Сезон охоты: Шёпот в темноте

      С трудом удерживая на руках звонко хохочущую Морну, которая наотрез отказывалась чистить зубы и теперь пыталась убежать от матери, топая крепкими толстенькими ножками по всему дому, Иннис вскинула голову на раздавшийся стук в дверь и крикнула:       – Сейчас иду, минутку! Ой, кого защекочу! – со смехом пригрозила она и на мгновение перевернула дочку головой вниз, так что та счастливо взвизгнула, когда мир кувыркнулся вокруг собственной оси и на миг утонул в пожаре её собственных рыжих кудряшек.       Что ни говори, Иннис нравилось быть женой и матерью. Некоторые из её подружек, даже замужние, что-то такое трещали о карьере, самостоятельности и даже… как же её… эмансипации, но для Иннис МакДугал эти слова были ещё меньше, чем пустой звук. Погрузившись в пленительные хлопоты заботы о муже и дочке, она словно не видела остального мира, а теперь, когда старшая миссис МакДугал съехала в квартиру ближе к городу, оставив дом молодым, ей и вовсе некогда было рассуждать о том, что творится за забором.       Слава Богу, дома у них ладилось. Дункан работал пять дней в неделю, по выходным охотно хозяйничал и возился с Морной, которая росла в точном соответствии с графиком, оставленном деревенской акушеркой, так что, не считая мелких и редких неурядиц, жизнь у них была вполне счастливая – настолько, что рука Иннис сама собой тянулась постучать по деревянному дверному наличнику в попытке достучаться до предков, прося о помощи и защите.       Понимая, что разошедшуюся в весёлом припадке Морну так просто не оставишь, Иннис усадила дочку себе на левое бедро и пошла открывать, поскольку стук не повторился, но она была уверена, что гость, кем бы он ни был, всё ещё дожидается по ту сторону.       Она не ошиблась, хотя и предположить не могла, что за гость это окажется.       Открыв дверь и окинув пришельца удивлённым взглядом, Иннис невольно порадовалась, что их дом отстоял от фермы соседей на добрых полмили, так что добряки МакИнтайры даже при желании не могли знать, что творится за соседским забором.       Перед крыльцом, разглядывая цветущие вдоль дорожки поздние ирисы, стоял молодой человек самого странного вида, какой только могла вообразить Иннис. Довольно приятной наружности, с очень правильным открытым лицом, на котором ярко выделялись серо-голубые глаза, он был одет в не по погоде длинный пепельно-серый плащ из какой-то дорогой ткани, которую Иннис не смогла узнать. Из-под плаща, когда он повернулся, стали видны костюмные брюки и начищенные до мягкого матового блеска туфли, и Иннис, ещё раз оглядев довольно нелепый вид этого красавца, догадалась, что и плащ на нём не случайно. Потому что это и не плащ был вовсе, а мантия.       – Чем могу помочь? – спросила она, пытаясь отцепить пальчики Морны, вцепившиеся ей в волосы.       Скользнув взглядом по разыгравшейся девочке, мужчина чуть склонил голову в знак приветствия и поинтересовался:       – Я могу увидеть Элию МакДугал?       С усилием сморгнув, поскольку при едином упоминании золовки у неё неизменно начинало дёргаться нижнее веко на правом глазу, Иннис покачала головой и ответила:       – Она здесь больше не живёт.       По-видимому, он ожидал такого ответа, потому что без промедлений задал новый вопрос:       – Вы можете сказать, где она сейчас?       Что-то было в его взгляде – горькое, почти драматичное, – что заставило Иннис присмотреться к нему внимательнее. Спустив Морну с рук, она подтолкнула дочку вглубь дома, ласково указав:       – Иди, милая, поиграй. Мама сейчас придёт.       Разогнув спину, она ещё раз осмотрела мужчину с ног до головы, тихо радуясь, что Дункан занят на работе. Будь он дома, ещё неизвестно, чем мог закончиться подобный визит, а уж скандалов и ругани в собственном доме Иннис ни за что бы не хотела.       – Это Вы Эван? – спросила она, почти уверенная, что не ошибается, и Розье кивнул, так что его узкий подбородок на секунду коснулся идеально отглаженного воротничка мантии.       Одному Мерлину было известно, чего ему стоило прийти сюда, в эту глушь, ведь первоначально он вовсе не собирался идти на поводу у Элии и её капризов. Несмотря на то, что их общение было довольно приятным для них обоих, в иных вопросах его любовница была упряма как редкий гиппогриф, а потому иметь с ней дело было практически невозможно.       Всё началось, как он понял, со свадьбы Киры и Островского.       