Сезон охоты: Шёпот в темноте

      Когда профессор Аттенборо вызвал его к себе в кабинет после занятий, Римус был почти уверен, что знает, о чём пойдёт речь.       Уже не единожды староста отчитывал его за прогулы, и, хотя в редкие дни присутствия Римус честно отрабатывал всё, что пропустил, и получал неизменно высшие баллы, он понимал, что просто так от него не отстанут. Страдала не только его личная успеваемость, но и статистика всего курса, и от этого его новые приятели смотрели на Римуса с укором и подозрением.       Он понимал истоки их недовольства, но ничего не мог поделать. Полнолуние каждый раз наступало точно по графику, а кроме того был ещё Дамблдор с его, как шутил Джеймс, ни к чему не обязывающими поручениями. Пару раз Римусу крепко досталось в драке, и прошла не одна неделя, прежде чем он сумел вернуться к занятиям, потому что вид его физиономии, разукрашенной во все цвета от пурпурного до зелёно-жёлтого, вызвал бы ещё больше вопросов, чем частые отлучки.       Самым обидным было, конечно, то, что при такой занятости он не мог уделять достаточно внимания Авроре. После того, как загремел в больницу Сириус, он ещё пытался увиливать, но в день похорон мистера Блэка не выдержал и всё ей рассказал. Будучи истинной умницей, она не забилась в истерике и не потребовала, чтобы он немедленно бросил Орден и остался с ней – хотя Римус на это втайне надеялся, – но теперь она иногда смотрела на него таким взглядом, словно пыталась запомнить мельчайшие чёрточки перед долгой разлукой, и сама идея такой возможности заставляла Римуса болезненно содрогаться. Потерять её даже на время было сродни краху всего.       Стоя под дверью кабинета Аттенборо в ожидании профессора, он привалился к стене и, глядя на узорчатые каменные плиты под собственными ботинками, вспоминал всё то, что рассказала ему Аврора после разговора с министром. Иногда Римусу казалось, что он совершенно не разбирается в людях. Мистер Синистра был, судя по рассказам и интервью, очень умным мужчиной, образованным и хватким, как любой прирождённый политик, и он не мог не понимать, чем грозит его единственной дочери общение с оборотнем. Слишком близкое общение, исправил Римус сам себя и сладко поёжился. Он любил Аврору до дрожи и обморока, но вместе с тем понимал, что, будь он на месте министра, ни за что бы не разрешил дочери проводить время с таким парнем, как он сам. И вовсе не потому, что всегда существовал риск заражения или того, что ведущие в никуда отношения рано или поздно окончатся слезами и разбитым сердцем. Ведь если только…       Слева раздались торопливые шаги, и Римус встрепенулся, не успев завершить собственную мысль. Семеня короткими ногами, профессор Аттенборо приблизился к двери кабинета и, заметив Римуса, приветливо воскликнул:       – А, мистер Люпин! Минутку, я сейчас открою. – Он извлёк из кармана мантии громадную связку ключей и, повозившись, с громким щелчком отпер замок. – Проходите, юноша, проходите.       Вслед за преподавателем войдя в просторную, но немного темноватую комнату, Римус после приглашения устроился на стуле по гостевую сторону стола и, дождавшись, пока профессор займёт место в кресле, уточнил:       – Вы хотели меня видеть, сэр?       – Да-да, - закивала Аттенборо, перебирая лежавшие на краю стола картонные папки, пока, наконец, не нашёл нужную. – Я посмотрел Ваш табель, мистер Люпин, и, признаться, был слегка огорчён.       Римус в ответ лишь вздохнул. Что и требовалось доказать.       У него уже был готов план действий на этот счёт, поэтому теперь он спокойно дожидался, пока профессор закончит, чтобы самому взять слово.       Аттенборо между тем продолжал рассказывать то, что и без того знал каждый студент, за исключением отличников и зубрил:       – Обыкновенно студенты, имеющие более сорока процентов пропусков, вызываются на проблемную комиссию, куда также приглашают их родителей или опекунов… Но у Вас, мистер Люпин, совершенно особенная ситуация.       И об этом Римусу было известно. От Стейси, секретаря в деканате, он знал, что на тех, кто обучается по квоте, Министерство раз в три месяца запрашивает индивидуальные характеристики, куда записывалось всё, от успеваемости до наличия или отсутствия носового платка в нагрудном кармане. Будучи прелестным, но совершенно безмозглым созданием, Стейси без вопросов дала Римусу почитать характеристику на него самого, и он прочитанным остался вполне доволен. Конечно, тогда ситуация с его пропусками занятий была не настолько вопиющей, и в служебной записке вырисовывался образ талантливого, но самую малость безалаберного студента, слишком любящего проводить время с друзьями и не балующего посещениями библиотеку Академии. Оставалось только гадать, какой отчёт ляжет на стол перед министром образования в следующий раз.       – Вы правы, сэр, - подтвердил он, коротко вздохнув. – Я сирота.       Он не планировал давить на жалость, а просто напоминал о том, как обстоят дела на самом деле, но лицо Аттенборо, и без того морщинистое, всё равно сочувственно скривилось.       – Впрочем, Ваша отличная успеваемость, - продолжал он, - в некоторой мере компенсирует проблемы с посещаемостью. Я сам вчера слышал, как Вас хвалила профессор Дюкейн.       Римус опустил глаза, не в силах сдержать польщённой усмешки. Защитные заклинания всегда удавались ему лучше остальных, и преподававшая курс Элиз Дюкейн многократно во всеуслышание заявляла, что Римус на своём курсе является самым подкованным в области магической защиты студентом. Особенно от этого корёжило зазнайку Мёрси, но остальные его соученики смотрели без зависти, а вполне доброжелательно.       – Всё так, профессор, - подтвердил он и не удержался от хвастовства: – Профессор Дюкейн даже пару раз называла меня талантливым.       – Да, она показывала Ваши работы, - закивал профессор и оценил: – Действительно, весьма талантливо. Собственно, об этом я и хотел поговорить.       Поёрзав в кресле и сплетя пухловатые ладони перед собой, профессор Аттенборо помолчал и, не желая терзать студента ожиданием, бодро объявил:       – В следующем году студентам вашего курса предстоит выбирать специализацию, и я бы настоятельно рекомендовал Вам выбрать именно классическую ритуалистику. Понимаю, - признал он, чуть склонив голову в знак согласия с позицией большинства, - сейчас более популярны основополагающие принципы защиты. Ведь в какое время живём… Но, как мне кажется, гораздо комфортнее Вам будет учиться именно на моём отделении, мистер Люпин.       Римус задумался, поскольку опыту Аттенборо следовало доверять. Студенты шутили, что это не профессора пригласили преподавать в Академию, а Академию построили вокруг профессора. При таких условиях приглашение учиться под его началом было очень лестным, но в то же время оно настолько не согласовывалось с тем, что наметил для себя Римус, что ему стало неловко.       Откашлявшись, будто это могло хоть как-то помочь, он потёр до сих пор видимый след от зачарованной верёвки на собственной шее и пробормотал:       – Если говорить откровенно, профессор, то я… Я подумывал о том, чтобы забрать документы.       Аттенборо выглядел удивлённым, и было отчего.       Чёткого плана у него пока не было, но клещи британского законодательства день ото дня всё плотнее сжимались у него на горле, так что уже не единожды Римус задумывался о том, чтобы уехать куда-нибудь, где скверно говорят по-английски – ну, хотя бы в Восточную Европу. Говорили, будто отношение к оборотням там куда более лояльное, и, может, он сумел бы обустроиться, а после забрать к себе Аврору. Хотя она бы вряд ли поехала с ним куда-то, подумал он и с чуть приметным усилием выдохнул. Да и срывать её с насиженного места, где у неё есть всё, чего только можно пожелать, было бы просто бессовестно.       Понимая, что неминуемо запутается в мыслях, если продолжит в том же духе, Римус поднял на профессора без меры виноватый взгляд, ведь, приняв такое решение, он почти наверняка разочаровал старого учителя. В самом деле, Аттенборо смотрел на него удивлённо, но без осуждения, которого вполне можно было ожидать.       – Да, но как же Ваше исследование? – спросил он, и Римус нахмурился с вежливым недоумением:       – Исследование, сэр?       – Да, мистер Люпин, - подтвердил он и напомнил, многозначительно подмигнув: – То самое, ради которого Вы отправились в колонию оборотней. Жаль, что в процессе Вы получили шрамы, но самое главное, что серьёзного вреда Вам это не причинило. Зато какой материал! – воскликнул профессор, в восторге всплеснув руками. – Какие уникальные сведения! Не думаю, что хоть кому-то удавалось описать оборотней настолько подробно, основываясь не только на данных аутопсии, но и на субъективном опыте заражённых.       Со стороны могло показаться, что старый профессор окончательно впал в маразм и несёт полную околесицу, и именно такой была первая мысль Римуса, который уже прикидывал, а не позвать ли на помощь. Но, чем дольше Аттенборо говорил, тем внимательнее он прислушивался к словам учителя, понимая, что сам бы до такого выхода из затруднительного положения никогда не додумался.       