Запомнившиеся дни

      Вконец разбитая Ичиё сидела за своим рабочим столом и старалась не смотреть на начальника. Засыпав всё место вокруг себя новыми документами, девушка целиком и полностью ушла в них, надеясь, что их заполнение, упорное вождение ручкой туда-сюда — поможет отвлечься.       В кабинете висела абсолютнейшая тишина, однако мысли работавших тут людей громогласно перекликались. Все они — так или иначе — восстанавливали в головах образы заезжих русских гастролёров. И если Хигучи они волновали, то Акутагаве не было до них никакого дела. Если Мори заключил союз с этим стариком Тренёвым — значит, на то были веские причины, и если им, подчинённым, приказали всячески содействовать новым «друзьям», то противиться этому никто не мог.       Рюноскэ был одним из первых, с кем познакомили новых союзников. Правда, тогда вместо старика приехал какой-то его посредник, мелкий и в очках, всем мерзко улыбавшийся, но сумевший, тем не менее, свалить кое-кого наповал своей галантностью. Молодой человек знакомиться с ним совершенно не хотел, но очкастая мелочь увязалась.       — Что вам нужно? — спросил тогда Акутагава, видя, что наглый мужчина не отвязывается от него и топает следом.       — Лишь познакомиться. Я Павленко. Вы?       Он пошёл дальше. Не стал отвечать. Каких только дел нет в голове, — а тут ещё и эта прелесть навязалась! Вечером предстоит важное задание, следует подготовиться, чтобы не получилось, как получилось в прошлый раз, а получилось, что «Чёрные ящерицы» по чьей-то ошибке начали палить друг в друга. Но как можно было сосредоточиться на задании, когда приехавший к руководству мужичок старательно набивался если не в друзья, то уж точно в добрые знакомые. Очевидно, просто не знал, к кому именно лезет.       — Вы раздражены.       — Как догадались? — мрачно буркнул Рюноскэ, продолжая шагать вперёд.       — Для этого не нужно обладать какими-то способностями, поверьте мне. — Тогда юноша впервые увидел, как мужчина крутил пальцы, и складывались они у него в некое подобие лесенки. — Знаете, как определить хорошего человека?       Акутагава остановился. Мало того, что мужчина преследовал его, так ещё и решил философствовать. Сколько таких перевелось на веку молодого человека — и не сосчитать. И отчего всех их несло толкать такие речи? Плевать на ситуацию, плевать на собеседников — самое главное, самое важное — это завалить кого-то грузом своих философских измышлений. Впрочем, отвечать на вопрос мужчины Рюноскэ не стал. Если нужно — сам бы ответил.       — Вблизи хорошего человека дышится легко. Вблизи вас же…       Больше в тот день Павленко не появлялся. Зато заявился потом — и демонстративно вздыхал около Акутагавы, словно подтверждая свои слова. Вчера же, когда Рюноскэ довелось увидеть Тренёва, он сильно засомневался в том, что такой старик может руководить таким неугомонным очкариком. Но очень быстро сомнения сошли на нет: пусть разбираются сами. У него хватало и собственных забот. И одной из них вновь оказалась нерадивая подчинённая. Сейчас она сидела тише воды, ниже травы, но такой выдержки обычно хватало максимум на день. А на следующей она становилась всё такой же. Такой же, как всегда. По мнению юноши — бесполезной дурой. Бесполезной дурой, которую он всё равно держал при себе. Хотя случай в исполкоме мог бы решить всё. Очередной дряхлый старик при помощи переводчика упорно объяснял, что его и его товарища сильно оскорбили. А Озаки и Накахара поспешили свесить решение проблем этого деда на него, Акутагаву, дескать, твоя помощница — вот ты и разбирайся. Слишком уж капризные оказались эти «друзья».       — Г-господин Акутагава, вам… вам заварить чай? — вдруг спросила Хигучи, подняв голову из-под бумажных завалов.       Рюноскэ украдкой глянул на неё. Как будто не она сегодня валялась в его ногах и судорожно, с плачем просила прощения. А уже предпринимает такие рискованные шаги. Храбрость или безумие?       Ответом на вопрос девушки послужил лёгкий кивок. Встав из-за стола, Ичиё покинула кабинет, оставив начальника в окружении раскиданных в воздухе мыслей обо всём происходящем.