Тогда Элия так отчаянно просилась на праздник, что Эвану лишь большим трудом и великими отступными удалось её отговорить. Он пытался не говорить об этом напрямую, но небезупречное происхождение его пассии могло быть весьма однозначно воспринято в кругах, приближенных к Тёмному Лорду. Но Элия просто не желала этого понимать, а потому продолжала канючить, практически требуя, чтобы он взял её с собой. Представив, как представляет её Беллатрисе, Кире, Алекто и старухе Флинт, Эван едва не разразился горьким хохотом и раз и навсегда положил конец этим весьма надоедливым однообразным жалобам.       Но строптивый и временами откровенно скверный нрав не давал Элии усидеть на месте, и теперь она просто пропала, не отвечая на письма и патронусов.       Долгие месяцы Эван пытался убедить себя, что всё это к лучшему и его постель недолго будет пустовать, но всё оказалось далеко не так просто. Окружавшие его женщины неизменно дарили удовольствие, но совершенно низменное, плотское, лишённое хотя бы намёка на самое крохотное, едва зарождающееся чувство. Промаявшись до середины августа, Эван отправился мириться.       И вот теперь оказывалось, что найти её будет не так просто, потому что Иннис, прикрыв за собой дверь и продолжая придерживать литую латунную ручку, с явным сочувствием повторила:       – Её давно уже здесь нет. Как школу закончила, как и пропала.       – Как – пропала? – не понял Эван, и она пожала округлыми плечами:       – Не пишет, не звонит. У них и раньше отношения с братом были незавидные, а теперь и вовсе разругались. Никто не знает, где она.       Отступив на шаг и с сомнением оглядев высившийся над ним дом, Эванс всё же кивнул и согласился:       – Да, я понимаю. Глупостью с моей стороны было приходить сюда. Простите, что побеспокоил Вас.       – Всего Вам доброго, - откликнулась Иннис и глухо охнула, прижав ладонь к груди, когда он пропал точно у неё перед носом, словно его и не бывало.       Вернувшись в дом, она заперла дверь и погладила по голове тут же прильнувшую к материнским коленям Морну. На душе было скверно, но вовсе не из-за того, что имела сомнительное удовольствие встретиться с ещё одним волшебником, а потому, что пришлось супротив собственной воли беззастенчиво врать.       – Он ушёл?       Подняв голову, Иннис смерила недовольным взглядом выглядывавшую из-за лестничных перил Элию и ответила:       – Ушёл. А если вернётся?       – Не вернётся, - отмахнулась она, осторожно спускаясь по ступеням и первой входя в гостиную. – Эван для этого слишком гордый.       С этим Иннис могла бы и поспорить – всё-таки в её понимании гордый мужчина ни за что бы не пришёл к такой, как Элия, - но спорить с родственницей она не стала, окинув её изучающим взглядом с головы до ног.       Ей не по душе было, что эта девица живёт в одном доме с их малышкой, но выгнать её Дункан не мог – какая-никакая, а всё-таки сестра. К тому же, ей явно нужна помощь, хоть она и пыталась всеми силами показать обратное. Быть может, сознайся Иннис этому Эвану, что его зазноба здесь, всё и пошло бы на лад, поэтому она, войдя в комнату и присев на подлокотник любимого мужнина кресла, будто бы между делом вздохнула:       – А мне понравился он. Красивый.       – Сама же говорила, что с лица воду не пить, - удивлённо и немного сварливо отозвалась Элия, которая с самого утра была не в духе.       – По виду он обходительный, - настаивала Иннис, подперев подбородок крепким полноватым кулаком. – Неужели не захотел бы признать ребёнка?       – Да не его это ребёнок, - без зазрения совести соврала Элия, поскольку ей вовсе не нравились обсуждения её и без того уязвимого положения.       Говоря так, она поскребла заточенными розовыми ногтями собственный живот, выпирающий над поясом джинсов как надувной мячик, но вовсе не от желания поскорее прикоснуться к собственному чаду, а только потому, что растягивавшая во все стороны кожа немилосердно зудела.       Вспомнив, каково носить под сердцем ребёнка, Иннис с нескрываемым осуждением спросила, хотя сама давала слово и себе и Дункану, что будет на этот счёт помалкивать:       – Неужели так и отдашь? И не передумаешь?       – А деньги я как верну? – огрызнулась Элия – беззлобно, лишь бы отмахнуться. – С Гринграссами дело решённое, они уже на всё согласны. Скажу – ещё приплатят, лишь бы дитя получить, - прибавила она с усмешкой и выглядела при этом такой довольной, что Иннис неукротимо замутило.       Ещё никогда она не испытывала к золовке большей неприязни, чем теперь, а потому пробормотала, то ли уговаривая, то ли загадывая и вознося молитву всем известным святым разом:       – Может, он всё-таки вернётся.       