Всё было ясно, как Божий день – старик его просто пожалел, и, будь Римус гордецом, он бы взбрыкнул и с возмущением послал старого чудака к чёрту, чтобы раз и навсегда перестал лезть, куда не просят… Но он не был. Да, ему тоже свойственно было честолюбие, но только не тогда, когда речь шла о его выживании. Профессору ничего не стоило сдать его в Министерство самому или намекнуть старосте курса, и тогда Римус уже через считанные часы оказался под стражей. Доказательства бы даже не потребовались, а после очередного полнолуния всё было бы кончено.       Среди людей царила настоящая истерия. Ещё неизвестно, кого боялись больше – оборотней, дементоров или Пожирателей смерти. Впрочем, Римус был достаточно честен с собой, чтобы признать, что большинство волшебников точно не отделяют одно от другого.       А тут он – ходячее напоминание о том, что не стоит приближаться к оборотням! Учитывая направление, которое он выбрал для изучения, просто чудо, что никто из его однокурсников не догадался раньше.       Между тем Аттенборо, решив, что у Римуса было достаточно времени на раздумье, вкрадчиво поинтересовался:       – Сколько времени Вам нужно, чтобы отредактировать работу, мистер Люпин?       – Неделя, сэр, - машинально откликнулся он, боясь попросить поблажки. – Заключение ещё немного сырое, как мне кажется.       Таким ответом профессор остался вполне доволен и посоветовал:       – Не затягивайте со сдачей. Я лично представлю Ваш труд ректору ещё до Рождества, а тем временем подготовлю документы и прошение о свободном посещении для Вас. Ваша подпись тоже потребуется на паре формуляров… В пятницу Вам будет удобно?       – Конечно, сэр, - кивнул Римус, всё ещё не до конца понимая, что происходит, и Аттенборо обрадованно хлопнул в ладоши:       – Вот и славно, молодой человек. Можете возвращаться в общежитие, - разрешил он, но Римус не двинулся с места и, наконец, смог неловко выдохнуть:       – Профессор… Почему?       Вздохнув, профессор Аттенборо снова поёрзал в кресле, став при этом как будто ниже ростом, и помолчал, собираясь с мыслями, словно его не вполне устраивал предмет учёной беседы.       – Вы в будущем тоже станете преподавателем, мистер Люпин, - посулил он, морща лоб, - а потому должны знать, что учительство – это тяжкий крест. Хуже всего всеведение, конечно же. Даже если вы пытаетесь воспринимать детей перед вами как простой материал, всё равно вы видите эти чёрточки, которые делают из безликой толпы личностей. От этого просто невозможно отгородиться, если Вы, конечно, решитесь хотя бы раз войти в классную комнату, а не изберёте скучнейший путь теоретика, навечно упёршегося взглядом в стол.       Невольно Римус вспомнил тот недолгий период целую вечность назад, когда он временно замещал профессора Биннса. Это было, конечно, не преподаванием в полном смысле слова, будто не взаправду. Но именно тогда Аврора впервые назвала его профессором. Быть может, всё дело было в ней, просто Римус раньше этого не понимал.       С усилием сморгнув, он заставил себя сосредоточиться. Фактически профессор предлагал ему план, и он был бы глупцом, если бы предложенной возможностью не воспользовался, но было кое-что ещё, что он обязан был прояснить хотя бы для себя.       – Но зачем это Вам, профессор? – окликнул он, стоило Аттенборо замолчать, и тот вздохнул:       – Просто помните о том, что люди добры, мистер Люпин. В нашем мире хватает подлецов, трусов и предателей, но всё же люди добры.       Он помолчал, приглядываясь к студенту с пристальным вниманием, а после неожиданно весело задал вопрос:       – Простите старику его любопытство, но у Вас есть возлюбленная, мистер Люпин?       Смущённо усмехнувшись, Римус не стал увиливать и кивнул:       – Есть, сэр.       – Как её имя?       – Аврора.       Нельзя было не заметить, с каким нежным придыханием он произносил её имя, и Аттенборо довольно протянул:       – Ага, богиня утренней зари?.. Дайте Авроре повод Вами гордиться, - пожелал он. – Женщинам нужно видеть в своём любимом героя, пусть этот героизм проявляется и не на поле брани.       Невольно Римусу на ум пришла совершенно безумная мысль, а не известно ли профессору о его подпольной деятельности в Ордене, но это было едва ли вероятно.       – Не пропускайте больше занятий, Римус, - посоветовал он, жестом отпуская его из кабинета. – У Вас большой потенциал, так не растратьте же его.

