Запомнившиеся дни

      Хигучи со всех ног неслась по коридорам. Мелькавшие мимо лица мафиози проносились с молниеносной скоростью — дела до них никакого не было. Поворот, поворот, поворот… Главное — не пропустить назначенное место встречи. Звонок Акутагавы заставил девушку сорваться и заодно раскидать по полу все принесённые в кабинет бумаги. Тон начальника не предвещал ничего хорошего, и в голове Ичиё судорожно, волнообразно, разбиваясь о берег сознания, прокатывались мысли, что же такого могло случиться. Неужели этот сегодняшний инцидент со столкновением уже стал достоянием общественности? Если это так, то хорошего — действительно — ждать не приходилось.       В очередной раз повернув, девушка наконец-то увидела фигуру начальника. Он стоял, упершись в стену и прикрыв глаза. Судорожно сглотнув, Хигучи замедлила шаг и осторожно подошла к Акутагаве. Сейчас, наверное, опять ударит, потом скажет, какая она бесполезная и, как провинившегося щенка, пинками отправит прочь. Сколько этого всего за время работы в мафии было, — девушка вряд ли бы сосчитала, да и вряд ли бы стала вести столь унизительный для себя счёт. «Сама виновата, сама виновата», — постоянно повторяла Ичиё, рассматривая очередные синяки и ссадины, после чего тут же прятала их, стараясь лишний раз не предаваться подобным воспоминаниям. К сожалению, сколько не прячь, а из памяти не вытравишь — уж такая это сложная штука, память, обязательно найдёт, о чём и как напомнить.       Девушка не прогадала. Акутагава дал ей звонкую пощёчину, а после, пока она ещё не сообразила, что произошло, схватил за воротник пиджака, притянул к себе и вжал в стену. Стоявшие неподалёку мафиози поспешили ретироваться — их это дело совершенно не касается. Хигучи же лишь опустила глаза в пол.       — Ты что творишь?.. — процедил Рюноскэ, сильнее смяв в кулаках воротник помощницы.       — Прост…       — Молчи! — рявкнул юноша и ещё раз впечатал Ичиё в стену. Резко заболела голова, а наспех собранный пучок на голове рассыпался. Девушка зажмурилась и сама вжалась в стену, лишь бы больше насильно не знакомиться с ней.       — Ты зачем им начала пистолетом угрожать?! Забыла приказ — не конфликтовать с ними?!       — Нет! Господин Акутагава, клянусь, всё было не так! Они… они сами…       Прилетела новая пощёчина, которая свалила девушку с ног. Прижавшись к полу, Хигучи почувствовала, как начали течь слёзы. И не только от боли, но и от обиды, обиды на то, что такая глупая ситуация приняла столь серьёзные масштабы. Конечно, во многом была виновата она сама, но зачем эти новые «союзники» бегают и, по сути, доносят — этого она понять не могла. Потому и слёзы, наверное, были горше.       — Они обо всём рассказали исполнителям.       За оплошность подчинённой выговаривали ему. Кроме привычных лиц, к хору «обвинителей» присоединились и неизвестные люди — старик и какой-то мужчина неопределённого возраста, с бровями на пол-лба. Эти двое, — один переводил другого, — как раз и говорили о том, что «доверие основывается на уважении, а не на угрозах пистолетом» и просили поскорее разобраться с этим инцидентом. А он — он молча выслушивал и прикидывал в голове, что будет делать с нерадивой подчинённой. Акутагава искренне надеялся, что вчерашняя попытка расстрелять шкаф и последовавшее за ней наказание хоть как-то образумят девушку, но реальность опрокидывала все его планы на этот счёт, и падали они с грохотом тысячи шкафов.       — Простите… Мне жаль… — проскулила Хигучи, всё ещё боясь оторваться от пола. Из зажмуренных глаз продолжали катиться слёзы, а рассыпавшиеся волосы свесились на пол, который, очевидно, вымыли не самым лучшим образом. Всё скопилось в душе девушки: вина за проступки, осознание собственной бесполезности, усталость, воспоминания о последних неудачах, — и выходило, рвалось наружу мутными слезами и истерикой. Ичиё начала стучать по полу кулаком и повторять: — Простите! Простите! Простите!       — Успокойся. Ещё раз такое повторится… — Акутагава не закончил. Да и зачем? И так понятно, что будет за такое вопиющее количество просчётов. — Пошла прочь.       Обратно девушка возвращалась и впрямь как провинившийся, побитый щенок. Когда Акутагава ушёл, Ичиё поднялась с пола, вытерла слёзы рукавом, быстро собрала волосы в пучок и, удостоверившись, что никто её не видит, медленно побрела к кабинету. Впрочем, даже если бы кто-то и увидел — было бы не так страшно, не впервой. Осторожно пробираясь через лабиринты коридоров, Хигучи, — как грозное предзнаменование, — увидела всё тех же «союзников», благодаря которым она в очередной раз оказалась бита. Руки сперва сжались в кулаки, но тут же разжались, — не трогать их, не конфликтовать, даже не препираться.       На этот раз вместо орущего юноши в круглых очках рядом со стариком стоял высокий, ростом почти с Тренёва, мужчина с чёрными волосами, зачёсанными назад, с густыми изогнутыми бровями и с птицеподобными чертами лица. Одет он был довольно странно: серая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, серая жилетка, расстёгнутый клетчатый пиджак, такие же, клетчатые, бриджи, длинные цветастые чулки и чёрные туфли. В руках он перебирал чётки. Что-то разъяснив старику, мужчина кивнул и повернулся в сторону Ичиё. Нахмурившись, он басом, портя произношение, спросил:       — У вас какое-то дело? Можете решить его со мной.       — Кто вы? — устало спросила девушка и прислонилась к стене. Никакие дела с этим странным человеком она точно решать не хотела. Ей уже хватило переговоров с этой компанией: один лезет извиняться, другой доносит, третий — страшно неприятен, ещё и фотографии свои присылает.       — Я переводчик. Луговской. А вы, как я понимаю, та самая девушка, которая с пистолетом…       — Это вас не касается.       Переводчик усмехнулся и улыбнулся одними уголками губ.       — Напротив, девочка, очень даже касается. Я ведь и говорил об этом вашим исполнителям. И если ты хочешь об этом поговорить…       — Я не хочу с вами ни о чём разговаривать, — решительно отрезала Ичиё и пошла дальше. Но стоило ей подойти к Луговскому, как он схватил её за руку и притянул к себе.       — Зря, зря. — Свободной рукой переводчик провёл по щеке девушки. Вместе с ладонью по горящим следам от пощёчин прокатились бусины чёток. — Эх, такие кадры пропадают…       Мужчина оттолкнул Хигучи от себя, оправился и зашагал вперёд, приглушённо произнося:       — Итак, начинается песня о ветре,       О ветре, обутом в солдатские гетры,       О гетрах, идущих дорогой войны,       О войнах, которым стихи не нужны.       Русская речь так и не покорилась девушке, поэтому, прикрыв глаза и громко выдохнув, она поплелась дальше, надеясь больше никого не встретить на своём пути. Сейчас, — а это было весьма нечасто в самом начале работы, — ей ужасно хотелось домой, спрятаться и сидеть, никому не открывая дверь. Чтобы никто её не видел и не слышал, чтобы властвовали лишь её собственные мысли. Мысли обязательно хорошие: когда-нибудь у неё всё наладится, подчинённые начнут её уважать, а сама она сыщет уважения у начальства, и каждый встречный-поперечный не будет пытаться где-нибудь её зажать. Вот только… Куда-то эти мысли попрятались, а вот осознание бесполезности било в барабаны. Быть может, это и не было осознанием, быть может, Ичиё просто себя накрутила, подняв на знамя собственные промахи и забыв о успехах, но глуше бой барабанов не становился.       Так же — громом — у девушки зазвенел телефон. Звонила сестра.       — Алло. Что-то случилось? — как можно ласковее спросила Хигучи, стремясь скрыть своё состояние. Она знала, что сестра очень трепетно следит за ним.       — Алло! Сестрёнка, я у тебя в компьютере фотографию видела… Я знаю, знаю, кто это! Я его видела! — протараторила девочка.       