Запомнившиеся дни

      Теодор провёл ладонью по лбу и опустил трость. Покинувшая свой почётный пост у стойки, за которым она так почётно просыпала лучшие минуты, красноволосая девушка теперь образовалась напротив мужчины и улыбнулась ему, сверкая металлом брекетов. Драйзер попытался улыбнуться в ответ, но вышло это крайне плохо — вместо улыбки просто-напросто «выехала» вперёд и так выпирающая верхняя челюсть, обнажив стройный ряд белых зубов. Мужчина не был красавцем, а выделывать картины лицом и вовсе не любил, слишком странно это выглядело. Поэтому, поняв не самое лучшее для себя положение, он поспешил прекратить улыбаться и, кашлянув, несколько раз моргнуть, словно призывая забыть его опыты в мимике.       — Напугала, Люси… — признался Драйзер и, бросив шляпу на ближайший столик, пригладил свои седеющие волосы. — Ты… ты чего здесь делаешь?       Обращаясь к девушке, Теодор смотрел почему-то на сидевшую вдалеке компанию и щурил глаза. Потом, снова поймав себя на мысли, что особой красоты тут нет, прекратил так жадно вглядываться в занятых друг другом людей. Они, казалось, и вовсе не обратили внимание на гостя, который вот-вот был готов припечатать своей тяжеленной тростью тутошнюю официантку. Ну и равнодушный же это народ, кафейные посетители!       Люси же, сузив зелёные глаза, упёрла руки в бока и будто бы с вызовом, решив развернуть вопрос мужчины в его же сторону, спросила:       — А вы?       — А я по работе, — ответил Теодор и для убедительности постучал тростью по полу.       Девушка лукаво улыбнулась. «Гадость готовит?» — подумалось Драйзеру. Он тоже сузил глаза. В первый раз ему доводилось видеть эту девочку давным-давно, лет десять назад, в Америке, когда взял попечительство над одним из приютов. Тогда он, бывший член Специальной детской комиссии при Международном трибунале, которая заработала после войны и прекратила работу год назад, был полон сил, красовался полученными на той самой войне наградами и ещё не ездил в Россию, после которой благополучно запил. При полном обмундировании он, его давнишний приятель Джон Рид и благопристойная девушка Рут Кеннел, которая числилась при Драйзере не пойми кем и сопровождала его в поездках, однажды отправились в тот самый приют, что был поручен Теодору.       — После войны слишком много этих приютов развелось, — буркнул Рид, записывая что-то в свой блокнот. Компания ехала в старомодном ландолете, и Джона, оказавшегося на заднем сиденье вместе с Теодором, нещадно обдувал ветер. Он морщился и прижимал пальцами перелистывающиеся от дуновений страницы, а локтем приминал лежавшую на коленях шляпу, чтобы её не сдуло прочь из автомобиля.       — Вы против помощи детям? — спросила Кеннел и, развернувшись к мужчинам, выгнула бровь. У них с Ридом существовала давнишняя антипатия — он считал её чужой, а она его — слишком своим. Белокурая красавица Рут, сдвинув очки на нос, с явным пренебрежением смотрела на болезненного вида лицо Джона. Пусть никому девушка этого не говорила, но втайне завидовала этому журналисту, которого читала, как говорили её знакомые, вся страна. А она, простая библиотекарша, волею судьбы занесённая под крыло вознесённого войной Драйзера, — она о такой славе даже не мечтала.       — Кто вам такую глупость сказал, мисс Кеннел? — усмехнулся Джон и закрыл блокнот. Он знал, как сильно раздражало девушку такое обращение. Даже Драйзера, что был старше его на целых двадцать лет, Рид называл просто Тэдди, а её — исключительно «мисс Кеннел». — Я не люблю приюты, а не детей. Или вы будете утверждать, если я, скажем, не люблю вас, то автоматически не люблю всех библиотекарей или вовсе всех женщин?       Рут зарделась и отвернулась, скрестив руки на груди. Простирающаяся вперёд дорога стала интересовать её больше, чем разговоры мужчин на задних сиденьях. Во всяком случае, она хотела так думать, но чуткое ухо улавливало каждое слово.       — Говорят, в этом приюте совсем плохо. Детей бьют, голодом морят, трудиться подневольно заставляют. И всё это, — Драйзер ухмыльнулся, — в «стране равных возможностей». Ну-ну, охотно верю. Видел я эти равные возможности — одни равно богатеют, другие равно беднеют. А вот когда будут умирать — возможность одна, поэтому и равна.       — Вот из-за этого я приюты и не люблю… Назовутся приютом, а сами тюрьму устроят. А труд…       — Именно! — вдруг воскликнула Рут. — Детей заставляют трудиться, но их совершенно не любят! Делают с рождения рабочих!       Мужчины переглянулись и громко рассмеялись. Кеннел вмиг поникла и прикусила губу, догадавшись, что сказала что-то не то — и теперь Рид при каждой встрече будет изводить её этим чем-то. Так он делал всегда. Но сейчас он лишь смеялся, прикладывая руку с зажатым в ней блокнотом ко лбу. Смеялся и Теодор, снявший пенсне и прикоснувшийся пальцами к глазам, словно смахивая слёзы.       — Я сам всю жизнь среди рабочих, ничего плохого в них нет, поверьте, — сквозь смех сказал Драйзер. Он и сам не знал, чем его так рассмешило глуповатое заявление молоденькой девушки, которая сейчас смущённо жалась к сиденью, но было в нём что-то… Даже в поездках по стране, когда Теодор самоотверженно лез в шахты и беседовал с шахтёрами, когда ходил по заводам и внимательно изучал устройство станков, Рут искала тихое местечко и пережидала там, записывая что-то в свой дневник.       — Я…       — А трудиться всегда нужно, мисс Кеннел, — перебил девушку Джон. — Без труда ничего не будет, никуда мы дальше не двинемся. И, знаете ли, ужасно, когда один, чтобы не делать ровным счётом ничего, заставляет работать на себя множество других. Такой труд, понятное дело, счастья не принесёт, но другой… Тэдди, тебе же прислал твой российский друг свою книжку?       Драйзер кивнул и наклонился к стоявшему у его ног чемоданчику. Порывшись в нём, он вытащил книгу бежевого цвета и протянул её Рут. Девушка, продолжая краснеть, приняла её из рук Теодора и посмотрела на обложку. Золотыми буквами было написано: «Anton Makarenko». Кеннел помнила, что это — товарищ Драйзера со времён войны, который у себя, в России, занимался как раз детскими проблемами.       — Вчера только получил. Можете взять, мисс Кеннел, в свою личную библиотеку. У меня всё равно ещё две такие же.       — Спасибо…       — Да, мисс Кеннел, как прочитаете, заходите ко мне, обсудим, — сказал Рид и хитро улыбнулся. Пока что ему удавалось одерживать верх над Рут во всех спорах. Впрочем, особой сложностью это и не было — с высоты башен своих воздушных замков девушка совершенно не видела земли.       Ландолет катился дальше, а вот разговоры в нём, видимо, съехав с дороги, прекратились. Рут уткнулась в книжку, перелистывая её странички, Джон продолжил писать что-то в своём блокноте, борясь с ветром, а Теодор прикрыл глаза и проехал так вплоть до прибытия в приют. Когда машина остановилась, и вся троица, — вернее, сперва дуэт Рида и Кеннел, который уже потом растолкал заснувшего Драйзера, — выстроилась перед воротами приюта, их взглядам предстало старое, но вполне уверенно держащееся на земле здание. Оно не выглядело обветшалым и не грозилось в момент развалиться на куски, засыпав своими обломками всех тех, кто находился бы внутри. Когда же троица миновала ворота, оказавшись на территории, отведённой приюту, где вместе с основным корпусом располагались и дополнительные хозяйственные постройки, её внимание привлёк вывешенный на уровне второго этажа — прямо под окнами — большой транспарант: «Приветствуем Теодора Драйзера, лучшего друга детей Америки и всего мира!»       — О-о-о, — протянул Рид, надевая шляпу. — Что-то мне подсказывает, что к нашему приезду тут уже подготовились. Так что, Тэдди, никакого насилия, голода и холода мы тут не найдём. Всех уже предварительно пожалели, накормили и в тепле согрели.       — Ничего. Я уверен: что-нибудь да найдём, — возразил Драйзер и, открыв дверь, вошёл внутрь. Остальные последовали за ним.       