Запомнившиеся дни

      Машина преспокойно мчалась по улицам Москвы. Внутри, в салоне — смесь одежд и лиц: Серафимович, постоянно почёсывая подбородок, вспоминал последние новости, а если вспомнить не мог, то обращался к Фурманову, который, пусть и без особой охоты, но помогал и подсказывал; Кольцову постоянно кто-то названивал, — лишь единожды он ответил, но ответил так, что желание звонить отбило напрочь, и раздражающие от своего постоянства трели резко перестали беспокоить разведчика; Павленко, прикрыв свой правый бешеный глаз, поглядывал на всё происходящее открытым левым и хранил на лице улыбку. В окне мелькали красивые пейзажи, однако Петру Андреевичу сейчас не было до них абсолютно никакого дела. Все мысли его были тут, в этом автомобильном салоне, с этими тремя попутчиками. Он точно знал, что Кольцов поедет с ним обратно в Японию, как точно знал и то, как было обговорено заранее, что Фурманов не поедет. Разведчик заживо гнил без дела, поэтому готов был ухватиться за кинутый спасательный круг и тащиться, схватившись за него, до самого корабля, откуда кидали. Павленко хорошо это знал, и какие бы умопомрачительные и зубодробительные версии не выдвигал Михаил, было видно одно: нужны ему не барышни японские и не, быть может, высокие гонорары, на которые не скупились ни Тренёв, ни сам Пётр, — ему просто жизненно необходимо было полезное действие, движение. Он, как и некоторые другие знакомые Павленко, был живой диалектикой на ножках — непрерывен в движении, а выкинутый на берег бездействия волной рассекречивания, так и ждал тех спасательных кругов. Не взять его с собой, пусть даже на многочисленных совещаниях эта кандидатура на роль эдакого «культуртрегера» даже не рассматривалась, Пётр Андреевич просто не мог. Фурманову же хватало работы тут, в Москве. Дмитрий Андреевич никуда не поедет. Устал? Вряд ли. Перегорел? Тоже нет. Просто оказался оторван от каких-либо действий там, вот и посвятил себя действиям тут. Он, высоченный офицер, будучи поглощён своими высоченно-офицерскими думами, не мог отказаться от них, а они крепко держали его здесь. Но даже и не это было главным. Оно, это главное, было скрыто от всех, кроме узкого-узкого круга людей, и звалось дисциплиной, дисциплиной, которой подчинил себя этот самый круг людей и о которой знать пока никому не нужно было. Так и Серафимович — он колебался только для виду, для проформы. Пусть даже в его душе и боролись две силы, два чувства: с одной стороны — он тоже крепко держался за Москву (вернее, держала старость), с другой — страсть как он хотел куда-нибудь съездить, и голубым миражом вставал перед его глазами его Тихий Дон, мерещились знакомые лица земляков, тот же Тренёв и данное ему обещание вместе побывать в родных краях. И так выходило, что «другая сторона», помноженная на дисциплину, брала верх.       Сейчас же машина всё так же мчалась к дому Фадеева.       — Пётр Андреич, ну расскажи, с кем видался? Тяжко на правах басурманов? — вдруг спросил Серафимович, и все прошлые разговоры мигом утратили своё значение.       Павленко раскрыл свой правый глаз, улыбка же стала ещё шире. Уж чересчур ему нравилось быть объектом всеобщего внимания. Закинув ногу на ногу и приняв вид мудрого рассказчика, Пётр Андреевич ответил:       — Пришлым всегда тяжко. Зачем же им порожняком ходить по земле, если можно ходить гружёнными? Так и норовит кто-то нагрузить. А потом, как зубы покажешь, как дашь понять, что ты не хуже их нагружать можешь, так и успокаиваются. Добро, как говорится, должно быть с кулаками. — Павленко полез в карман, выудил оттуда пачку сигарет и зажигалку, приоткрыл окно и закурил. Закашлялся. — Кхм… кхм… Да… А познакомился я с такой… галереей, уж и не знаю даже, кого в каком зале держать надо…       — Не отделить овец от козлищ? — спросил Фурманов.       — Да нет, Дмитрий Андреевич, овец гораздо меньше. В смысле, барышень. А в козлищах мы и сами неплохо ходим, — Павленко засмеялся. — Да, представьте себе, в мафии служат весьма интересные девушки, которые…       — Ой, да знаю я, кем в мафии бабы работать могут, — перебил Серафимович. — Шалавы все, шлюхи. Такая сапа как заманит — так… — Старик махнул рукой. — Ты ей: «Геть пошла!» — а она всё под тебя лечь пытается. Ух… была б моя воля, я б их всех… в куль да в воду!       — Александр Серафимыч, это откуда ж вы знаете, какие в мафии… бабы? — усмехнувшись, спросил Павленко.       Его смешок поддержал Кольцов, а Серафимович несколько смутился. Ещё бы! Так рассуждает, будто много лет в их среде жил, из одного котелка кашу ел. Ведь не очень хорошо скажется на его благородной старости, если завтра кто-то начнёт по всей Москве глашатаем трубить новость о том, что Серафимович якобы знаком с весьма странным контингентом.       — Ну так… гутарят, — ответил Александр Серафимович и почесал лысину.       — А как вам такой вариант: женщины на руководящих постах? Берёте? — Павленко выкатил себя на огневую позицию и хотел завалить старика своими контраргументами.       — Ох, дюже гарное руководство, где бабы крутят всем…       — Не всем… Предположим, она одна. Мнение?       Павленко сжал сигарету зубами, а Серафимович смущённо заёрзал на сиденье. Сидящий рядом Фурманов смотрел в окно — поднятая на знамя тема его совершенно не интересовала. Зато Кольцов слушал очень внимательно — не только из-за профессиональной привычки, но и из-за личного интереса. Ибо не мог он пропустить мимо ушей такую важную информацию. И дело даже не в горящем пламени любви, — этот пламень никогда и не разгорался, — дело в тех расчётах, которые без всякого смятения водили его рукой, когда он наставлял на ломающихся девушек свой пистолет, когда простреливал плечи и ноги…       — Ну тогда точно шалава, — буркнул Серафимович и указал пальцем на Кольцова. — А у Миши сейчас слюни пойдут, кубыть сам с этой бабой…       — И в мыслях не было!       — Действительно, зачем же мысленно, когда так хорошо получается реально! — захохотал Павленко. — Примат реальности над мыслью. Берём!       Так и ехала компания. Темы менялись со стремительной быстротой, однако всегда заканчивались тем, что Петру Андреевичу удавалось кого-то поддеть и выдать своё: «Берём!» — когда складывалась интересная фраза. Лишь Фурманов был вдалеке от всех этих бесед — слишком многое занимало его офицерскую голову, чтобы бросить всё и переключиться на разговоры о женском составе встреченной Павленко мафии, о том, что его, Павленко, чуть не пристрелили в шкафу, о том, что он уже поимённо знает почти всех мафиози… Видимо, московские новости от Серафимовича так надоели Петру Андреевичу, что он сам решил завалить компанию своими рассказами, даже хвастался сделанными фотографиями мафиози. Фурманов лишь изредка поглядывал на эти снимки, зато слышал каждую характеристику, какой товарищи одаривали жертв павленковской фотоохоты.       Машина мчалась, машина шумела. Но шум её глушился шумом рассказов. Красота пейзажей сменилась красотой словес. Водитель, поглядывающий на уличные прикрасы, стал лишним в этой компании, отдавшейся преклонению перед словом.       — Это вот она — из руководства? — спросил Серафимович, разглядывая фотографию розововолосой девушки. — А что, Миша, ты возьми её ясыркой, как возвращаться будешь! Дюже гарно бы при тебе смотрелась. Ты — с орденом на грудях, она… с зонтиком…       — И будете меняться: она тебе зонтик, а ты ей орден, — подхватил Павленко.       — За сношения с противником — расстрел на месте, — сурово предупредил Кольцов, совершая такие жесты, будто хотел достать пистолет. Но в следующую же секунду на его лице вновь воцарилась самодовольная улыбка, и Павленко, поняв, что опасность миновала, продолжил показывать фотографии.       — Кубыть больной какой-то, бледный весь…       — Малыш в шляпе. Был у нас похожий в Испании…       — Надысь дюже похожий дед цигарки у меня стрелял…       — Хм… в маске… Нет, похожих у нас не было…       — Опять баба!.. Ну что, гарна дивчина. И зыри большие… Только бы причёску сменить — дюже… неряшливая.       — На вашу сменить, Александр Серафимыч? — спросил Кольцов.       — А отчего ж не на мою? — Серафимович погладил свою лысину. — В смысле… ну будя, будя тебе! А дивчина хороша: при спинжаке, рево́львер есть… Эх… Тоже из этих? — Он сложил одну руку в кулак и похлопал по нему ладонью другой.       — При встрече, Александр Серафимыч, можете сами поинтересоваться, — ответил Павленко, достав очередную сигарету.       — Да куда уж мне! Старый я, кости ломит, голова болит, зараз хоть помирай, а ты… тикать предлагаешь. И бабка моя такой сполох подымет, сам не рад будешь! — воскликнул Серафимович, а в голове всё таки зародилась мысль: быть может, Павленко и прав. Быть может, на старости лет можно не только ныть о больных костях, но и делать что-то полезное. Вот только не скажешь же это тут же, ведь только что ты распинался о собственных несчастьях. Нужно выждать момент…       Так и ехали. За окном всё так же мелькали пейзажи, и иногда павленковский глаз начал улавливать их. Конечно, интереса к ним не было никакого. Вот Крым… Да, там совсем другое дело. Там солнце, там море, там лечение больных лёгких. Пётр Андреевич и забыл, когда последний раз был у врача — всё не до того, всё поглощено заботами. А к японским эскулапам он идти принципиально не хотел — думал, залечат так, что хоть бы живым остаться.       Машина пронеслась мимо очередных зданий, и каждый из компании понял: подъезжают. В этих местах всегда было тихо и мирно, жизнь шла размеренно, и все её аспекты, что дети на площадке, что традиционные околоподъездные собрания, — действовали по какой-то заранее установленной схеме: в одно и то же время собирались, обсуждали одни и те же темы, приходили к одним и тем же выводам. Даже фадеевские гулянки, прежде бывшие единственным, что привносило хоть какое-то разнообразие в здешний поток жизни, теперь стали одной из его частей, обзавелись собственным будильником и пробуждались в определённое время.       Сейчас же пёстрым пятном стала въехавшая во двор машина. Не часто авто представительского класса заезжали сюда, поэтому и заслуживали особого внимания со стороны местных жителей. А когда из этого автомобиля вылезла такая разномастная компания: низенький мужчина в большой шляпе, лысый старик, офицер и орденоносец — тогда и вовсе смотрели на них с нескрываемым удивлением.       Этаж и квартира — всё было известно. Дверь в подъезд им открыл Федин — стародавний сосед Фадеева, уже привыкший к тому, что его постоянно кто-то навещает, а в силу обстоятельств и состояний никто в фадеевской квартире подъездную дверь открыть не может. Вот и служил Константин Александрович негласным швейцаром. А проводив гостей до нужной им квартиры, тут же скрывался в своей. Так и сейчас. Учтиво поклонившись каждому, он поспешил удалиться в своё обиталище и запереться.       Фурманов с силой постучал в дверь. Прошло несколько минут — и только тогда послышался звук открывающегося замка. Дверь распахнулась — и на пороге оказался мужчина с растрёпанными волосами и пьяным взглядом, в мятой и заляпанной чем-то рубашке и не менее грязных брюках. Фадеев. Пару раз моргнув, он тряхнул головой и остановил взгляд на Павленко. Тут же отрешённость сменилась радостью — и в следующую минуту он воскликнул:       — Петюня! — И тут же полез обниматься.       И пока Павленко находился в вынужденных фадеевских объятьях, смотревший вглубь квартиры Кольцов заметил, что из проёма, ведущего в одну из комнат, высунулась голова Ставского. И взгляд его просил только об одном — поскорее вытащить его отсюда. Традиционный взгляд фадеевских алкозаложников.       «Ну… кто сказал, что будет легко? Сам напросился, чёрт очкастый…» — думал Павленко, придерживая повисшего на нём Фадеева, который, казалось, благополучно заснул…

