Запомнившиеся дни

      Драйзер с некой опаской смотрел на сидевшую за столиком компанию, к которой его так усиленно тянула Люси. За шестьдесят лет своей жизни он научился внимательности и предостережению — и молодняк ныне вообще редко внушал ему доверие. Раз уж в той, кого Теодор сам лично вытаскивал из ужасных условий приюта, он видел сейчас лишь желание сделать какую-то гадость, то что и говорить о совершенно незнакомых ему людях! Оказавшись у их столика, Драйзер первым делом прошёлся своим несколько высокомерным, — ещё одно, кроме вредности, приобретение пожилого возраста, — взглядом по их лицам. Перед ним оказались белобрысый мальчик с дурацкой чёлкой, девочка в кимоно и девушка с заколкой в форме бабочки на голове.       — Это точно твои друзья? — на всякий случай шёпотом спросил Теодор у Люси. Та кивнула головой. — Жаль…       Драйзер посмотрел на стол и увидел стоявшую на нём бутылку алкоголя. Сразу вспомнилось ему то, за чем он пришёл, и забылось то, что стало второстепенным. Можно было и компанию потерпеть, лишь бы дали чего попить… или выпить. Нет, не пропадут его планы промочить горло! Поэтому, поправив пенсне и постучав тростью по полу, привлекая внимание, которое, впрочем, и так было всё его, Теодор заговорил:       — Приветствую! Меня зовут Теодор Драйзер. Я из Америки…       Люси перевела это своим товарищам.       Уже через полчаса вредный Драйзер отвечал на все вопросы, что летели ему от новоявленных знакомых. Он всё так же высокомерно посматривал на них, но отвечал даже с некой долей удовольствия, не забывая при случае подчеркнуть свою роль в очередном деле.       — Разве Гильдия не единственная организация одарённых в Америке? — спросил белобрысый юноша. Его, как сказала Теодору Люси, ставшая теперь личным переводчиком, зовут Ацуши. Впрочем, ни одно японское имя Драйзеру ни о чём не говорило, поэтому, даже если бы парня звали как-то иначе, он бы всё равно не запомнил.       Но сейчас он несколько тушевался под взглядом его глаз. «Интересный цвет», — думал Теодор и почёсывал подбородок. И совсем не заметил, как застыл. Взгляды компании были всё ещё сосредоточены на нём, а он целиком погрузился в свои думы. За образом цвета пошли другие, третьи… И лишь добродушная улыбка этого молодого человека вывела американца из транса.       — А? Да-да, нет. Нет, не единственная. Хотя бы вот мы. Называемся мы просто — «Массы».       — «Массы»? — переспросили все разом после того, как Люси перевела слова Теодора. И на её лице изобразилось удивление — она искренне не знала, что её стародавний знакомый состоит в какой-то организации. Она верила, что Гильдия — это единственная организация в Америке, а если и не единственная, то, по крайней мере, остальные были так ничтожны, что и слуху о них не было. Но вряд ли господин Драйзер, такой важный человек, будет числиться в аутсайдерах. Поэтому Монтгомери уселась рядом, — прежде она стояла около стула, на котором восседал Теодор, — и принялась слушать.       — Да, «Массы». Мы, конечно, не так известны, как Гильдия, но свою лепту тоже вносили и вносим, да и теперь, когда Гильдии нет, мы числимся первыми… — ответил Драйзер и улыбнулся. Но никто его «улыбки» с выезжающей вперёд челюстью не оценил, и он вновь вынужден был перемениться в лице. — Нас всех организовал Джон Рид, он сейчас главенствует над всем. Некоторые активы Гильдии остались бесхозяйными, и мы смогли добиться их признания за нами. Не знаю, как это получилось. У меня к финансовой системе Америки большие претензии. Ведь как там всё устроено: богатые всё богатеют, а бедные всё беднеют. Это только вещать можно о высоких принципах демократии, а на деле как-то не верится, что бездомный или брошенный всеми имеет такие же права, как какой-нибудь богач. Да и не только у нас это, — везде. Был бы я помоложе да поздоровее…       — О, так вы больны? — протянула та девушка с заколкой в виде бабочки, и в глазах её сверкнул недобрый огонёк. Вообще, судя по тому, что бутылка была придвинута к ней, Драйзер предположил, что ей она и принадлежит, а недобрый огонёк в глазах вкупе с помутнённым рассудком — страшная вещь. Если верить рассказам Люси, эту девушку зовут Акико — она тут за врача. А пьяный врач с недобрым огоньком в глазах — это совсем уж кошмар.       — Да, у меня… бронхит… и ещё всякое…       — Не нуждаетесь в лечении, м-м-м? — протянула девушка, и огоньки сменились большими пожарами.       — Я… я думаю, меня это уже и не так сильно беспокоит.       Когда Люси перевела и эти слова Драйзера, все, кроме, пожалуй, той девочки в кимоно, что хранила какое-то равнодушное отношение, захихикали, оставив американца в крайнем смущении. Но Теодор не терпел такого состояния, поэтому тут же, постучав тростью по полу, обратился к Монтгомери:       — Угостите чем-нибудь?       — Ой, да-да, конечно! — Девушка аж подскочила, оставив остальных в удивлении — чего это она, такая гордая и неприступная, по первому же зову этого старичка подрывается с места и несётся выполнять его просьбу? — Что желаете?       — Водки, — решительно ответил Драйзер.       — Водки?       — Водки. И взбитые сливки. И креманку. А закуску… А закуску я сам найду.       Теодор залез в карман своего пальто и вытащил оттуда пакетик. Раскрыл его и на всякий случай показал всем его содержимое. Там лежал чернослив. Целая куча этих сухофруктов. Все как-то странно посмотрели на Драйзера — что он собрался со всем этим делать? Зачем к черносливу ему понадобилась водка и взбитые сливки? Но когда всё это оказалось перед ним, — как будто его только и ждало, — Теодор показал, что хотел сделать. Насыпав в креманку чернослив и покрыв его сливками, он открыл бутылку и с таким видом, будто бы это ежедневное его занятие, подлил водки в десерт. Затем взял ложку, которую держала в руках ошарашенная Люси, впервые видевшая такое кулинарное извращение, и отправил в рот первую порцию получившегося блюда. На лице его изобразилась вершина блаженства — и вновь выехала его челюсть.       За следующие полчаса Драйзер успел хорошенько нарезаться своим же черносливом — и попутно найти с его же помощью общий язык с тутошним врачом, которая оставила своё вино и тоже решила попробовать «крем Драйзера», как назвал его сам создатель. Теодор уже не особо остерегался, напротив, ему очень льстило особое внимание к его персоне.       — А ещё я воевал, — сказал он, съев ещё одну ложку своего крема. — Участвовал в той самой мировой войне, что четырнадцать лет назад закончилась.       — Воевали? Где? — спросила Акико, внимательно посмотрев на Теодора. Вдруг он почувствовал некое смущение от столь пристального взгляда девушки, и он несколько сконфузился.       — Войну закончил на острове… острове… тьмы… вечной тьмы. Точно.       Повисло молчание. Огонёк в глазах девушки-врача потух. И Теодор, решив, что обстановку нужно срочно разрядить, а он просто мастер рассказов, хотя под черносливом превращал свои рассказы в ужасно длинные и затянутые истории, предложил:       — Я вам два случая расскажу, что на войне и после войны были. Это, можно сказать, самая настоящая моя трагедия. Мог помочь, а помог не я…

***

      В кабинете американского командующего стояла абсолютная тишина. Драйзер, восседая во главе длинного стола, смотрел за тем, как российский офицер с погонами подполковника ходил туда-сюда, из одного конца в другой. Он был очень низким, с ужасно хитрыми глазами, щурившимися из-за толстых стёкол очков. Офицер чему-то улыбался, но упорно хранил молчание, не проронив ни слова с момента самого своего прихода.       — Павленко, вы сказали, что у вас есть какие-то важные новости! Но уже полчаса я вижу только то, как вы нарезаете круги по моему кабинету. А там, между прочим, война! — вдруг сказал Теодор, постучав костяшками по столу.       