стала бы упоминать об этом просто так.       Он оказался прав, и Арвин, легко отряхнув ладони от стеклянной пыли, с нарочитым легкомыслием откликнулась:       – Я отказала. Не могу отделаться от предчувствия, что это была всего лишь попытка заманить меня на семейное сборище.       Такая вероятность всё же существовала, хоть и была не вполне в духе Минервы, так что профессор с сомнением протянул:       – Но там ведь не обязательно будут присутствовать твои родители. Может, круг приглашённых и вправду ограничится сборищем твоих дядюшек, тётушек, кузенов и племянников, - предположил он, и Арвин горько рассмеялась в ответ, пытаясь дотянуться до самой дальней ветки слева:       – Гарри, ты сам-то в это веришь? Они, наверное, никогда не оставят попыток дотянуться до меня.       В глубине души профессор мог понять и старого друга, и его жену, но не стал говорить об этом вслух, опасаясь, как бы Арвин не восприняла в штыки столь явное сочувствие противоборствующей стороне. Поэтому теперь он ограничился тем, что пообещал:       – Я им этого не позволю.       Арвин благодарно улыбнулась ему, и он прибавил, потому что от её улыбки становилось неловко:       – Не могу же я допустить, чтобы меня лишили самого верного соратника, ассистента и ученика.       Наморщив нос в ответ на такую высокопарную характеристику, Арвин весело отмахнулась:       – Брось, ты найдёшь себе другую!       – Ни за что, - строго оборвал он, даже не улыбнувшись, и она уточнила с замиранием сердца:       – Означает ли это, что ты мной доволен?       Коротко вздохнув, профессор помолчал, глядя в темнеющее окно, за которым снова повалил снег, но всё же не смог соврать и ответил, глядя ей в лицо:       – Я очень доволен тобой, девочка.       Арвин, которая только-только вновь взялась за ёлочные украшения, перебирая по одному, резко повернулась и опустила голову, недоверчиво глядя на него сверху вниз.       – Это правда? Ты доволен мной?       – Я не стал бы тебе лгать.       Едва сдерживаясь, чтобы не захлопать в ладоши как ребёнок, которому пообещали долгожданный подарок к Рождеству, она снова потянулась к верхним веткам, но неосторожно повернулась на скользком сидении табурета и покачнулась, раскрытыми ладонями пытаясь ухватиться за воздух.       – Арвин, осторожней!       На мгновение ему показалось, что она сумела вернуть себе равновесие, но это было лишь иллюзией, и профессор, ринувшись вперёд, успел её поддержать, подхватив на руки и крепко прижав к груди. Коробка, отозвавшись тоскливым звоном и стоном погибающих игрушек, грохнула оземь.       – Ты не ушиблась? Всё хорошо? – суетливо окликнул он, поняв, что не на шутку перепугался, пусть и всего на секунду, но она лишь покачала головой и медленно соскользнула на пол, по-прежнему оставаясь в его руках.       Затаив дыхание, Арвин не шевелилась, и он осторожно прикоснулся кончиками пальцев к выступающему чуть ниже шеи неожиданно нежному, почти трогательному позвонку, тут же ощутив, как напрягается всё тело, по-прежнему крепко прижатое к его собственному. Отблески каминного пламени ложились на бледную кожу причудливой игрой света и тени, на изгибах золотили не прихваченные шпильками волосы, нежными завитками переброшенные на грудь, и согревали таким нестерпимым жаром, что он в самом деле побоялся обжечь руки.       Откинув голову назад, ему на плечо, Арвин громко, почти надрывно вздохнула, и он забеспокоился, окликнув:       – Что ты, милая? Что такое?       Она в ответ лишь покачала головой, слепыми глазами глядя на ёлку, внезапно заслонившую собой весь мир, и прошептала:       – Если бы не ты, я бы погибла.       Они никогда не заговаривали об этом настолько откровенно, подчас ограничиваясь полунамёками или вовсе молчанием, которое громче и изящнее любых слов, и профессор, осторожно взяв за локоть, медленно, по дюйму развернул её лицом к себе и одним пальцем поднял подбородок, заставляя смотреть в глаза.       – Это не так, - тихо возразил он с чуть приметным укором. – Ты гораздо сильнее, чем кто-либо когда-нибудь мог подумать о тебе. Я сам иной раз удивляюсь тому, на что ты способна, если тебе не мешать и хоть немного помочь.       Она польщённо взмахнула ресницами, но глаз так и не отвела, глядя на него очень спокойно и немного грустно, словно никак не могла справиться с тем, что бродило у неё внутри. Причудливая смесь горя, смирения и странного умиротворения от того, что, всё равно, какими путями, всё снова вышло так, как нужно было ей.       В глубине души он понимал, что есть шрамы, которые никогда уже не затянутся, и что Арвин, как бы ни храбрилась и ни пыталась делать вид, что всё в порядке, ни за что не станет такой, как прежде. Раз за разом она сносила удары и тычки, но теперь, похоже, величайшей, почти нечеловеческой выносливости настал конец. Но такая, израненная, немного наивно страдающая о былом и несбыточном, она была ему вдвойне желанна.       Не в силах справиться с потоком обуревавших его мыслей, которые, как оползень, сметали на своём пути любые преграды, профессор произнёс то единственное, что должен был сказать ей много лет назад, но так и не сумел из малодушия:       – Прости меня.       В серых, почти прозрачных глазах Арвин мелькнула тень смятения, словно она ожидала каких угодно откровений, но только не подобной мольбы.       – За что?..       – За всё, девочка, - выдохнул он, не в силах выбрать что-то одно, потому что все его проступки, вся жестокость, которую он обрушивал на неё вольно или невольно, горела на губах синим пламенем, тлением и нестерпимым жжением прокладывая себе путь всё глубже, понемногу добираясь до сердца. – За всё. Я уверен – не будь меня, ты жила бы счастливо.       Обхватив его лицо ладонями, она приподнялась на цыпочки, чуть слышно скрипнув туфлями, и выпалила, качая головой, как заведённая:       – Это не так, Гарри. Потому что без тебя моя жизнь пуста.       – А как же Генри? – напомнил он в последней попытке воззвать к здравому смыслу, и Арвин возразила с мягкой улыбкой, неожиданно осознанной, будто в самом деле понимала, о чём она говорит:       – Пройдёт ещё несколько лет, и я стану ему не нужна. Но ты…       Она потянулась к его губам, но он вновь оказался проворнее и схватил её за плечи, едва сдерживаясь, чтобы не встряхнуть её как следует, раз и навсегда сбрасывая морок, в который оба они грозили вот-вот провалиться с головой.       – Арвин, взгляни на меня – я безобразен!       Но она продолжала смотреть на него с непониманием и обидой и только и смогла прошептать:       – Ты обещал, что не отпустишь.       Опустив руки, профессор Грэйволф понял, что пропал. Он просто больше не мог с ней бороться.       – Это правда. Прошло столько лет, а я всё ещё не готов отпустить тебя, - твёрдо повторил он. – А ты? Разве ты хоть когда-то была действительно готова попрощаться навсегда?       Качнувшись всем телом, она шагнула назад, и он, опустив пустые напрасные ладони, понял, что теперь всё закончится. Всё закончится теперь, под этой чёртовой ёлкой, неполные десять лет спустя. Мерлин всемогущий, когда же всё это началось?..       Но он ошибся. В который раз ошибся в ней.       Запустив руку за спину и немного поворошив ловкими пальцами, Арвин снова встала ровно и быстро спустила с плеч платье, тут же бесформенным синим комком упавшее к её ногам. Туда же полетела сорочка, атласной змеёй соскользнувшая вниз по телу, и она, выступив из вороха ткани как богиня из морской пены, снова приблизилась к нему, руками оплетая шею и прижимаясь всем телом, словно вдруг устыдилась собственной наготы и отчаянно искала защиты.       – В прошлый раз нам помешали, - прошептала она ему в губы и медленно, как лунатик, покачала головой. – На этот раз такого не случится.