***

      Тренёв задумчиво шёл по коридору мафиозного здания. По правое плечо от него шёл Бахметьев — практически такой же старый, как сам Константин Андреевич, человек, с большущей лысиной, окружённой ободком седых волос, одетый в чёрный пиджак и бежевую рубашку на молнии. За Тренёвым, держа в руках портфель, семенил невысокий молодой человек с пышной шевелюрой и большими круглыми очками, прикрывавшими малюсенькие глазки, в расстёгнутом пиджаке, белой рубашке и при бабочке — Всеволод Иванов. Если уж получилось так, что Павленко рядом нет, то никому, кроме этих людей, Тренёв не мог доверять настолько, чтобы таскать за собой на очередной поклон к мафии.       — Не надоело, Костя, пороги их оббивать? — тихо спросил Бахметьев, когда очередная группа мафиози прошла мимо. Хоть он и говорил исключительно по-русски, всё равно преследовал какой-то страх быть услышанным.       — Эх, Володя, Володя, да если б можно было не оббивать… — Тренёв закатил глаза. Конечно, подобные хождения по мукам уже изрядно надоели, однако изображать праведного союзника придётся ещё долго, поэтому Константин Андреевич внутренне крепился. А вот Бахметьев, похоже, потихоньку расклеивался. Он, гордый сибиряк, не мог ходить в услужении у каких-то чужестранцев.       Тройка продолжала идти вперёд. Огромный Тренёв украдкой посматривал на лица своих помощников — и не страшился быть замеченным, ведь взгляд он научился прятать очень хорошо. Бахметьев морщился и кашлял, а Иванов неодобрительно поглядывал на всех подряд. Молодой человек откровенно говорил, что не может тут никого терпеть, а истериком он был знатным, и от объявления крикливой войны всем и каждому Всеволода удерживал лишь гигантский авторитет гигантского Тренёва. Константин Андреевич вызвал его из Семипалатинска, и он, преисполненный вольным казахским духом, наверное, ещё больше гордого, но старого, оттого осторожного, Бахметьева не мог и не хотел служить кому-то, кроме собственных лидеров. Если Тренёва Всеволод в ранг таких лидеров возводил, то даже верхушка мафии, с которой он был украдкой, но знаком, — казалась ему абсолютным ничтожеством. И как горестно, когда такое ничтожество держит в подчинении такого гиганта.       Коридоры сплошь однообразны. Но все трое точно знали, где им нужно разойтись: Тренёву и Иванову — на выход и в собственную контору, а Бахметьеву — к исполнителям. По общей договорённости он стал кем-то вроде временного представителя Константина Андреевича в мафии — ровно до того момента, как Тренёв сумеет собрать здесь, в Йокогаме, всю свою многочисленную компанию. Так и шли они, каждый при своей миссии. Однако коридоры — вещь опасная. Случилось так, что кто-то, неся перед собой целую кипу бумаг, налетел прямо на идущего с краю Бахметьева, сбил его с ног и завалил белыми листами. Вмиг поднялся истошный русский крик Иванова:       — Бестолочь! Слепая лошадь! Разуй глаза! — И побагровевший молодой человек едва не запульнул портфелем в виновника аварии.       Тренёв как-то по-доброму улыбнулся и произнёс:       — Ну вот и снова встретились.       Он увидел, что, распластавшись на засыпанном бумагами Бахметьеве, лежала та белобрысая девчушка, что вчера пыталась пострелять в его шкаф. Имя, правда, он забыл — это только Павленко мог с закрытыми глазами перечислить всех мафиози. Но сей факт ничуть не помешал Константину Андреевичу помочь девушке подняться. На поднятие же Бахметьева кинулся Всеволод, попутно одаривая барышню яркими эпитетами. Благо, Хигучи ещё не научилась так хорошо понимать русскую речь, чтобы понять, какую генеалогию ей приписывал Иванов и какими красками он рисовал её портрет.       — Простите меня… — с явным сожалением в голосе произнесла девушка, хотя меньше всего она хотела, чтобы Тренёв вновь начал являть собой чудеса доброты. Ей хватило сегодня с утра найти мерзкую фотографию Павленко, чтобы её начало заметно потряхивать. Настолько ненужными казались здесь все эти люди.       — Ничего-ничего… Вероятно, это мне следует просить у вас прощения… за вчера, — ответил Тренёв и провёл пальцем по своей щёточке усов. На самом деле — и он не чувствовал себя виноватым перед этой барышней, в конце концов, сама напросилась, но если необходимо разыгрывать доброго старичка, то Константин Андреевич был готов на исполнение этой роли.       — Эй, ты, распрекрасная, а ну-ка собрала свои бумажки и с глаз долой! — продолжал орать Всеволод, уже поднявший Бахметьева. Иванов сам был на несколько лет старше Хигучи, — благо, не знал об этом, — но даже и без возраста мнил себя старшим, вот и бросался указаниями, которые, к сожалению для него и к счастью для остальных, никто понять не мог.       