Ичиё остановилась. В голове не укладывалось: её сестра знает того, кого толком не знает она сама. Как так получилось? Выходит, правильно — этот Павленко весьма странная личность.       — Подожди, ты что, лазила в моём компьютере? — уже более сурово спросила девушка. На том конце провода послышалось долгое: «Э-э-э-э-э…»       — Н-нет, ты его просто не выключила… Вот… Но это не важно! Ты не поверишь! Я… я достала старые фотографии папы — и он там есть! Он! Он! Он! Я это точно знаю! — продолжала тараторить девочка.       У Хигучи затряслись руки. Их отец погиб десять лет назад, причём, как потом говорили, далеко не по своей воле. Он служил в охране торгового представительства России — и что-то в его работе явно пошло не так. Ведь именно он отправил Ичиё, её сестру и их мать в Йокогаму, а сам остался в Токио. И стоило семье хоть немного обосноваться в новом городе, как прилетела новость о том, что их кормилец найден мёртвым. Девушка хорошо помнила, как тогда рыдала навзрыд несколько дней, боялась выходить на улицу, не спала по ночам… Но причём же тут этот странный Павленко? Ведь никогда никто о нём не говорил, это имя ни разу не звучало в разговорах… во всяком случае, в тех, которые слышала Ичиё. А фотографиями же отец никогда не хвастался. После его смерти, они и вовсе были убраны — как думали, навсегда, чтобы не будоражить события.       — Ч-что?.. Ты… ты уверена? — спросила девушка, приложив руку ко лбу.       — Да-да-да-да-да-да-да! Приезжай скорее домой, я тебе всё покажу! И… Ой… Ладно, сестрёнка, мне надо идти. Пока-пока!       Этот телефонный разговор окончательно выбил Ичиё из колеи. Хотелось закричать: «Когда всё это кончится?!» — но она знала, что это не кончится никогда.       Слишком уж крутыми поворотами теперь неслась её жизнь.

***

      — Ну, Константин Андреевич, здоровье у вас — дай бог каждому, — добродушно заключил мужчина в чёрном кителе с повязкой с красным крестом на левом рукаве.       Отойдя от кресла, в котором с довольным видом сидел Тренёв, он снял марлевую повязку, в которой был прежде, и перчатки. Сделал какую-то запись в журнале, но вновь к Константину Андреевичу так и не развернулся — слишком занят был.       — Ну спасибо тебе, Кеша, спасибо, услужил, — ответил Тренёв и встал с кресла. Подойдя к мужчине, он осторожно похлопал его по плечу. — Не сильно я тебя отвлекаю?       Мужчина бросил писать и наконец-то посмотрел на своего бывшего пациента. У него были короткие чёрные волосы, добрые, лучистые глаза, какая-то особая, врачебная, немного циничная, но всё же приятная улыбка и лёгкая щетина, которая готовилась к вечернему уничтожению, — отпускать бороду мужчина пока не планировал. Подцепив пальцем шнурок, который проходил через специально проделанную петельку в лацкане кителя, он ловко надел на нос позолоченное пенсне, державшееся как раз на этом шнурке.       — Что вы, Константин Андреевич, ничуть. Дел сейчас практически нет, а бездельничать не умею. Дилемма.       Из коридора послышалось: «Товарищ Вересаев, вы закончили?» Это был Иванов — уж слишком знакомый голос. Входить он, конечно, не решался, ибо знал, что негоже врача отрывать от его кропотливой работы, но покричать всегда был не прочь. Вересаев ухмыльнулся и глянул в сторону закрытой двери, за которой и сидел кричавший Всеволод. Уж очень нравилось ему слышать от всех тренёвских конторщиков слово «товарищ», которое звучало ежедневно и многократно: «товарищ Тренёв», «товарищ Павленко», «товарищ Бахметьев», — каких только товарищей тут не было! Пожалуй, лишь одного Иванова обделили фамилией и звали просто «товарищ Всеволод», но он, впрочем, не обижался, даже радовался — смотрите, мол, какой я уникальный!       — И всё-таки, Кеша, почему ты с нами? — вдруг спросил Тренёв и привычно провёл пальцем по своим усам.       — Вы делаете великое дело… вы хотите изменить мир, — простодушно ответил Вересаев и пожал плечами, будто и не было в этом ничего такого, что могло бы вызвать удивление.       — Пока что мы хотим лишь покончить с мафией…       — Лицом к лицу лица не увидать… — Вересаев провёл рукой по шее. — Большое видится на расстоянии. Да и… Пётр Андреевич как приходит, постоянно говорит что-то про то, что готовится… скажем, нечто такое, о чём с уверенностью не может сказать даже он.       — Ну, Кеша, ты сам прекрасно знаешь, что наш Пётр Андреевич любит говорить так, что потом час ходишь и разгадываешь, чего он хотел, — Тренёв тихо засмеялся. — На самом деле, всё дюже просто. Во-первых, за мафией целая гора грехов, во-вторых, да, ты прав, её развал и её обломки станут… плацдармом для дальнейших действий. Это нам предписал Центральный Комитет…       Вмиг стало тихо. Даже шорохи Иванова за дверью прекратились. Вересаев лишь поправил пенсне и внимательно всмотрелся в Тренёва. Упоминать всуе этот таинственный ЦК, состав которого никто не знал, было строго-настрого запрещено, поэтому Викентий сразу понял, что дело грядёт действительно великое. Иначе быть просто не могло. Да и Тренёв не был таким человеком, который стал бы размениваться на что-то мелкое.       «Товарищ Вересаев, вы всё?» — вновь раздалось в коридоре, только на этот раз Иванов ещё и постучал в дверь. Тишина врачебного кабинета, и Викентий облегчённо вздохнул. Он снова развернулся к своему блокноту и сделал пару заметок. Тренёв лишь поглядывал за действиями врача из-за спины, щурясь и прижимая стёкла очков своими тяжёлыми веками. Вересаев был хорошим, даже отличным врачом, вот только имел одну странность: всё время предлагал пациентам морфий или опиум. Благо, «в миру» он никого так не пытался огорошить, но вся тренёвская контора хорошо знала, что перед осмотром обязательно нужно пройти традиционный ритуал Викентия Викентьевича, — избегали подобного лишь Тренёв, ибо руководитель, и Павленко, ибо его все негласно боялись. Бывали, однако, и такие случаи, когда кто-то даже соглашался на предложение врача, вот только последствия оказывались совсем не такими радужными, как думалось недо-морфинистам. Вернее, может быть, в их воображении всё и было радужно, но другим, когда эти весёлые люди начинали гонять всех по конторе, картина рисовалась серой-серой. Врача, правда, никто не гнал — чересчур ценный сотрудник, да ещё и один.       — Константин Андреевич, — начал Вересаев, окончательно разобравшись с записями и убрав блокнот в ящик стола, — а вы знаете, что ваша мафия с каким-то агентством упорно сражается. Тут, говорят, чуть ли не половина всех катастроф — это следствие их баталий.       — Да, слышал, слышал. Гутарили эти… мафиози. Подожди, Кеша, а ты откуда знаешь? Ты же врач, а не шпион или разведчик.       — Ну вот по врачебной части как раз и знаю.       — Как это?!       — Ну вот как-то так… Вы же знаете, как здесь всё это началось, меня Международный комитет Красного Креста сюда как своего представителя направил. Чтобы хоть чуть-чуть тут всех сорганизовать. И я со здешним отделением общества организовал что-то… ну, вроде санитарных патрулей. Ходим по улицам, наблюдаем. И как-то раз, когда я вместе с этим патрулём был, прошли мы мимо здания этого агентства. Вернее, я тогда ещё не знал, что там они сидят, это мне мои товарищи уже потом рассказали. Встретили мальчика. Белобрысого такого. А он идёт, — Вересаев усмехнулся и снял пенсне с носа, бросив его болтаться на шнурке, — и перед собой гору коробок несёт… чуть ли не с вас размером. — Константин Андреевич резко осмотрел себя, словно забыл, какого он роста, и мысленно представил, что же это была за гора такая. — Я ему говорю: давай помогу, донесу, ты только скажи, куда надо. А он: нет-нет, сам всё сделаю. А ведь любопытно, что это он тащит такое, я у него и узнал. Говорит: вещи. Я: чьи вещи? А он: доктора нашего. Потом, когда распрощались, — дверь я ему всё-таки открыл и зайти помог, — меня товарищи спрашивают, покупаю ли я себе столько вещей. Так я им сразу сказал, что мне не до этого. Тут поспать не успеваешь, а они — про вещи… У меня из вещей-то: этот китель, военный мой да парадный, пара пиджаков — и всё. Однако я теперь понял очень важную вещь: чтобы быть врачом, надо себе горы одежды покупать. В следующий раз попрошу, чтобы взятку мне не коньяком давали, а, скажем, какой-нибудь новомодной рубашкой.       