***

      — И что будем с этим телом делать? — недовольно спросил Ставский, одёрнув полы френча и указав пальцем на сброшенного на диван Фадеева.       Владимир Петрович был невысоким, но чересчур полным мужчиной, с усами и короткими волосами. Выпятив вперёд свой живот и заложив руки за спину, он, сменив прошлую растерянность алкозаложника на горделивость победителя, с крайне недовольным выражением лица осматривал своих спасителей, будто говоря им: «Я и без вас бы очень хорошо справился». Ставский, говоря откровенно, не любил никого — и никто в ответ не любил Ставского. Слишком уж много жизненной энергии уходило у этого человека на самовосхваление и войны с теми, кто не признавал его величие. Сам Владимир точно знал и точно чувствовал, что он на голову превосходит всех тех, кто его окружает, а то, что понимать это окружение отказывается, — так это всё от скудоумия. Даже Кольцов, извечно самодовольный, меркнул на фоне агрессивного самолюбия Ставского.       — А чего ты зажурился? У нас спрашиваешь! Сам с ним выпивать пришёл! — ответил Владимиру Петровичу Серафимович.       Старенький донец походил по квартире и, пока Кольцов с Павленко в порядке шефской помощи возвращали на место сорванную дверцу большого фадеевского шкафа, наполненного пустыми бутылками, пока Фурманов пытался хоть как-то привести в сознание дотащенного Петром Андреевичем до дивана Фадеева, пока Ставский стоял и ругался, — пока, в общем, каждый был занят своим делом, старый донец умыкнул табуретку, поставил её напротив дивана и уселся, принявшись наблюдать за попытками пробудить Александра Александровича.       — Да нужен мне триста лет алкаш этот! Я к нему за документами пришёл, за документами! — крикнул Ставский, и в такт его словам перекатывался под френчем его живот. — А он меня со вчерашнего дня тут держит. Никак не протрезвеет!       Владимир Петрович со злости пнул свисающую с дивана ногу Фадеева. В ответ послышалось бессвязное бормотание. О чём думал и что чувствовал Александр Александрович в этот момент — оставалось тайной. Из соседней комнаты вернулись новоиспечённые слесари, вернувшие-таки дверцу шкафа на её место и вытащившие все пустые бутылки.       — Судя по количеству выпитого, протрезвеет он ещё не скоро, — заключил Павленко и скосил взгляд на валявшиеся под ногами новые бутыли. Какими только напитками не баловался Фадеев!       — И что, будем ждать, пока он в себя придёт? — спросил Кольцов и почесал голову.       — Нет-нет, это нам не нужно. Пусть спит. Пожелаем только, чтобы снились хорошие сны. — Пётр Андреевич усмехнулся и подошёл к Ставскому. Тот хмуро глянул на него. — Ну что, Владимир Петрович, пора?       — Чего пора?       — Как же? Неужели вы не читали распоряжения, м?..       Ставский прикусил губу и посмотрел куда-то в сторону. Ни Павленко, ни Тренёва он особо видеть не хотел — он искренне не понимал, как они, никчёмные, вознеслись над ним, таким гениальным, над ним, который беспрекословно следует всем указам Центрального Комитета, над ним, способным на такие свершения, какие и не снились всем этим павленкам. И как ещё кто-то может бояться этого очкастого бездаря?       — Читал. Я просто не думал, что у вас с Тренёвым всё получится настолько быстро.       — А я не думал, что найду тебя живым… или хотя бы трезвым. Как видишь, чудеса случаются.       Лицо Павленко расплылось в его фирменной зловещей улыбке, и дёргающийся глаз лишь нагнал жутких черт. Что он на самом деле прятал за этой улыбкой — с точностью не мог сказать никто. Но Ставского Пётр Андреевич действительно не любил. Слишком уж тот выслуживался и слишком яро отстаивал собственное величие, не обладая таковым.       — Случаются…       — Раз случаются, то вот такой тебе расклад действий. — Павленко выкрутил лесенку. — Послезавтра я лечу в Питер, за это время нужно собраться и быть готовым. Полетишь к нам, Константин Андреевич встречу устроит. Берёшь?       — А могу не брать, а, Павленко?       — Павленко можешь и не брать, а вот вариант действий всего один, — ответил Пётр Андреевич и вновь жутко улыбнулся. Ставский скривился.       — Ладно, чёрт с тобой, до послезавтра уж соберусь как-нибудь.       — О, я сам — как чёрт…       Когда Ставский ушёл — вот так спокойно, сказав, что довозить его никуда не надо, сам дойдёт, — взгляды четырёх человек снова устремились к храпящему Фадееву. Диван был для него настолько удобен, что вставать с него совершенно не хотелось. Александр Александрович, раскинув руки в стороны, всем своим пьяным телом показывал, что даже в таком состоянии хозяин — он. Фадеев числился в ближайших друзьях Петра Андреевича, а знакомство с ним предопределяло многое, но во время чемпионатов по литрболу, что проводились чересчур часто, для Александра переставали существовать друзья и враги. Все превращались в собутыльников. Правда, Павленко заставить выпить у него так и не получилось, сколько бы он ни старался, и очкастый чёрт под разными предлогами отказывался от возлияний.       Серафимович, привстав с табуретки, постучал Фадеева костяшками по лбу. Ноль реакции. Старый донец насупился и вернулся обратно на свой «трон», замызганный и заплёванный. Фуманов, стоя в стороне, обмахивался фуражкой. Кольцов протирал очки платочком, а Павленко прищурил свой дёргающийся глаз. Но все всё равно смотрели на Фадеева.       — Долго ещё будем на прелесть эту смотреть? — наконец спросил Кольцов, нацепив очки на нос.       — А что мы? Петя, гутарь, что с этим гарным хлопцем делать будем? — Серафимович обернулся в сторону Павленко и для пущей убедительности почесал лысину, мол, дураки мы, ничего решить не можем.       — Что делать? Делать… делать… Пусть спит, уже говорил. Поспал, как говорится, что в отпуску побывал, — Пётр Андреевич рассмеялся и снова выкрутил лесенку. — А золотому медалисту всемирного чемпионата по литрболу отпуск ой! как нужен!.. Ничего-ничего, поверьте, иногда у человека главное достижение всей жизни — что он вовремя лёг спать.       Спорить с Павленко не решился никто. Компания спешно засобиралась. У самого выхода Пётр Андреевич схватил Кольцова за руку и произнёс:       — Сегодня заедем к Пальму Датту, а завтра будем искать нашего Борю…       Разведчик молча кивнул.

***

      Александр Крон упорно тарабанил тяжёлым кулаком по двери квартиры Вишневского. Это был худощавый мужчина среднего роста, во флотском кителе, с мешками, залёгшими под усталыми глазами, и со всклокоченными чёрными волосами. Уже минут десять он тщетно ломился в квартиру товарища, надеясь, что кто-то ему всё-таки откроет. Крон начинал злиться и скрежетать зубами, но дверь оказалась настолько бездушным созданием, что даже такой просьбе не вняла.       Вдруг за бездушной дверью кто-то закопошился, и послышалось щёлканье ключа в скважине. Крон облегчённо вздохнул и уже был готов приветствовать друга, но увидел, что дверь ему открыл совсем не Вишневский. На пороге стояла чуть смуглая девушка с чёрными волосами, из которых несколько прядок были выкрашены в фиолетовый, и тёрла рукой заспанные глаза. Одета она была в тоненькую, почти просвечивающуюся ночную рубашку. Скрежет зубов Крона стал заметно громче — эту барышню он терпеть не мог. Софья Вишневецкая, новая пассия Всеволода, местная питерская художница, вся из себя милая и пушистая, казалась Александру абсолютно лишней при взбалмошном Всеволоде, хлещущем водку с кокаином и пускающимся во все тяжкие. Потому-то так недобро сверкали глаза Крона, когда он смотрел прямо на Софью.       — Ну чего? Чего стучите? — протянула девушка и наконец-то перестала тереть глаза. Впрочем, увидев не слишком довольного Крона, которого она побаивалась, Софья поняла, что лучше бы тёрла их дальше. — Ой… Сашка… Привет. Ты… ты что-то хотел?       — Нет, я ж обычно просто так с самого утра в двери ко всем подряд ломлюсь, чисто от нечего делать, — ответил моряк-газетчик и, глянув через плечо сжавшейся девушки, решительно подался вперёд и сдвинул Софью с места, припечатав рукой к косяку. — Я не к тебе, уйди.       