Девушка, закончив поднимать бумаги и сложив их в стопку, так посмотрела на Всеволода, что Бахметьев, завидев этот взгляд, стал осторожно дёргать его за рукав. Но Иванов и не думал успокаиваться. Раззадоренный не столько ситуацией, сколько тем, что его крики ни на кого не действуют, — ещё бы, никто ведь не понимает! — он начал вопить ещё громче:       — Чего стоишь, глаза выпучила?! Пошла прочь! Вон! Вон пошла!       — Сева, Сева, успокойся, — шептал Иванову Бахметьев, но бесполезно.       — Что?! Вас же сбили, а вы же ещё и защищаете?! Ах!.. Да… Да как так?!       Хигучи прикрыла глаза и повернулась к Тренёву. Сейчас он был единственный, кто мог бы объяснить ей, чего хочет этот орущий человечек. Ей же самой безумно хотелось уйти прочь от них, от них от всех, такие они лишние… А ведь наверняка ещё и нажалуются. И снова в голове Ичиё пронеслись обвинения в бесполезности, которыми её в последнее время так часто одаривали.       — Что он говорит? — спросила девушка, кивнув в сторону Всеволода.       — Эм… Непереводимая игра слов… — отозвался Тренёв и поправил очки.       Иванов продолжал распыляться. Однако нашёлся способ успокоить и его — в следующую же секунду Хигучи направила на него ловко вытащенный пистолет, и запал Всеволода пропал. Он стоял, широко раскрыв глаза, и глотал воздух, как рыба. Рука его сильнее сжала чемодан — единственное имеющееся у него оружие. Бахметьев осторожно отошёл в сторону, — он-то как раз пистолет при себе имел, вот только ни с кем стреляться не хотелось. И необходимо было разрешить возникший конфликт как можно скорее, пока местные мафиози не придут удовлетворить любопытство и посмотреть на дуэль. Владимир посмотрел на Тренёва, призывая его сделать что-нибудь. Константин Андреевич же только заложил руки за спину.       — Будешь кричать — пристрелю, — произнесла Ичиё, и тут же ей по-русски вторил Тренёв.       Иванов понял, что при данном раскладе победителем выйдет всё равно не он — и поднял свободную от чемодана руку в знак примирения. Девушка, приняв этот знак, кивнула, убрала пистолет и наклонилась за своими бумажками. «Засадить ей, что ли, ногой в харю», — подумал Всеволод, но тут же отказался от этой идеи. Портить планы Тренёва он не хотел, ибо знал, что за этим следует — легко можно попасть на приём к Павленко, который популярно объяснял правила поведения.       Когда Хигучи ушла, напряжение спало. Но до нужного распутья компания шла молча.       — Ну… пошёл я, — сказал Бахметьев, увидев ждущего его переводчика. — Дай бог, целым вернусь.       — Владим Матвеич, замолвите там словечко, скажите, что у них сотрудники шибанутые на всю голову! — крикнул Всеволод и потряс в воздухе кулаком.       — Обязательно, Сева, обязательно, — протянул Владимир Матвеевич и зашагал прямиком к переводчику.       Тренёв и Иванов пошли дальше. На улице их уже ждал автомобиль. Но Всеволод не собирался сразу садиться, — он достал сигарету и закурил, запуская в воздух облачка серого дыма. Он прищурился и нервно затягивался, явно прокручивая в голове какие-то не очень хорошие мысли. Константин Андреевич внимательно смотрел на него и ждал развязки. Позади водитель уже завёл мотор.       — Дожили, мать их за ногу, — процедил Всеволод. — Какая-то блонда будет мне тут своим пистолем угрожать… Ну ничего. — В воздух вновь отправилось облако дыма. — Я тебе покажу, я тебе устрою…       — Сева, ты что же, разозлился?       — Нет. Это уже… принципиальность. Всем покажу, всем…       Когда Иванов зашагал к машине, Тренёв подумал: «Хороши работнички», — и пошёл следом. Ещё уйма дел оставалась в конторе, и никто, кроме начальника, естественно, разобраться с ними не мог. Всеволод услужливо открыл Константину Андреевичу дверь, и он, пригнувшись, сел в салон. Молодой человек, прижав к себе чемодан, полез следом. Автомобиль зашумел пуще прежнего — и помчался вперёд.       А та, кому Иванов угрожал что-то показать, обойдя несколько помещений, зашла в кабинет, свалила бумаги на стол, села и опустила голову на сложенные вместе руки. Ужасно хотелось побыть одной. Вот только сделать этого не получилось. Раздался звонок…