***

      Если мистер Синистра наивно полагал, что дочь будет использовать разрешение на выход с территории Хогвартса только для встреч с возлюбленным, то он сильно заблуждался.       В этом Аврора, впрочем, сомневалась. Исходя из их разговора, она сделала вывод, что отец довольно неплохо разбирается в женской психологии и уж точно знает, чего можно ждать от собственной дочери. Ведь предугадал же он каким-то образом её мысли о побеге, сумев, в конце концов, предотвратить новые глупости с её стороны. Против такого подхода Аврора не возражала, поскольку сама весьма смутно представляла, как бы они жили, если бы она всё же уговорила Римуса уехать. Какое счастье, что теперь не придётся спасаться бегством.       Теперь, когда руки были у неё относительно развязаны, Аврора вздохнула с облегчением. У Римуса всё шло неплохо, разве что конец триместра выдался очень напряжённым в плане объёмов домашней работы, так что она на какое-то время оказалась предоставлена сама себе. До Рождества оставалось всего-ничего, и она развлекалась тем, что готовила праздничную встречу Клуба Слизней, хоть и не очень усердно, поскольку всё ещё дулась на Слизнорта, училась и развлекала разговорами Септиму, которая в последнее время что-то совсем приуныла. Не раз и не два та упоминала о размолвке с Эдвардом, но в подробности не вдавалась, и Аврора решила, что сама всё разузнает, когда придёт время, и при необходимости направит неуёмную энергию в мирное русло.       Возможность подвернулась уже в середине месяца, когда она, в очередной раз осмотрев собственный гардероб, с прискорбием установила, что ей нечего надеть. Конечно, можно было присмотреть что-нибудь и в Хогсмиде, поскольку готовящееся мероприятие было не слишком важным и по масштабу явно не дотягивало до министерских приёмов, но впереди маячило грозным призраком ещё и совместное празднование Рождества с Мародёрами и их половинками, так что платье требовалось не одно.       Разумеется, Аврора и сама могла справиться с поставленной задачей, но она не планировала откладывать в долгий ящик беседу с Эдвардом, справедливо полагая, что от прямой просьбы ему будет не отвертеться. Он, к чести, не подвёл, в ответной записке заверив, что Аврора может располагать им, чем она и воспользовалась.       Вылазка в Лондон была запланирована на ближайшее воскресенье. Аврора могла бы отправиться за покупками и среди недели, но Эдвард был занят на службе, так что пришлось сдержать данное отцу слово и не пропускать занятия без острой необходимости, хотя соблазн был попросту непреодолимым.       Платье решено было приобрести в магазинчике при ателье миссис Траут, где заказывали свадебное платье Лили. Очевидно, сотрудницы магазина вспомнили капризную клиентку, потому что, стоило Авроре зайти в магазин, как её тут же захватило учтивым вихрем, и каждая из девушек спешила предложить ей платье, бывшее единственным в своём роде – во всей Британии нет второго такого, мисс! Хотя могло статься так, что консультанток просто очаровал сопровождавший её Эдвард, который имел вид скучающий и лирический, что ему безумно шло.       Он вообще очень изменился в последнее время, и Аврора едва ли могла связно объяснить, в чём тут дело, но теперь их Эдди едва ли можно было назвать милым. Впрочем, и Эдди он больше не был, даже для неё. В нём появилась некая томность, отстранённость, так что ничего удивительного, что встречные девушки и женщины самых разных сословий сворачивали шеи, когда они под руку с Авророй шли по улице к магазину.       Однако её гениальный план потерпел фиаско на начальном этапе, когда она, нахватав приглянувшихся платьев, скрылась за шторкой примерочной и оттуда попыталась разговорить Эдварда.       – Наша с матерью размолвка тебя совершенно никак не касается, - без зазрения совести соврал он, привалившись плечом к деревянной перегородке между двумя кабинками, однако Аврора настояла:       – Ещё как касается! Что бы ни произошло, Септима из-за этого очень страдает, - назидательно протянула она, и Эдвард сухо хмыкнул в ответ:       – Не она одна.       Понимая, что диалог у них не клеится, и подобными методами из него ни слова не вытянуть, Аврора стянула джинсы и, обернувшись поверх плеча туда, где маячил за занавеской силуэт Эдварда, вполголоса осведомилась:       – Я могу чем-то помочь?       В ответ он вздохнул почти ласково, опасаясь обидеть её грубостью:       – Нет, милая. К сожалению, мы должны разобраться сами.       После того, как ей в очередной раз указали на место, которое ей приличествует занимать, Аврора не решилась настаивать, временно отступив, и, подытоживая раунд беседы, глубокомысленно протянула:       – Семья – такое дело. К слову о семье, - спохватилась она, расправляя оборки на левом плече и так и эдак осматривая собственное отражение, - ты так и не нашёл себе даму сердца?       Эдвард в ответ лишь усмехнулся:       – До сих пор я не подозревал, что я её потерял.       – Не смейся! – беззлобно одёрнула Аврора. – Я ведь говорю совершенно серьёзно.       – Я тоже совершенно серьёзно не понимаю, чем вызваны подобные вопросы, - отозвался Эдвард с изрядной долей скепсиса, и она замялась, спустив платье с плеч:       – Просто… Мне бы хотелось, чтобы рядом с тобой был кто-то, кто будет с тобой нежен, - сумела она, наконец, сформулировать свои желания.       