Резко повернув голову, так что заплетённые в свободный «хвост» волосы перелетели через плечо и ударили по спине, Элия ядовито фыркнула.       – Хоть слово Дункану скажешь – прокляну, - пообещала она, сверкнув глазами. – И тебя, и твоего заморыша.       При этом она столь красноречиво махнула ладонью в сторону игравшей на полу Морны, что Иннис тут же вскочила и, испустив неподдающийся толкованию сип, подхватила ничего не понимающую малышку на руки, тут же унося прочь.       Элия ей вслед даже не посмотрела. Хватит с неё Дункана с его вечными причитаниями.       Когда поняла, что снова беременна от Эвана, она не испытала даже удивления, а лишь горькую досаду оттого, как это всё невовремя. Сомнений в отцовстве у неё не возникало, поскольку больше она ни с кем не спала, что в её положении было страшным упущением, но на конечный результат это, увы, не влияло.       Она успела окончить школу до того, как начал расти живот, но на этом её проблемы только начинались, хотя Элия об этом ещё не подозревала.       Быть может, Эван и захотел бы с ней ребёнка, но в это ей слабо верилось. Главным критерием при поиске выхода из затруднительного положения было то, что ребёнок, даже от Эвана, был категорически не нужен ей самой. Она была молода, красива и перспективна, а потому прекрасно могла обойтись без орущего хомута на шее.       По проторённой дорожке она отправилась к повитухе, но старуха Дженкинс на этот раз наотрез отказалась давать зелье, мотивируя это тем, что Элия скорее сама помрёт, чем избавится таким образом от ребёнка.       Получив от ворот поворот, причём буквально – Дженкинс захлопнула дверь у неё перед носом, с руганью выставив за порог, – Элия подумывала о том, чтобы разжиться необходимым зельем в Лютном переулке и раз и навсегда избавиться от проблем, но побоялась соваться в оплот беззакония, не имея достаточно проверенных связей. Просто в аптеке такой состав было не купить, а сварить самой, хоть она и была неплоха в зельях, ей было не по силам, да и боязно, потому что ошибка вполне могла стоить ей жизни, а умирать Элии вовсе не хотелось.       Ко всему прочему, она лелеяла надежду когда-нибудь выйти замуж за респектабельного мужчину и завести с ним настоящих детей, а для этого нужно было впредь бережнее относиться к собственному здоровью.       До сих пор она воспринимала зелья, как панацею, позабыв о том, что любую болезнь лучше предотвратить, чем лечить. Беременность, конечно, не была болезнью, но для Элии всё было едино. Она категорически не желала становиться матерью и, в очередной раз согнувшись над раковиной в мучительном спазме рвоты, твёрдо решила, что никакого ребёнка у неё не будет.       Решение пришло неожиданно, посредством всё той же Дженкинс, которой Элия нанесла повторный визит скорее от безысходности, чем в самом деле надеясь на помощь.       Идея отдать собственного ребёнка отчаявшейся семье за умеренную плату не вызвала у неё ни отторжения, ни паники – лишь странное удивление, потому что она со своим умом могла бы и сама додуматься. Но, даже сообрази она, куда пристроить родившегося ребёнка, у неё не было самого важного – контактов. У Дженкинс они были, так что тут Элия со своей проблемой пришлась как раз кстати.       Фамилию семьи, от которой получила деньги, она узнала совершенно случайно, да и вообще пожалела, что узнала. Надо думать, потенциальных покупателей не смутил статус крови настоящей матери младенца, если только Дженкинс сказала им правду, в чём Элия очень сомневалась. Куда больше того, в чьей семье будет жить рождённый ей ребёнок, её волновала полная конфиденциальность происходящего. Технически это была почти торговля людьми, и Элия, полистав на досуге свод магических законов Великобритании, тут же покрылась липким холодным потом. За то, что они собирались провернуть, давали от двадцати лет Азкабана, а кормить дементоров в её планы не входило. Дженкинс за символическую долю в пятнадцать процентов обещала молчать.       Иногда она задумывалась о том, ждёт мальчика или девочку, но не из беспокойства о собственном чаде, а лишь по той причине, что за мальчика обещали больше заплатить. Как будто девочку легче было вынашивать! Так или иначе, половину суммы она уже получила и вложила выгодным ей образом, а при рождении мальчика ей обещали накинуть ещё пятьдесят тысяч галлеонов – несусветные деньги для девушки, только-только окончившей школу и ещё не устроившейся на работу. Хотя, если рожать вот так раз в пару лет, то и работать не придётся.       Поморщившись, Элия с усилием зевнула и, задрав свободную футболку, почесала щекотно зудящий бок. Рожать ей предстояло через месяц.