Мужчины засмеялись. Тренёв знал: Викентий, быть может, не всегда честен как врач, — сам говорил, что не всегда больному будет на руку правда, гораздо лучше бывает сладкая ложь, — но как человек он был предельно откровенен — и ничего не таил. Впрочем, чужие секреты он тоже хранить не умел, поэтому выдавал каждому, кто решал поведать ему ранее неведомое и уж точно не нужное для посторонних ушей, расписку, что всё услышанное им является врачебной тайной, которую он разглашать не вправе. Никто не понимал, почему, но такие вересаевские расписки действовали на самого Вересаева изумительным образом: хоть убей, но не проговорится. Наверное, поэтому и звали его некоторые «Каменным мостом», чем он очень гордился: уж лучше быть в речи молодых сотрудников «Каменным мостом», чем, например, «Правленко», как окрестили Петра Андреевича.       — Как легко с тобой откровенничают!       — Я же врач… А от врача ничего скрывать не нужно — опасно для жизни.       — А ты знаешь, что мафией руководит тоже бывший военврач? Практически твой коллега.       — Почему же «тоже»? Я ещё, слава богу, действующий. Да и коллега… слишком сильное слово. Я никогда не был коллегой преступнику. Уж чего, а вот такого в моей жизни точно не было…       Вновь наступило молчание. Тренёв прекрасно знал, с каким трепетом Викентий относится к врачебному делу — и потому имел какой-то собственный свод правил, чётко деливший всех медицинских работников на «врачей» и «чиновников врачебного дела». Многие из коллег в прошлом и недолюбливали Вересаева за это — уж слишком яро он лез в самую глубь медицины и не стеснялся говорить о всех творящихся в ней безобразиях. Однако стародавнее правило «врачи друг за друга горой» никто не забывал и не отменял, потому-то и воспринимались вересаевские откровения в штыки — уж какими словами поминали его коллеги, даже сказать страшно! Но «Каменный мост» ничуть не роптал перед подобным судачеством — и продолжал делать своё дело.       Константин Андреевич постоял немного и пошёл к вешалке, где остались некоторые его вещи. Нужно было срочно задобрить врача, в конце концов, сам же сравнил его невесть с кем и ещё и на согласие рассчитывал. Конечно, честному доктору, делающему своё дело, будет не очень приятно, когда его сравнят с каким-то преступником. Но наполеоновские планы, продолжавшие со вчерашнего вечера носиться в голове Тренёва табуном диких коней, совершенно затмевали собой все насущные дела и вносили путаницу: среди чужих он притворялся добрым старичком, каким и был среди своих, а среди этих самых своих болтал какую-то старческо-маразматическую ерунду. Очень он сожалел, что рядом с ним сейчас нет его верного Пети, вот он уж был неизменен — одним своим видом и умением появляться где угодно, своей странной любовью к шкафам он одинаково пугал как своих, так и совсем не своих.       — Ладно-ладно, Кеша, ты уж прости меня, дурака старого, глупость сморозил… Знаешь, сейчас со всеми насущными делами делами разберёмся — я тебя на экскурсию в то агентство свожу. Самому охота посмотреть, что там за люди такие, — говорил Тренёв, попутно завязывая галстук и надевая пиджак. Стук Иванова становился уже просто невозможным. — Ну… спасибо, что осмотрел!       — Всегда рад помочь, Константин Андреевич!.. Обрекаете меня снова на бездельничанье… Пойду спать! — ответил Вересаев и с удовольствием, будто ничего прежде не было, хлопнул себя по бёдрам.