Такое беспокойство казалось милым, тем более что исходило оно от неё, и Эдвард улыбнулся, не сообразив вовремя, что Аврора не видит его лица. Вокруг кабинки, которую она занимала, разливалось в воздух чуть приметное радужное свечение, и, хотя он по-прежнему не мог уловить ни единой мысли, наблюдать за ней было усладой для глаз и разума.       – А как же ты? – спросил он в порыве хулиганства, и она рассмеялась, напомнив:       – Ну, я-то другое дело! Я имею в виду, кто-то вроде жены или девушки… Хотя бы любовницы, Мерлин раздери! – прибавила она с беспомощной усмешкой, и Эдвард, возмущённо встрепенувшись, одёрнул:       – Эви!       – Что? – хихикнула она, активно шурша неподатливой тканью и прибавила, когда глухо лязгнул замок-молния: – Сам же знаешь, без женской ласки мужчины скучают, а потому склонны творить всякую ерунду – ещё и с последствиями!       Слышать подобные рассуждения от Авроры, которая в его восприятии по-прежнему оставалась маленькой девочкой, было не просто странно, а попросту дико, так что Эдвард оторопело кивнул и, спохватившись, понизил голос и пробормотал:       – Я-то об этом знаю. Но куда интереснее мне услышать, откуда об этом знаешь ты, - прибавил он, понизив голос и покосившись на порхавших по залу обманчиво безмятежных консультанток.       В ответ из-за шторы раздалось:       – Эдди, я уже взрослая и тоже кое-что знаю. Не нужно делать вид, будто мне всё ещё пять лет и я не знаю, с какого конца садиться на метлу. Так ты ответишь мне или нет? – настояла она, на миг высунув голову из примерочной и стыдливо прикрываясь краешком ярко-красной шторы. – Или мне придётся вспомнить всё, что Вальмонт рассказывал о пытках при допросе?       Дёрнувшись при прозвучавшем имени, Эдвард на секунду допустил невозможное и подумал, что Аврора сумела влезть ему в голову безо всякой магии. Но она смотрела на него без упрёка, просто с любопытством, и постепенно его сердце перестало заходиться в паническом припадке.       – Хороший цвет, - оценил он, проведя кончиками пальцев по шторе, после чего взглянул Авроре в лицо и неожиданно даже для себя самого спросил: – Ты скучаешь по нему?       Она ожидаемо погрустнела и, опустив ресницы, тихо вздохнула с оттенком светлой скорби в каждом слове:       – Конечно. Он ведь был моим крёстным, я выросла у него на глазах… Папа говорит, следствие зашло в тупик, - прибавила она совсем тихо, потому что такие разговоры не терпели лишних ушей, а в магазине в выходной день было полно народу. – Неужели мы так и не узнаем, кто его убил?       По его спине снизу вверх пробежала волна ледяной щекотки, и Эдвард внезапно охрипшим голосом окликнул:       – С чего ты взяла, что это было убийство? Ведь он просто выбросился из окна.       – Кто, Вальмонт? – с грубоватой усмешкой уточнила Аврора и покачала головой: – Он бы никогда так не поступил. Ты же знал его, Эдди, - прибавила она, словно боялась, что он за давностью лет мог забыть. – Это просто было… не в его характере.       Она говорила очень правильные вещи, но всё же Эдвард не мог перестать упираться и произнёс, глядя на собственные кристально-чистые ногти:       – Если человека довести до отчаяния, он оказывается способен на то, чего ты никогда от него не ожидаешь.       Глухо фыркнув, Аврора вновь скрылась за шторкой и уже оттуда возразила:       – Да, но он не был доведён до отчаяния, говорю тебе! Я… Мы виделись с ним той ночью, - призналась она, и Эдвард тихо ахнул в ответ:       – Что?       – Что слышал, - огрызнулась она, но поняла, что такой ответ звучит слишком резко, и объяснила, тщательно подбирая слова, поскольку вовсе не планировала доводить до сведения Эдварда подробности о том, где именно состоялась встреча: – Мы поговорили, и он ушёл, а потом… Дальше ты знаешь.       Она и не подозревала, до какой степени он был в курсе обстоятельств гибели Вальмонта, но об этом Эдвард благоразумно умолчал.       За прошедшие месяцы совесть терзала его всего раз или два, зато по-настоящему, а однажды он всерьёз вознамерился сдаться сотрудникам Отдела магического правопорядка. Позыв случился на месте службы, и он уже поднялся из подвала Отдела Тайн на нужный этаж, но у лифтов столкнулся с Сириусом Блэком и, проболтав около четверти часа о всякой ерунде, так никуда и не пошёл.       Понимая, что продолжать диалог в том же духе нельзя и что, если не сменит тему, непременно скажет лишнего, Эдвард воспользовался тем, что Аврора надолго замолчала и, пригнувшись ближе к кабинке, посулил:       – Ладно, я скажу тебе, с кем встречаюсь. Но только прежде пообещай, что ни слова не передашь своей обожаемой крёстной! – потребовал он, и она громко глумливо хихикнула:       – Как интересно ты обозначил собственную мать, ну да ладно. Кто же это? – поинтересовалась она и тут же предположила: – Кто-то из Министерства? Я её знаю?       – Да, вы знакомы, - подтвердил он без особого энтузиазма. – Это мисс Дейтон.       Раздался громкий шорох, и Аврора снова выглянула из-за шторки со смешно всклокоченными волосами, словно только что стащила через голову очередное платье.       – Да ладно?.. – недоверчиво ахнула она. – В самом деле? Медсестра?       – Да, медсестра, - подтвердил Эдвард, не понимая, что её так обрадовало. – Но в будущем она планирует сдавать экзамен и стать целителем.       Он сам не понимал, с чего вдруг стал оправдывать свою любовницу, но Аврора на эту крохотную заминку внимания не обратила, тут же исправив предыдущее замечание:       – Значит, медсестра с перспективами! А что, - признала она чуть погодя, - она хорошенькая и очень милая. И давно вы встречаетесь?       – Некоторое время, - уклончиво ответил он, поскольку озвучивать истинное положение вещей ему было не с руки.       На самом деле они регулярно виделись с тех самых пор, как их угораздило впервые переспать, хоть он и был явно не в себе. Но Эдвард, поразмыслив над открывавшимися перспективами, понял, что не имеет ничего против таких отношений без лишних обязательств. Он даже уговорил Норму переехать, сняв для неё двухуровневую квартиру на углу Пикадилли, – ей искренне нравился этот район, а ему самому было всё равно. Он и сам не понимал, почему продолжает упорно возвращаться к ней, и в конце концов пришёл к неутешительному выводу, что это подаёт сигналы с самого дна его совесть, которая ещё была жива, несмотря на всё то, что он натворил и только готовился сделать.       – А что о тебе, Эви? – окликнул он, когда молчание затянулось. – Уже решила, с кем пойдёшь на выпускной бал?       Он спрашивал, конечно, в общем о её личной жизни, но Аврора в ответ вздохнула с самым непередаваемым трагизмом:       – Все мои проверенные кавалеры уже окончили Хогвартс, так что я вообще сомневаюсь, что пойду на выпускной. Может, у Римуса всё-таки получится, - прибавила она совсем тихо, поскольку ещё не обсуждала с любимым подобный вариант развития событий и не была уверена, что он согласится.       Она узнавала у профессора Флитвика – школьному протоколу это не противоречило, хотя прецеденты были весьма редки и касались в основном пар уже помолвленных, а то и состоящих в браке. Аврора сомневалась, что до тех пор Римус успеет сделать ей предложение, но уж на выпускной бал она точно попытается его затащить, иначе придётся отдавать Сириусу три галлеона, а она ведь ненавидела проигрывать в споре!       Всё то время, что она раздумывала, Эдвард напряжённо молчал, но в конце концов не сдержался и уточнил:       – Римуса?       – Да, Римуса, - подтвердила она и хмыкнула: – Не делай вид, что ты не знаешь, о ком речь.       Он прекрасно знал, только никак не мог поверить, что они говорят об одном и том же. До сих пор имя Люпина ни разу не всплывало в разговоре, но теперь Эдвард с ужасом понял, что, сосредоточенный на собственных проблемах, упустил слишком много.       Зябко передёрнув плечами, хотя в магазине было вовсе не холодно, он с безжалостной ухмылкой оценил:       – Надо думать, учителя будут в восторге, если ты притащишь ручного оборотня на поводке.       – Тише! – шикнула Аврора и зашуршала юбками ещё яростнее. – Болезнь Римуса тут не при чём. Что ты вообще имеешь против оборотней?       – Я не имею ничего против оборотней, - откликнулся Эдвард, почти касаясь шторки губами. – Я просто вообще не хочу иметь с ними ничего общего.       – А придётся, - откликнулась Аврора и шумно выдохнула, воюя со скользкими металлическими крючками. – Если хочешь, чтобы мы и дальше оставались друзьями, конечно.       Громко фыркнув, Эдвард отдёрнул занавеску, так что она едва успела прикрыться и от возмущения не смогла даже пискнуть. Несколько секунд он бесцеремонно осматривал её покатые плечи, сияющую золотистым светом кожу и спускающиеся на едва прикрытую грудь завитые локоны, а после горько усмехнулся:       – Так, значит? Ты выбрала его.       – Я никого не выбирала, - откликнулась Аврора, прижимая к груди платье. – Эдди, пожалуйста, я не одета…       – Но ты решила быть с ним. С этим поганым животным!       Он не хотел демонстрировать охватившую его обиду столь явно, но Аврора и так бы всё поняла, ведь люди с глазами одного цвета видят мир похожим – пусть даже для них этот навык был, казалось, утрачен навсегда.       – Не говори так, - грустно попросила она. – Я не хочу, чтобы тебе потом было стыдно.       И он был бы рад сказать, что ему не будет стыдно ни за что и никогда, но видеть её такой раздосадованной было почти физически больно, так что он лишь пробормотал что-то похожее на «извини» и задёрнул штору, заняв прежнее место и беззвучно повторяя: «Прости меня. Прости, ты слышишь?».       Сказать то же самое вслух он не мог – слишком мужчина для этого. И Аврора всегда это понимала. Ловкими пальцами убедившись, что шторка вернулась в изначальное положение, она на мгновение прижала ладони к пылающим щекам и вдруг громко сказала:       – Эдди, я люблю его.       Откинув голову назад и прижавшись затылком к тёплому дереву, он бесстрастно напомнил:       – Меня ты тоже любила.       – Я всё ещё люблю тебя, - настояла она, - но… как друга.       Эдвард в ответ лишь вздохнул.       Конечно, она не понимала. Он и сам не понимал, почему не может отпустить противоестественную идею, накрепко засевшую у него в голове, ведь он точно знал, что им не быть вместе ни за что и никогда. В точности как хотела их мать.