Внутри всё выглядело чинно и благородно. Лишь расплывшиеся в какой-то зацементированной улыбке, — она упорно не хотела сходить и держалась до победного конца, — лица воспитателей, частоколом выросшие перед попечителем и его компаньонами, очень сильно бесили. Вытянувшись у входа, местные педагоги с какой-то невиданной настырностью не хотели пропускать Драйзера дальше, к детям, которые, как он мог видеть лишь украдкой, занимались чем-то очень важным и весело смеялись. Но вместо того, чтобы быть там, с ними, он был вынужден отвечать на бессмысленные вопросы преподавателей. Хотелось побыстрее пообщаться с веселящимися мальчиками и девочками, узнать у них что-нибудь интересное, — а детская жизнь без интересностей вообще не проходит, кто бы что ни говорил, — а педагоги настаивали на том, что сначала господину попечителю необходимо обязательно отобедать, ибо он устал с дороги. Тогда пришлось пуститься на хитрость. Рид, видя молчаливую просьбу своего товарища, включил журналистские навыки и объявил, что намерен взять у каждого работника интервью, чтобы позже поместить его в своей объёмной статье о приютах. И стремление к славе взяло верх — исчезли вмиг и обед, и важность попечителя. Остался лишь не менее, а то и более важный журналист с блокнотом, которым он так заманчиво помахивал. Частокол развалился, и педагоги дружной колонной пошли за Ридом в дальнюю комнату, где мешать им точно никто не будет. Остался лишь высокий молодой человек, который, как выяснит Теодор позже, лишь недавно устроился в приют и совершенно не знал, что тут происходило. Его взяла на себя Рут, забывшая о скромности и разыгравшая профессиональную обольстительницу. Драйзер знал, что в любовном плане у Кеннел большие проблемы — она то отстаивала недопустимость физического контакта и злилась даже из-за обычных поцелуев, то, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, судорожно искала этой самой близости.       Но, тем не менее, путь был расчищен, и Драйзер прошёл к детям. Все они были опрятными и радостными. Теодору на мгновение показалось, что его подозрения были неоправданными, но вдруг, словно желая отрезвить разум попечителя, в комнату, распахнув соседнюю дверь, влетела орава мальчишек, один из которых размахивал какой-то куклой. Но этот вожак-запевала так увлёкся своим занятием, что налетел на Драйзера, который ловко выхватил у него куклу. Мальчик даже не понял, как оказался без игрушки, и лишь хлопал глазами, растеряв весь вождистский запал.       Пока Теодор рассматривал куклу, в комнату забежала девочка, которая с размаху швырнула в мальчика подушкой, подбежала к нему и стала кричать: «Отдай! Отдай!» — попутно стуча кулачками по её груди. Драйзер скосил глаза и опешил. Девочка была одета в какие-то лохмотья, а руки её — все в трещинах. И она так громко кричала, что вся орава преподавателей вмиг вернулась, позабыв про Рида. Теперь они, эти педагоги, стояли и вымученно улыбались, понимая, как разительно в глазах попечителя эта девочка отличается от остальных детей — этих прелестных созданий, одетых в белые рубашечки. Но если раньше они играли, то теперь, сбившись в кучу, молчали, опустив головы, что-то предчувствуя. Невероятно прорицательно детское предчувствие.       — Девочка, ты это ищешь? — спросил Теодор и протянул вопящему ребёнку куклу.       Он тут же встретился со взглядом глубоких зелёных глаз, которые сперва изумлялись, а позже, слившись с нахмуренными бровями и растрёпанными красными волосами, явили собой крайнюю степень недовольства. Девочка ещё раз ударила мальчика подушкой, а после резко выхватила куклу из рук попечителя. Прежде она не видела этого мужчину, но догадывалась, что это именно из-за него её сегодня заперли в одной комнате с этими вредными мальчишками, которых хлебом не корми, дай только поиздеваться над «сумасшедшей». Вчера весь приют буквально подняли по тревоге — должен был приехать какой-то мистер… Дрессер… Дрейсер… Драссер… И весь день воспитанники приводили как себя, так и здание в порядок. На месте жутких казематов появился прекрасный дворец. А красноволосая девочка тыкалась по углам, пыталась сделать хоть что-то, но её лишь прогоняли, а один из воспитателей, задав оплеуху, «добродушно посоветовал», чтобы завтра она и не думала высовываться на глаза важному гостю. А теперь этот важный гость стоял перед ней, и она, ничуть не страшась грядущего наказания, — девочка была уверена, что наказание обязательно будет, ведь она посмела ослушаться педагогов, — насупилась, нахмурилась и со всей силы наступила попечителю на ногу. Благо, силы у истощённой девчушки было не так уж и много, поэтому Теодор лишь улыбнулся и погладил ребёнка по голове.       — Как тебя зовут?       — Люси, господин Драйзер, — отозвался один из воспитателей, тот самый, что вчера задал девочке оплеуху. — Она у нас… немного не в себе.       — Неправда!       — Молчи!       — Хватит! — крикнул Драйзер и положил руку на плечо девочки. Та машинально повернула голову в его сторону. — Я вас не спрашивал! Пойдём со мной…       Девочка прижимала к себе куклу и глядела куда-то в сторону, пока попечитель осматривал её с ног до головы. Они сидели в отдельной комнате, а докучающих воспитателей вновь завлёк Джон. Люси не знала, почему этот мужчина в странных очочках и с выпиравшей верхней челюстью так долго и так внимательно смотрел на неё, словно пытаясь разглядеть каждую мелочь, каждую дырку на одежде, каждую трещину на маленьких ручках, но была готова, если вдруг он захочет сделать что-то плохое, кинуть в него табуретку, что стояла у двери. Она знала, что для такого найдёт силы. Но пока что мужчина выглядел совершенно добродушно. Он не был похож на тутошних воспитателей, которые корили детей за то, что сами оказались неустроенными в жизни. Мастерски перекладывая вину, били они тоже детей, хотя впору было хлестать себя. Люси доставалось больше — все считали её сумасшедшей, а то и вовсе ведьмой. И тяжёлую работу тоже сваливали на неё. И сверстники, и старшие дети не прочь были поиздеваться над девочкой — то гадость какую-нибудь сделают, то свалят на неё разбитое окно или истоптанные цветы, то игрушки, которых и так было немного, отнимут. И если ровесников она могла — как сегодня — закидать подушками и исколотить кулачками, то со старшими такой фокус не проходил, и они периодически поколачивали саму Люси.       — Мне сказали, — мягко начал Драйзер, и девочка тут же перестала смотреть в сторону и встретилась с глазами попечителя, — что с вами тут плохо обращаются. Скажи, это правда?       — А сами не видите? — фыркнула Люси и сильнее прижала куклу к себе. Она быстренько глянула на свои лохмотья, надеясь, что мужчина не заметит этого, но, увы, он заметил и всё прекрасно понял.       — Давай договоримся: ты не будешь мне грубить, а я тебе помогу. Знаешь, я на самом деле очень вредный человек, люблю поспорить и поругаться, просто не показываю. Так что… поверь, если твои воспитатели действительно тебя бьют или голодом морят, как мне говорили, то им мало не покажется.       — Бьют…       — За что?       — Говорят, что я ненормальная…       — А руки?       — Посуда…       — Посуда?       — Заставляют мыть… за весь приют… под холодной водой… А ещё…       Девочка задрала оборванный рукав и показала Теодору, чьи глаза мигом расширились до невозможности, несколько шрамов. Каждый раз, когда Люси показывала их, в её голове вновь и вновь беспокойным табуном проносились воспоминания о том, как её били, били нещадно, били просто так. У воспитателя плохое настроение — надо ударить. Воспитателю не дали премию — надо ударить. Девочка не выказала воспитателю должного уважения — надо ударить. А за выбитые стёкла и истоптанные цветы били ещё сильнее, будто это было наистрашнейшее преступление во всей Америке. Ужасно, когда стекло или цветок становятся вдруг ценнее человека.       — Что это, Люси?       — Меня бьют… кочергой… Её раскаляют на огне и…       Девочка пискнула и сжалась. Теодор не помнил, какие чувства овладели им тогда, но он пулей выскочил из комнаты и устроил разнос воспитателям, потребовав, чтобы ему выдали ту самую кочергу, которой били Люси. Когда злосчастный предмет оказался в его руках, Драйзер начал гонять этой самой кочергой всех педагогов, кроме того, с кем на заднем дворике вовсю миловалась Рут, осыпая его поцелуями и принимая их от него, сначала по приюту, а после и по двору. Теперь педагоги сами топтали те цветы, которые так бережно оберегали. Теодор же не знал устали и, размахивая кочергой и выкрикивая самые настоящие угрозы, бегал за сотрудниками. Успокоился он лишь тогда, когда все они забежали обратно в приют и чуть ли не слёзно начали умолять его прекратить эти гонки с препятствиями. Люси же, наблюдая всю эту картину, — её прижал к себе Джон Рид и посоветовал пока никуда от него не отходить, — искренне, по-детски смеялась. Быть может, впервые за долгое время.       — Если ещё раз хоть кого-нибудь из детей тронете, я вам всем эту кочергу… — угрожающе сказал Драйзер. Педагоги все дружно закивали головами, мол, поняли всё. Порывшись в нагрудном кармане свободной рукой, Теодор вытащил из кармана свою визитку и протянул её Люси. — Послушай, если тебя снова кто-то решит ударить, сразу звони мне, не бойся, я сразу приеду. А вы… педагоги-воспитатели, если не дадите ей звонить или визитку мою отберёте, я… — Он потряс кочергой и продолжил: — Не бойся больше никого. Я найду человека, нет, я знаю человека, который сможет тебя отсюда забрать. Не могу сказать, что это будет прямо сейчас, но я с ней поговорю.       Когда попечитель и его компаньоны засобирались назад, к девочке подошла Рут и со слезами на глазах погладила её по волосам. Люси недоумевающе смотрела на слезливую девушку.       — Плакса, — заключила она.       После господин Драйзер устроил детям из приюта поездку в библиотеку, где работала мисс Кеннел. Он надеялся, что воспитанникам это пойдёт на пользу. Сама Рут очень этому обрадовалась, ведь таким образом она смогла бы вновь увидеться с полюбившимся ей воспитателем. Для этого библиотеку на один день закрыли. А детей привезли и передали их Кеннел. Теодор, разъяснив им правила поведения, был вынужден отъехать, и улыбающаяся Рут принялась водить ребят по своей библиотеке. Правда, дальше всё пошло совсем не так, как она планировала… Когда Драйзер вместе с Джоном Ридом, подхваченным по дороге обратно, вернулись, они увидели, что библиотека, хоть и не была разгромлена, но пребывала в каком-то хаосе. Нет, разбросанных и порванных книг не было, видимо, дети на такое не посягнули, но вот столы, стулья и бумаги Рут, — всё было перевёрнуто. Дополняла натюрморт сама Кеннел, привязанная к стулу какими-то шнурами. Чтобы говорливая девушка хоть чуть-чуть помолчала, кто-то из детей постарше, видимо, полный масштабных фантазий, заткнул ей рот её же галстуком. А рядом, оставленная на «дежурство» у пленницы, дремала Люси в обнимку с куклой. Большинство детей тоже утомились и сейчас сидели и лежали полусонные. Библиотека их убаюкивала. А хохочущий Джон Рид, несмотря на мычания бедной Рут, сперва помог Теодору пересчитать всех детей, вернуть стулья и столы на место и собрать бумаги. Тогда уже проснулась и Люси и принялась помогать взрослым, попутно сетуя на то, какой же бардак развела тут эта плакса. Лишь потом только они все дружно развязывали девушку.       — Они сказали, что развяжут меня, если я буду себя… хорошо вести, — промямлила Кеннел.       — А ты плохо себя вела! Ревела! Ненавижу нытиков, — ответила Люси и фыркнула.       — Но вы ведь даже не давали мне ответить на телефон!       — Плакса!       — А если бы что-нибудь случилось?       — Пла-а-а-акса!       Тот день выдался не слишком хорошим для Рут, но прекрасным для Люси. По крайней мере, её никто не бил, не кричал на неё и не издевался над ней. Новый попечитель прямо-таки творил чудеса. В последний раз они виделись на празднике, посвящённом сколько-то-летию приюта. Тогда Драйзер, которого девочка некоторое время не видела, выступил с речью на деревянной трибуне, сколоченной воспитанниками, и подарил Люси коробку конфет и пачку печенья. А потом её забрали из приюта. Попечитель сдержал слово.       Здесь, в этом кафе, он узнал её сразу. Ему не нужны были шпаргалки, чтобы вспомнить тех, кто — по какой-то причине — запал в душу. И теперь она уже не была похожа на забитую и зашуганную девчушку из американского приюта. Вот только изменился и сам Драйзер — стал ещё более вредным, часто брюзжал, и не по-доброму, как русский старик Серафимович, знакомый Теодору ещё со времён войны, а как-то язвительно, ещё и восхвалять себя научился. И теперь лукавство во взгляде и вызов в голосе Люси несколько напрягали его. Поэтому и думал он о готовящейся гадости. Но девушка лишь прикрыла глаза и теперь улыбнулась совершенно добродушно.       — Я рада вас видеть, — тихо сказала она.       — Кого ты рада видеть? — вдруг послышалось со стороны сидевшей поодаль компании.       — Не твоё дело! — теперь уже закричала Люси и погрозила кулаком. — И вообще… не подслушивай!       — Это твои знакомые? — спросил Драйзер и поправил пенсне. Прищурился. Вновь выехала вперёд его верхняя челюсть.       — Э-э-э… ну-у-у… ай! Да, знакомые.       — Идите к нам! — вновь послышалось со стороны компании.       Драйзер, вздохнув, пошёл вперёд, к ним. Планы его промочить горло и идти дальше — с грохотом рухнули. Теперь предстал долгий ритуал первого знакомства.