***

      Иногда Лили всерьёз жалела, что они не могут остаться в Дорсете навсегда.       Они не могли позволить себе медовый месяц – всего неделю, потому что после у Джеймса начинался игровой сезон. Но даже эти дни оказались настоящим спасением для их новорождённого брака, потому что теперь они, наконец, остались вдвоём, словно и не было остального мира со всеми его тяготами, обязанностями и недопониманиями.       Джеймс больше не казался ей ни отстранённым, ни грубым, и Лили, отчаянно ища любимому оправдания, в конце концов решила, что он просто перенервничал накануне свадьбы, как и она сама. Зато теперь, проснувшись поутру, она первым делом видела его улыбку и понимала, что не ошиблась, хотя ещё пару дней назад была в этом твёрдо уверена и содрогалась от ужаса.       Открыв глаза поутру, Джеймс потянулся и, повернув голову, с удовольствием взглянул на покоившуюся на соседней подушке рыжеволосую макушку, едва выглядывавшую из-под одеяла – она вечно укутывалась так, что только нос торчал наружу, и ему это казалось жутко милым и по-детски наивным.       «Это жена. Лили – моя жена».       И чем больше он повторял эти простые слова, тем счастливее становился.       – Ты дыру во мне проглядишь, - пробормотала она и, наконец, выбралась из одеяльного кокона. – Привет…       – С добрым утром, миссис Поттер.       Повторив про себя пока ещё непривычное обращение, она оценила:       – Здорово. Мне нравится.       Ей в самом деле нравилось быть миссис Поттер, хотя никаких разительных перемен не произошло. Они всё так же шутили и дурачились с Джеймсом, занимались любовью, валялись на пляже, обгорая до корки, вечерами читали друг другу выдержки из газетных статей, нарочно пропуская самые страшные места и засыпали в обнимку. Но вместе с тем планы, которые они строили на будущее, вдруг стали как никогда конкретными, готовыми вот-вот исполниться, и от этого Лили иногда неосознанно поджимала пальцы на ногах, словно спасалась от неумолимой щекотки.       Позавтракав тостами с джемом и прихватив остатки с собой, они вышли на пляж, где Лили сразу отправилась в воду – как и все белокожие, она ненавидела загорать, – а Джеймс, развалившись на солнце, наблюдал за ней, беззащитно щурясь без очков.       Он смотрел на неё и не верил, что Лили – с её шёлковыми горячими лопатками, поздними веснушками и глазами, больше похожими на два гладких изумруда – настоящая, живая, что её можно коснуться, да и не просто коснуться, а смять руками, прижать крепко-крепко и никогда не отпускать.       – Джеймс! – Она замахала рукой так яростно, что яркая кепка слетела с головы да так и осталась лежать на песке бирюзовым пятном. – Иди сюда, я медузу нашла!       Перебирая ногами по песку, она подбежала и с разбегу ловко упала на полотенце, пятками взметнув фонтан песочных брызг.       – Ты что не отзываешься? – весело переспросила она, клюнув Джеймса в щёку.       – Да так, ерунда. Задумался. – Он бережно смахнул налипшие песчинки у неё со лба, со щёк, нежными губами потрогал веки. – Ты не обгоришь у меня?       – Не-а!       Запустив руку в прихваченную из коттеджа корзинку, Лили извлекла на свет громадный персик, ворсистый и горячий. Она перебросила персик с руки на руку, надкусила, и липкий сок залил её подбородок, так что она только рассмеялась, отмахиваясь и пытаясь свободной рукой отыскать в корзинке салфетку.       Наблюдая, как она осторожно вытирает лицо, Джеймс забросил руки за голову и, глядя на оборотную сторону зонтика от солнца, немного помолчал и в конце концов бросил безразличным тоном:       – Пока ты была в душе, я говорил с отцом через камин. Он сказал, к нашему приезду всё готово.       – Что готово? – не поняла Лили, открывая бутылку с водой и протягивая ему. Джеймс жестом отказался от питься и объяснил со слегка приподнятыми бровями, поскольку ответ казался для него очевидным:       – Наш дом. Ремонт как раз закончили.       Отставив бутылку и по-прежнему сжимая ярко-красную крышку в руке, Лили нахмурилась, потому что про какой-то дом слышала в первый раз. Невольно ей вспомнились слова матери о том, что она слишком молода, чтобы выходить замуж, потому что она до сих пор не интересовалась тем, где они с Джеймсом будут жить после свадьбы. Какая разница, ведь главное, чтобы вместе! Очевидно, разница всё же была, и теперь наступило самое время задавать вопросы.       – Я думала, мы будем жить в твоей квартире, - неуверенно пробормотала она, и Джеймс рассмеялся, поднимаясь на локтях:       – Ради Мерлина, Лили! Это же откровенно холостяцкая берлога, - оценил он, качая головой и напомнил, приняв, наконец, сидячее положение: – Ты сама говорила, что тебе там не нравится, помнишь?       Это в самом деле было правдой, но Лили не могла перестать упираться, потому что уже привыкла к тому, что любое упоминание её свекрови не сулит ничего хорошего, неосознанно перенося эту дурную примету и на мистера Поттера, который, в отличие от супруги, не сделал невестке ничего плохого.       – Да, но… Там ведь можно сделать ремонт, - выпалила она, и Джеймс недоумённо фыркнул:       – Зачем? Мы купили классный дом в Годриковой Лощине, тебе он понравится.       