***

      Киру сегодня как подменили.       Пока Аласер работал в лаборатории, она по большей части молчала, ненавязчиво заглядывая ему через плечо или сидя в кресле с книгой или вышиванием, но сегодня её молчание было какое-то иное, слишком тихое и будто бы подавленное, так что ему стоило большого труда сосредоточиться на работе.       В очередной раз подняв глаза от тела, на этот раз женского, и не встретив её заинтересованного взгляда, поскольку она уткнулась в книгу, Аласер отложил палочку на край секционного стола и негромко окликнул:       – Кира… Я чем-то обидел тебя?       Удивлённо хлопнув глазами от такого предположения, она прикрыла книгу, заложив палец между страниц, и странно высоким, жалобным голосом отозвалась:       – С чего ты это взял?       Он терпеть не мог, когда отвечали вопросом на вопрос, но всё же не стал иронизировать. Он привычно сунул оружие в рукав, понимая, что сегодня плодотворно поработать уже не получится, после чего подошёл к Кире и слегка наклонился, чтобы разница в росте не была такой ужасающей.       – Когда мы вернулись сюда, ты была бодра и весела, а сейчас из тебя словно всю кровь выпустили, - подчеркнул он, не боясь оскорбить её столь нелестным определением.       – Я беспокоюсь, не во мне ли причина столь резкой перемены. Быть может, я тебя задел или оскорбил, сам того не ведая?       Лицо Киры на секунду исказилось самым настоящим ужасом, и она воскликнула, едва не выронив книгу:       – Что ты, нет! Как ты мог такое подумать. Ты так добр ко мне…       – Тогда в чём дело? – настоял он, прерывая поток непрошенных комплиментов, хотя в другой ситуации непременно позволил бы ей договорить. – Что такого произошло, когда мы вернулись? Ты здорова?       Он был почти уверен, что она что-то скрывает, но Кира сдаваться просто так была не намерена и, поднявшись из кресла и таким образом вынудив его отступить на шаг, звенящим голосом спросила:       – Зачем тебе это знать? – но Аласер покачал пальцем у неё перед лицом, предупреждая:       – А-а-а, не надо так разговаривать. Если я задаю вопрос, - отчеканил он, медленно закипая, хотя первоначально вовсе не хотел злиться, и уж тем более на неё, - я хочу получить ответ или хотя бы обоснование того, почему я не могу его получить. А теперь ещё раз – что с тобой стряслось?       – Я в порядке, - упорно прошептала она, и её глаза в секунду наполнились слезами. – Аласер, я…       – Правду, - потребовал он, и она не выдержала, пуская первые тяжёлые слёзы по щекам, так что лишь теперь он забеспокоился не на шутку.       – Просто… – пролепетала она, от переизбытка внезапно нахлынувших чувств путаясь в словах. – Я была так счастлива там, на охоте, а потом я вернулась сюда и…       Она замолчала, глотая слёзы и понимая, что не может выдавить из пережатого судорогой горла ни слова.       Протянув руку, Аласер с усилием провёл большим пальцем по уголку её рта, вытирая слёзы, и Кира поморщилась, давя стон. Заклинания скрывали только внешние проявления, но на заживление по-прежнему требовалось время, и теперь краешек её разбитой губы до сих пор саднил.       Нахмурившись, когда она болезненно дёрнулась, Аласер руку убрал, но тут же потребовал:       – Сними чары. Иначе я сделаю это сам.       Угроза, впрочем, была лишней, потому что, пойманная с поличным, Кира бы уже не стала отпираться, решив, что всё равно случится то, что она видела, как бы она ни пыталась помешать грядущему.       Несколько секунд после того, как она взмахнула палочкой, отменяя действие маскировочных чар, он не отрываясь смотрел на обезобразившую её лицо ссадину с неровным полукружьем подживающего синяка, и, наконец, выдохнул, непривычно рокоча голосом:       – Кто? Кира, кто это сделал? – повторил он, когда она не ответила, но она лишь стояла перед ним навытяжку, не переставая ронять тихие слёзы, и Аласер ограничился тем, что строго кивнул: – Всё ясно. Жди здесь.       – Аласер, куда ты?! – в панике выпалила она, когда он широким шагом покинул лабораторию и устремился в коридор.       Не в силах оставаться на месте, Кира бросилась следом, почти не разбирая дороги из-за застилавших глаза слёз, но Аласер не успел уйти далеко. Послав по коридору огонёк неизвестных ей чар, он пустился в погоню за сорвавшейся с кончика палочки мерцающей искрой и, наконец, толкнул неприметную дверь в середине коридора второго этажа, за которой раздавались весёлые голоса.       В курительной, оказавшейся по ту сторону, Родольфус, Рабастан и Борис стояли у камина, согреваясь виски и беседуя о чём-то забавном, но при появлении Аласера лица у всех троих синхронно перекосились от сильнейшего беспокойства. Людям часто становилось неуютно в его обществе, но сейчас это было ему только на руку.       