Бесцеремонно ввалившись в квартиру, Крон тут же направился в спальню, надеясь найти Всеволода. Софья, закрыв дверь, тихонько всхлипнула, и в голове вновь пронеслась волнующая её уже несколько дней мысль: «Почему все так со мной обращаются?» Откуда-то из коридора, ведущего в спальню, послышалось громкое: «Мать твою!» — это Крон, совершенно не смотря по сторонам, налетел на мольберт девушки, благо, пустой, и свалился вместе с ним. Вишневецкая прикусила губу и пошла за незадачливым моряком.       — Убери свою бандуру отсюда! — крикнул Крон появившейся в проёме Софье и, поднявшись, с силой пнул свалившийся мольберт, отчего тот жалобно заскрипел. Девушка прикрыла глаза, молясь, чтобы обозлённый Александр больше ничего не решил снести.       Отряхнувшись, Крон вошёл в спальню. Там, на большой кровати, стоявшей прямо напротив шкафа с зеркалом, валялся, уткнувшись лицом в подушку, маленький и пухлый Вишневский. За окном — серое небо, поэтому ничего не мешало ему продолжать свой сон и блаженно храпеть. Очевидно, опять вчера где-то гулял. А судя по кускам разорванного холста, ещё и закатывал Софье скандал.       — Эй, колобок, подъём! — Крон затряс товарища за плечо. В ответ послышалось что-то, что было похоже на крепкий матюгальник.       — Саш, это бесполезно… — тихо произнесла Софья, подойдя к Крону. Газетчик лишь злобно посмотрел на неё.       — Без тебя разберусь. — Наклонившись к уху Вишневского, он прошептал: — Вставай, Павленко приехал…       Всемогущее имя сработало. Всеволод открыл глаза и подскочил, судорожно озираясь по сторонам, пытаясь высмотреть и свой китель. Маленький, толстенький, с густыми бровями, — он больше походил на какого-то комического персонажа, нежели на моряка с военным опытом с детских лет. В четырнадцать лет Вишневский участвовал в войне — сам сбежал и попал на эсминец под командованием Бориса Лавренёва, был связным между флотом и сухопутными войсками, держал связь с американским командиром господином Драйзером, а окончанию военных действий получил на грудь Георгиевский крест. Сейчас же он спешно натягивал брюки на полосатые шорты и пытался заправить в них свою тельняшку. Крон смотрел на это с явным недоумением — не по плану пошло пробуждение товарища. Софья же тихонько отошла назад, в коридор, чтобы в очередной раз не прилетело ей.       — Как приехал?! Где?! Когда?! Почему?! Зачем?! — кричал Всеволод, запутавшись в штанинах и грохнувшись на пол. Крон лишь почесал затылок и ответил:       — Никто никуда не приезжал. Просто иначе тебя было не разбудить.       — Что?! Так ты это специально?! Ах ты!..       Вишневский поднялся и хмуро посмотрел на товарища. Такой сон оборвал! И вот есть ему дело с утра пораньше ходить-бродить? Сидел бы на работе, занимался своей газетой, а то бы и вовсе спать пошёл, — так нет, надо по гостям мотаться.       — Я не закончил. Никто не приехал… пока. Но очень скоро может приехать.       — Что?       — Выпроводи своего придворного художника — и расскажу, — ответил Крон и махнул рукой в сторону коридора, где к стенке жалась Софья. Ей, безмозглой рисовальщице, совсем не нужно знать всё то, что полагается знать Всеволоду.       Вишневский вздохнул, скинул оказавшиеся ненужными брюки и поплёлся к девушке. Александр же достал мундштук и пачку сигарет, закурил — здесь это не возбранялось. Всеволод и сам был не прочь подымить. В коридоре послышалось шептание, а через несколько секунд недовольный матрос вернулся в комнату.       — Павленко звонил. Говорит, чтобы ты начинал собираться.       — Ох ты ж ё ты моё… — Всеволод почесал затылок. — Вовремя, конечно, Петя спохватился.       — Этот Петя почти на двадцать лет тебя старше, если что.       — Он Петя не по возрасту, он Петя по душе.       — А меня… Петя с собой не зовёт, — с ноткой обиды сказал Крон и постучал пальцем по мундштуку, сваливая пепел прямо на всеволодову постель.       — А кого зовёт?       — Тебя, Висю Саянова и… Олю Берггольц.       От последнего имени Вишневского всего перекосило. Ещё чуть-чуть — и он бы вновь грохнулся на пол. Берггольц Всеволод откровенно ненавидел — а ведь прежде любил всем сердцем и всей матросской душой. Любил ровно до того момента, как пошли слухи, что любит она не только его. Благородные сплетники рассказывали о целом табуне поклонников Оленьки, и поэтому в один из вечеров Вишневский, приняв на грудь, вышвырнул девушку из своего дома, а потом и вовсе решил соревноваться с ней за звание главного эспера Питера. Правда, сама Берггольц в этом матросском цирке участвовать совершенно не хотела — и боролся Всеволод с ветряными мельницами.       — Я тогда к Пете с автоматом поеду.       — Поезжай с чем хочешь, самое главное — чтобы его приезд не стал для тебя шоком. А то знаю я его — начнёт потом мне выговаривать, что это я за вами за всеми не слежу.       — Да не волнуйся ты! Мы, братишки, не подведём, — весело ответил Всеволод и со всей дури хлопнул Крона по спине, отчего газетчик чуть не проглотил свой мундштук.       Посидев ещё какое-то время, Александр всё-таки ушёл. И Всеволод как-то помрачнел. Когда в спальню вернулась Софья, проводившая нежданного гостя, он встретил её неприветливым, хмурым взглядом. Девушка, однако, всё-таки решилась спросить у возлюбленного то, что уже несколько дней её так беспокоило:       — Волька, скажи, ну почему все так со мной обращаются? Я ведь… не пустое место, правда?       От жалобного голоса Софьи Вишневского снова передёрнуло. Он подошёл к ней, схватил за руку, швырнул на кровать и крикнул, крикнул так, как умел только он — моряк Всеволод Вишневский — зычно, громко, особенно-истерично:       — Ложись спать!!!       И сам моментально плюхнулся в постель. Вишневецкая больно ударилась о ножку кровати, но виду не подала, лишь отвернулась к окну и, зарывшись в одеяло, поджала ноги под себя.

***

      По улицам Йокогамы шёл, опираясь на трость, мужчина. Одет он был в чёрный костюм, на шее висел галстук-бабочка, а на макушке, прикрывая седеющую голову, красовалась фетровая шляпа. Через плечо мужчина перебросил пальто, которое невесть зачем взял с собой из гостиничного номера. Маленькие глазки оглядывали окрестности через стёклышки пенсне, сидящего на выпирающем носу. Всё выдавало в нём нездешнего человека.       Дул ветер. В лицо мужчине летели листья с ближайших деревьев, и он упорно отмахивался от них. Люди пробегали мимо и отмахивались от мужчины точно так же, как он — от листьев. На просьбы подсказать дорогу же отвечали парой неясных фраз, крутили руками — и всё так же убегали. По проезжей части мчались машины, и в их стремительном движении мужчина находил что-то удручающее. Всё от жадности, всё только от неё… Даже стеклянные нагромождения высоток блестят только оттого, что для этого их и возвела жадность.       Жадно думая о жадности, мужчина добрёл до какого-то кафе, — благо, понять вывеску помог лежавший в кармане пальто разговорник, — и остановился. Вытащил часы на длинной цепочке и с дарственной на корпусе: «Дорогому Т. Д. от Джона Рида», — и глянул на циферблат. Время ещё оставалось. Вполне можно зайти и пропустить по стаканчику. Шляпу, — вспотевшая голова изнывала под ней, — мужчина снял, несколько раз обмахнулся — и зашёл внутрь кафе.       В помещении за одним из столиков сидела какая-то компания, а за барной стойкой, положив голову на руки, дремала красноволосая девушка. Мужчина, оглядев кафе, вдруг почувствовал, что, возможно, он тут лишний, его тут не должно быть в данный момент, но желание промочить горло взяло верх — и он постучал своей тяжёлой тростью по полу, привлекая к себе внимание.       — Прошу прощения, я хотел бы…       Договорить ему не дал, — зато заставил вздрогнуть, схватиться за трость и замахнуться ею, будто готовясь к удару, — громкий крик со стороны стойки:       — Господин Драйзер!..