Одной этой фразы хватило, чтобы у Лили подкосились ноги. Если бы она не сидела на полотенце, то наверняка бы упала, не успев сгруппироваться, потому что она, в отличие от Джеймса, точно понимала, что значит такая покупка.       Они будут жить рядом с его родителями. Рядом с Дореей Поттер! Пусть даже речь шла о покупке дома на другом конце деревни, Годрикова Лощина была крошечным поселением, так что речь шла буквально о проживании на соседних улицах. Может, даже в соседних домах? Нет, этого Лили бы уже не вынесла и теперь даже зажмурилась, потому что не могла представить, как свекровь каждый день будет приходить к ним в дом и везде наводить свои порядки.       А она-то мечтала развести на балконе глицинии…       По-своему расценив её молчание, Джеймс продолжал рассказывать с явным удовольствием:       – А о той квартире забудь, нам она не подходит. Она тёмная, тесная… Представь, каково будет жить там с ребёнком, - предложил он, и Лили, интуитивно взглянув вниз, на собственный живот, напомнила:       – Но у нас нет ребёнка.       – Нет, но он же будет! – горячо выдохнул Джеймс, всплеснув руками, после чего продолжил фантазировать, краснея от только предстоящей радости: – А если их будет двое? Что же нам теперь, переезжать каждый раз, когда рождается очередной маленький Поттер?       Лили приятно было слышать, что он уже думает об их совместных детях, на которых пока даже никакого намёка не было, но перспектива соседства со старшими Поттерами просто выбила почву у неё из-под ног.       Невольно она вспомнила о Марлин, которую так несправедливо приревновала в день свадьбы, и теперь устыдилась собственной несдержанности. Несладко же ей живётся в доме Блэков, где она ни на что не имеет влияния. Говорят, они по стенам вешают отрубленные головы умерших домовиков. Может, это была просто сплетня, но Лили так и не набралась смелости спросить у Сириуса, правда это или нет.       Джеймс продолжал смотреть на неё, дожидаясь реакции и, возможно, благодарности, но вместо этого она тихо укорила, опустив глаза и пересыпая песок из ладони в ладонь:       – Ты мог хотя бы посоветоваться со мной. Я ведь твоя жена.       Замечание было справедливое, но всё же Джеймс, жалобно приподняв брови, протянул руку и, сжав Лили ладонь, тихо окликнул:       – Эй… Ты что? Я ведь просто хотел сделать сюрприз, - напомнил он и прибавил совершенно растерянным тоном: – Я надеялся, тебе понравится.       Она стыдливо побагровела, потому что вовсе не хотела делать ему больно. Подобравшись ближе, Лили перекатилась на колени и обняла его, чуть слышно прошептав, когда Джеймс покорно ткнулся макушкой ей в шею:       – Прости. Я не хотела тебя обижать. Расскажи мне ещё про дом, ладно? – попросила она, чтобы хоть как-то сгладить внезапно возникший острый угол, но ещё и потому, что ей в самом деле было интересно, как выглядит место, где они проведут какой-то – быть может, довольно длительный – отрезок своей жизни.       Однако он просьбу проигнорировал, глядя на поднявшиеся волны из-под нахмуренных бровей, так что Лили пришлось дважды окликнуть его по имени.       – Ничего, я просто… Мне что-то неспокойно, - признался он, отрывисто выдохнув, словно поперхнулся очередным глотком пряного морского воздуха.       Лили молчала. Невольно она вспомнила слова Северуса о том, что Джеймс ввязался во что-то опасное, но это просто не могло быть правдой. Разве он мог так страшно рисковать, когда их жизнь только началась? Скорее всего, Северус просто выдумал всё, чтобы в последний момент спутать ей все карты. И на что он надеялся – отговорить её таким образом от свадьбы? Вот уж ни за что.       Крепче обняв Джеймса, она поцеловала его в лоб и закрыла глаза. Не может быть, чтобы всё закончилось, едва успев начаться, и для себя Лили решила, что, кто бы ни хотел помешать им стать счастливыми, ничего у него не получится.

***

      Разговор под дверью спальни более всего походил на экстренное совещание военачальников – с той лишь разницей, что участвовали в нём мужчины самых разных профессий, а речь шла о женщине, которая в этот самый момент терпела муки, не сравнимые даже с Адским пламенем.       Затравленно оглянувшись на приоткрытую дверь спальни, из-за которой только что раздался очередной мучительный стон, Аласер неимоверным усилием заставил себя не паниковать и прислушаться к тому, о чём вели суетный диалог вполголоса отец и Драйер – оба с наморщенными лбами и оскаленными в злости ртами, разве что клыки у Влада были острее.       – Потому что уже поздно, - непривычно грубо откликнулся он на все прозвучавшие возражения. – Не заставляй меня объяснять тебе, что такое тазовое предлежание, Гарри, потому что этим перечень патологий не ограничивается. Чем дольше мы чешем языками, тем меньше шансов того, что выживет и Арвин, и ребёнок.       Профессор в ответ лишь нахмурил брови, понимая, что возразить ему нечем.       Грянувшие на две недели раньше роды стали неприятным сюрпризом во многом из-за того, что малыш у Арвин в животе просто не сумел принять правильное положение и теперь, отчаянно желая появиться на свет, затягивал на собственной шее петлю из пуповины. Это было, по крайней мере то, что он сумел уяснить из объяснений Влада, который теперь агрессивно сыпал профессиональными терминами, требуя, чтобы ему дали ответ на вопрос, на который не было и просто не могло быть ответа.       – Мне нужно знать прямо сейчас, - настаивал он, глядя поочерёдно на обоих Грэйволфов, - на кого мне ориентироваться в родах? Я сделаю всё, что в моих силах, но в случае возникновения экстренной ситуации я должен знать, кому обязан сохранить жизнь первым делом.       Арвин за дверью снова застонала, с трудом давя крик, и профессор Грэйволф едва подавил желание зажать уши руками, чтобы не слышать ни её, ни Драйера с его невозможным бредом. Влад был классным специалистом и хорошим человеком, но сейчас он требовал невозможного, потому что допустить смерть Арвин профессор не мог даже в мыслях, даже на мгновение. Позволь они умереть ребёнку – и она уже никогда не оправится, он был уверен. Только не после того, что было.       Те невыносимые секунды, что он маялся невозможным выбором, Аласер смотрел на него, не мигая, но, наконец, поднял голову, резко выдыхая, и приказал, обращаясь в ждущему Владу:       – Спаси ребёнка.       – Ты что, с ума сошёл?! – прорычал профессор, резко оборачиваясь, но за Аласера неожиданно вступился Влад, напомнивший:       – Гарри, ты хозяин в доме, но решать о таком ты права не имеешь. Это дело касается только их двоих. Это их ребёнок.       Кивнув Аласеру с максимальным респектом, он поспешил сделать всё, что может. Сам будущий отец попытался отправиться следом, но профессор схватил его за предплечье и, толкнув к стене, крепко прижал, не давая двинуться с места.       – Ты что тут устроил? – прорычал он, задыхаясь от ярости, но Аласер, глядя на него слепыми от гнева и ужаса глазами, выплюнул в ответ, едва ли сознавая, что находится с отцом лицом к лицу:       – Она сама этого хотела, слышишь?.. Она заставила меня дать ей слово, что я не стану её спасать! – выпалил он, так и не получив долгожданной свободы, и рванулся из рук отца, не боясь причинить боль. – Пусти меня!       Стремительным шагом он скрылся за дверью спальни, откуда вновь неслись крики боли, а профессор вдруг ощутил, что его не держат ноги. Опершись ладонью о стену, он низко опустил набатом гудящую голову и вдруг вспомнил тот вечер, когда Арвин сказала ему, что ждёт ребёнка.       Я очень хочу, чтобы он родился, Гарри…       Профессор со стоном закрыл глаза и на секунду привалился лопатками к ледяной стене. Вот, что ты имела в виду, девочка… Если бы он только знал, что стоит за этими словами, с самого начала, ни за чтобы не позволил ей оставить ребёнка. Пусть бы поплакала пару месяцев, зато сейчас они были бы избавлены от этого ужаса, нескончаемого кошмара ожидания неминуемой трагедии. Только и оставалось тихо молиться и возлагать все те надежды, что ещё остались, на Влада да на его золотые руки.       – Да держи ты её! – прикрикнул Драйер на Аласера, который и без того до боли сжимал дрожащую неуёмной дрожью руку Арвин. Она сама теперь не могла даже кричать, а только изредка глухо стонала сквозь стиснутые зубы, и волосы у неё на висках слиплись от пота и слёз.       – Не смей тужиться, Мерлин тебя раздери! – рявкнул Влад, хлопоча руками, но обезумевшая Арвин уже ничего не слышала, дугой выгнувшись под напором сокрушительной муки. Что-то между её распяленных ног захрустело, будто рвущееся сырое полотно, боль, скрутившись тугой огненной спиралью, вдруг стала видимой – и тут же ослабла, скатившись до тихой пульсации и ощущения медленно ползущей на простыни крови.       – Габи, воды!       Влад продолжал суетиться, что-то разрезая и ополаскивая в тазу, но для Арвин всё наконец закончилось; задыхаясь, она повернула голову и сквозь тонкую дымку эйфорической боли взглянула на мужа, который так и не отпустил её руки. Перехватив её взгляд, он слабо улыбнулся и кивнул – слов не осталось, но этот короткий жест был лучшим подтверждением того, что да, она справилась.       Раздался глухой шлепок, и спальня, наконец, огласилась детским плачем.       Это был не крик, а тоненький жалобный всхлип, но Арвин встрепенулась и, не обращая внимания на боль, подняла налитую свинцом голову – и сразу же увидела, как Габи протягивает Аласеру простынку, обёрнутую вокруг чего-то красного, влажного и яростно копошащегося.       – Девочка, хозяин, - вздохнула она с неповторимым разочарованием и любовью.       Прижав новорождённую дочь к груди, Аласер окинул ей пристальным взглядом, после чего внезапно развернулся и быстрым шагом покинул спальню.       – Осторожнее! – предупредила миссис Грэйволф, опасаясь, как бы он не уронил ребёнка. – Аласер, куда ты? Аласер! Да что же это…       Понимая, что что-то происходит, что-то нехорошее, Арвин поднялась над подушками, игнорируя протесты собственного тела, требования Влада и испуганный щебет прислуги. Встретившись глазами с профессором, она испуганно пролепетала:       – Гарри, зачем… Куда он унёс её? Гарри, зачем он унёс её?       – Я сейчас, - пообещал он и на мгновение сдавил её трясущиеся ладони. – Сейчас, девочка, только не плачь… Габи, побудь с ней. Куда он пошёл? – рыкнул он, и Марта, задыхаясь от ужаса, торопливо присела:       – В детскую, хозяин.       