Хватило одного взмаха выпущенной в ладонь палочки, чтобы оружие Бориса вылетело из-за пазухи и застучало по полу бесполезной деревяшкой. Пока братья Лестрейнджи возмущённо переглядывались, Аласер приблизился к оторопело моргавшему Борису, который никак не мог ожидать нападения, и отчеканил:       – Думаешь, за неё некому заступиться? Некому защитить её от такого дерьма, как ты?       Мельком взглянув на показавшуюся на пороге Киру, у которой на лице снова красовались следы его наказующей руки, Борис мигом смекнул, что нужно этому проходимцу и, оскорблённый до глубины души, раскатисто начал:       – Слушай, ты!..       Он не успел договорить, потому что Аласер повалил его на пол одним точным ударом в челюсть.       – Грэйволф, не сходи с ума! – призвал к порядку Рабастан, но он даже не оглянулся, не сводя гневно сверкавших глаз с Бориса.       – Не смей, - предупредил он звенящим от негодования голосом. – Она твоя жена. Прими её руку и неси, как крест, до конца своих дней. Вставай, я на тебя смотреть не могу!       Островский сел, потирая челюсть, и с усилием поднялся на ноги, и Аласер продолжил, выговаривая слово за словом:       – Ты выждешь время, а после пойдёшь к Кире и будешь на коленях умолять о прощении. И молись прародителям, чтобы она действительно простила. Ты – муж, ты в своём праве, но если ты ещё хоть раз прикоснёшься к ней хотя бы пальцем, я убью тебя.       Борис поднял голову, взглянув Аласеру в глаза, и вздрогнул. Убьёт. И не заплачет, даже глазом не моргнёт.       Дело бы наверняка закончилось дуэлью, и оба Лестрейнджа, не сговариваясь, потянули палочки из-за пазухи, но тут в дело снова вмешалась Кира, которая, бросившись к мужчинам, схватила Грэйволфа за руки, не давая совершить непоправимое.       – Аласер, пожалуйста… - выдохнула она, уже не борясь со слезами. – Пожалуйста, не убивай его. Не ломай себе жизнь…       Та ярость, с которой он налетел на Бориса, испугала её до дрожи, но она боялась не за мужа. Что повергло её в ужас, так это то, что Аласер в порыве гнева может совершить то, о чём потом будет жалеть, а она не хотела быть причиной его новой боли.       Сверху вниз взглянув ей в лицо, он, должно быть, что-то для себя решил, потому что к прозвучавшей угрозе не прибавил ни слова и, одной рукой обхватив Киру за плечи, коротко бросил:       – Уходим.       Он успел вывести её в коридор, но, едва закрылась за спиной дверь, отрезая возмущённые вопли Бориса, как она застыла, не в силах больше сделать ни шагу.       По инерции остановившись вслед за ней, Аласер оглянулся и, опытным взглядом оценив её состояние, вздохнул:       – Ну что ты… Очень больно?       Вздрогнув, она медленно, как под гипнозом, закивала, а после громко всхлипнула и окликнула:       – Аласер…       Он так и не узнал, что она хотела сказать, да это и не нужно было. Лишь теперь он понял, что, проведя целый день в забавах и веселье, она вернулась домой и натолкнулась на невообразимо жестокий приём. Чёрт возьми, разве это дом? В дешёвой провинциальной гостинице больше уюта.       Осторожно потянув за руку, он обнял её, закрывая руками, и она вдруг обмякла и, всхлипнув раз-другой, беспомощно разрыдалась.       До сих пор Аласеру казалось, что Кира, несмотря на юный возраст, совершенно лишена иллюзий об окружающем мире и, благодаря собственному дару и воспитанию, смотрит на вещи с тем здравомыслием, которое не снилось некоторым взрослым мужчинам. Но сейчас, когда она рыдала у него на груди, слепыми пальцами комкая воротник, она казалась ему просто обиженной маленькой девочкой, отчаянно нуждавшейся в друге и защитнике. Кто же мог знать, что она имела в виду не собаку.       – Тише… Всё хорошо, милая, не плачь, - прошептал он, кончиками пальцев заботливо поглаживая её тонкокостный затылок под собранными волосами. – Он тебя больше не обидит, я тебе обещаю. Если бы знал, ни за что бы не отпустил тебя к нему.       Последнюю фразу он прибавил совершенно бездумно, потому что в глубине души понимал, что как инициатор прогулки виноват в случившемся не меньше Островского, но она замотала головой и, отстранившись на пару дюймов, чтобы видеть его лицо, выпалила, дыханием обжигая ему губы:       – Нет, я… В этом нет твоей вины. Я… Я теперь знаю, что делать.       – Что? – не понял он. – Кира, о чём ты говоришь?       Но она в ответ лишь замотала головой и снова обхватила его руками, сдавив с неожиданной силой, потому что просто не могла сознаться в том, что ей только суждено было натворить.