Он бросился туда и обнаружил в комнате не только Аласера, но и Адриану, которая, остановившись у двери, прижала ладони к груди и глядела на сына широко распахнутыми от страха глазами, что-то тихо бормоча в судорожно сцепленные пальцы.       – Уходи, - бросил профессор и прибавил, когда жена не двинулась с места: – Иди и распорядись прислугой! На это ты ещё способна?       Оскорблённо поджав губы, Адриана ничего не ответила на порицание и, подхватив подол, быстро вышла за дверь, на ходу отдавая указания следовавшим за ней по пятам служанкам. Сам профессор в это время подошёл к Аласеру, который так и остался стоять посреди детской с ребёнком на руках.       Он в глубине души понимал, что у сына от страха и перенапряжения просто на мгновение помутился рассудок, но он не мог допустить, чтобы девочке причинили вред – пусть даже речь шла о том, чтобы оградить её от родного отца.       – Аласер, - окликнул он, но тот даже не шевельнулся, хотя ребёнок в его руках яростно возился, готовый вот-вот раскричаться.       Подойдя к нему вплотную, профессор на мгновение пригляделся к сыну и кивнул, поскольку такой реакции и боялся.       – Верни ребёнка матери и не сходи с ума! – потребовал он и, приложив усилия, всё же забрал внучку у Аласера, который в ответ лишь коротко вздохнул и, на мгновение прикрыв глаза, прошептал:       – Ты прав.       – Ещё бы! – огрызнулся профессор Грэйволф, но оглядел его согбенную фигуру и сочувственно прибавил: – Тебе нужен отдых. Успеешь ещё налюбоваться.       Закивав, как под гипнозом, Аласер бросил ещё один долгий взгляд на дочь, и профессор быстро понёс её прочь, между делом присматриваясь к искажённому плачем личику и гадая, на кого же она станет похожа, когда начнёт подрастать.       В разорённой спальне, как он и предполагал, Арвин всё это время рвалась прочь из рук служанок и Влада, с криками и плачем требуя, чтобы ей вернули ребёнка, и невольно вскрикнула, когда профессор со свёртком появился на пороге.       – Всё хорошо, вот она, - успокоил он, с величайшей бережностью передавая малышку матери, и Арвин, наконец, прижав к груди своё дорогое дитя, разрыдалась от облегчения и усталости.       Видеть её такой было выше его сил, и профессор Грэйволф осторожно присел рядом с подушкой, крепко обняв её и чуть слышно уговаривая:       – Тш-ш-ш… Всё хорошо, девочка. С ней всё хорошо, - пообещал он и коротко поцеловал Арвин во вздрагивающую беззащитную макушку. – Ты справилась.       Всё ещё всхлипывая, она опустила глаза и, бережно сжав в пальцах, поцеловала крохотную ладошку, пересчитывая бисерные пальчики и понимая, что её малышка стоила всех страданий и мук. Ей было теперь всё равно, сможет ли она когда-нибудь снова колдовать. Главное, чтобы с её крошкой всё было в порядке.       Проведя кончиками пальцев по сырой головке младенца, опасаясь поранить нежнейшую кожицу грубой рубцовой тканью, профессор с коротким вздохом попросил:       – Дай её мне, я отнесу её к кормилице.       – Зачем к кормилице? – не поняла Арвин, машинально теснее сплетая руки вокруг дочери, и он объяснил, вовремя вспомнив, что Генри она кормила сама:       – Потому что ей нужно поесть, а тебе – как следует отдохнуть. Давай же, милая, не упрямься, - ласково поторопил он, вставая, и пообещал: – Я сам прослежу, чтобы с ней всё было в порядке.       Глядя на него всё ещё отчаянно мокрыми глазами, Арвин кивнула пару раз и, колеблясь, всё же передала ему девочку.       – Я люблю тебя, Гарри, - прошептала она, стоило ему наклониться, чтобы забрать ребёнка. – Я очень сильно тебя люблю.       Ничего не ответив, поскольку вокруг сновала недремлющая прислуга, он прижал к груди свёрток с малышкой как самое дорогое сокровище и пообещал:       – Я скоро вернусь.       На этот раз беспрепятственно доставив внучку в обустроенную детскую на втором этаже и поручив её заботам Габи и кормилицы, он, однако же, не спешил вернуться в спальню, а направился в курительную комнату в соседнем крыле, где приходил в себя после трудов праведных Влад. Присутствие тут же Аласера было удивительным, но профессор не стал акцентировать на этом внимание, полагая, что прежде нужно дать сыну прийти в себя, а потом уже проводить воспитательные беседы.       Обернувшись на звук его шагов, Влад приветливо и устало кивнул.       – В такие моменты я искренне жалею, что не курю, - признался он с утомлённым смешком, и Аласер предложил:       – Оставайся сегодня.       – Придётся, - согласился он, немного погодя. – Хочу немного понаблюдать за Арвин, чтобы убедиться, что всё в пределах нормы. Только отправлю патронус Вайолет, она будет волноваться.       – Того и гляди, лично придёт проверять, что мы с тобой сделали, - хмыкнул профессор, но Влад не ответил на шутку, приглядываясь к двери за его спиной.       – Кто это там подглядывает? – дружелюбно окликнул он, и Генри, понимая, что дальше прятаться нет смысла, вошёл в курительную и приблизился к мужчинам, с любопытством заглядывая в измождённые бессонной ночью лица.       – У тебя сегодня родилась сестрёнка, Генри, - сообщил Влад, опустив ладонь мальчику на плечо, и тот нахмурился, пытаясь справиться с обрушившимся на него потоком информации, но почти тут же улыбнулся:       – Это девочка? Мама говорила, что это будет девочка.       Знать об этом наверняка она, конечно же, не могла, а кочующие из семьи в семью приметы и поверья не выдерживали никакой проверки временем. Возможно, Арвин просто доверилась материнскому чутью и не ошиблась, но Владу показалось подозрительным то, что своими соображениями она поделилась только с Генри, который, конечно, был ещё слишком мал, чтобы осознанно обрадоваться появлению в доме ребёнка.       Между тем мальчик продолжал рассуждать, не замечая того, что все без исключения взрослые уже валятся с ног от усталости:       – Мама сказала, что мы назовём её Девора. Это правда, папа? Мы будем звать её Девора, да?       Удивлённо хмыкнув, Аласер не ответил, но в диалог вмешался профессор, который, проведя тяжёлой ладонью по вздрагивающей от возбуждения макушке внука, неожиданно мягко возразил:       – Нет, Генри. Для твоей сестры уже выбрано другое имя, так что ничего не получится.       Обиженно надув губы, мальчик исподлобья взглянул на деда, покосился на отца и, не сдержавшись, всё же настоял, не в силах просто так расстаться с полюбившейся за прошедшие месяцы фантазией:       – Но мама говорила…       – Твоя мама не будет против, - пообещал Аласер, хотя сам вовсе не был в этом уверен. – Мы выбрали ей очень красивое имя.       – Красивее, чем Девора? – недоверчиво переспросил Генри, с видимым удовольствием повторяя имя, и Аласер, чуть слышно хмыкнув, обернулся к отцу, планируя поделиться пришедшей ему в голову идеей.       – Это будет неплохой миддл-нейм, - оценил он, и профессор пожал плечами, а Генри с видимой неохотой кивнул, поскольку ничего другого не оставалось.       Ласково похлопав сына по спине, Аласер вздохнул, потому что это была чистая правда. Выбранное им имя было куда лучше.       Перебирая варианты имени для ребёнка, он понял, что остановиться на чём-то одном просто не может. Все имена, потенциально сочетавшиеся с фамилией, нравились ему абсолютно одинаково, а между тем требовалось что-то совсем особенное, такое, которое будет только у них в семье и ни у кого больше. Только для неё.       Наблюдая его отчаянные метания, отец предложил воспользоваться семейной традицией и назвать малышку в честь прабабки, но имена звёзд хорошо смотрелись на родословном гобелене Блэков, а для других семей вовсе не годились. Хотя с Блэками они тоже роднились, пусть и давно, в прошлом веке, но Аласеру этого было мало. Ему нужно было самое красивое имя, которое произносили бы исключительно с придыханием, трепеща и приседая в ожидании хотя бы толики милости.       Впрочем… Аласер усмехнулся. Никто не мог запретить ему переиначить устоявшиеся каноны. Как только Кира подтвердила, что у них с женой будет девочка, он, закончив прочие дела, засел в собственном рабочем кабинете, вооружившись пером и пергаментом. До самого рассвета он так и эдак рассматривал прекрасно знакомое имя, крутил и переиначивал, переставляя буквы и отсекая всё лишнее словно резцом от гранитной глыбы, но к тому моменту, когда в комнату проникли первые холодные солнечные лучи, дело было сделано. Перед ним на листе, обведённое несколькими чернильными овалами, пламенело имя, которое он готов был повторять без конца. Он был уверен, что домочадцы оценят его творческий порыв – у них просто не оставалось выбора.       И вот теперь, проспав всего пару часов на диване в кабинете, предварявшем спальню жены, он открыл глаза, чувствуя себя странно отдохнувшим, хотя пуговицы рубашки во сне больно впивались ему в рёбра. Сев на краю дивана, он оглянулся на дверь в спальню, но не стал тревожить Арвин, справедливо полагая, что ей нужен отдых, а в случае чего Влад или прислуга непременно его позовут. Но сидеть на месте было выше его сил, и Аласер, с усилием расправив затёкшие плечи, поднялся и вышел из кабинета, направляясь на второй этаж.       При его появлении кормилица, подрёмывавшая в кресле-качалке у камина, обеспокоенно встрепенулась, но Аласер снисходительно махнул рукой, и девка осталась сидеть, где была. По достоинству оценив выпирающую из рубашки налитую грудь, он невольно подумал, что у его дочери не будет недостатка в молоке, и отметил себе позже поблагодарить мать за удачно подобранную прислугу.       Малышка безмятежно спала, совсем крошечная в кипе нежного кружева. Присев на корточки у кроватки, Аласер осторожно опустил подбородок на гладкий бортик и долго смотрел, как она спит. Она практически не шевелилась, лишь посапывал крошечный нос да чуть приметно подёргивались красноватые веки с чёткими прожилками вен-ниточек – спит и смотрит свои смешные перевёрнутые сны. Аласер понимал, что пройдёт ещё не одна неделя, прежде чем она начнёт активно взаимодействовать с окружающим миром, станет меньше спать и начнёт узнавать его, как отца, но всё это было не важно.       Она уже была здесь.       – Доченька… – прошептал он, кончиками пальцев едва коснувшись крохотной красной ручки и сам не замечая, что давно перешёл на парселтанг. – Маленькая… Спи, моя Адаре… Спи…