Офицер остановился и резко повернул голову в сторону Драйзера. Улыбка его стала ещё шире и задрожал веком правый глаз — дефект, подаренный контузией, который делал этого маленького подполковника внешне просто невыносимым. Ещё пока никто, кроме давних друзей, не мог оставаться с ним надолго, так пугались люди его странностей. Теодор не часто бывал в российском штабе, но даже он знал, что к подполковнику Петру Павленко заходить не хотел никто, а одна медсестра, принимавшая офицера, у которого вдруг заболела голова, после его визита сама осталась с дёргающимся глазом, целый день плакала и никого не принимала. Зато на передовой появление подполковника производило удивительный эффект — все почему-то остро хотели воевать, вскакивали и неслись на врага. Русский командующий Фурманов даже шутил, — а делал он это весьма редко, — что, если армия вдруг дрогнет и побежит, достаточно на пути отступления выставить одного Павленко, чтобы все дружно развернулись и с такой же скоростью, с какой они хотели драпать, побежали с радостным улюлюканьем бить противника.       — Так война там, а мы тут. Различайте, пожалуйста, — ответил подполковник. — А кроме меня, увы, нарезать круги некому. Знал бы кто из наших так хорошо английский, как я, быть может, вы бы видели тут кого-нибудь другого. Но так как такового не имеется, наслаждайтесь мной.       Конечно, Павленко себя нахваливал.       — Да, ваше войско, судя по всему, очень вами наслаждается, — ехидно отозвался Драйзер и улыбнулся. И даже его выезжающая вперёд челюсть, что смущала неимоверно, сейчас не владела его умом, — да и чего стеснятся, когда перед тобой оказался тоже не первый красавец, ещё и дёрганный. — Вы, говорят, в страхе всю армию держите.       — Повторюсь: никому, кроме меня, это не под силу.       — Так язык не под силу? Или армию пугать не под силу? Что-то я вас не понимаю…       — Языком пугать не под силу, господин Драйзер. Вернее, словом. Когда одного его достаточно для того, чтобы привести в движение такую кучу народа, это ли не повод для гордости, м? Берёте?       — Что беру? — не понял Теодор.       — Да так… Слово к слову.       — Что же… Где ваши товарищи? Может, они забыли, что должны прийти?       — Или бомбой убило по дороге, — Павленко растянул свою улыбку. — Можно гадать вечно, почему кого-то нет, почему кто-то не пришёл, но лучший способ — дождаться. А то так голову сломать можно, пока гадаешь. А иногда и догадаешься до такого, за что тебе самому не против будут голову снять.       — А не боитесь просидеть всю жизнь в зале ожидания?       — Нет, когда-нибудь куда-нибудь улечу.       Долго бы длилась эта околофилософская дуэль, в которой каждый пытался блеснуть остроумием и поддеть другого, если бы российские командиры всё-таки не вошли в кабинет Драйзера. Первый — полковник Фурманов, высокий и статный, по какому-то общему условию солдат являющий собой образ далёкой Родины на этом странном острове и оттого почитаемый, за ним — подполковник и майор, Кольцов, выполняющий функции одновременно пилота, разведчика и военкора, и Вирта, выполняющий функции Вирты, то есть — праздничного ничегонеделания и будничного пронырливого шныряния меж бойцами с подслушиванием их разговоров. Если Павленко боялись за его всезнание, Кольцова — уважали, ведь, пусть он и был крайне самодовольным и не лишал лица своего извечной ухмылки, мог помочь тому, о чьих бедах прознавал, то Вирту за то же самое всезнание откровенно ненавидели и презирали — майор тоже предлагал помощь, но, во-первых, за деньги, а, во-вторых, на деле сделать ничего не мог. Если отказывались — угрожал, правда, солдаты быстро поняли, что офицер весьма труслив, поэтому научились его шугать. А Кольцов так расщедрился, что разразился фельетоном на страницах местной армейской газеты, где хорошенько проехался по делам Вирты. Майор же крепко обиделся и накатал заявление Фурманову с просьбой разобраться, однако полковник благополучно спустил эту бумажку Павленко, который лишь похвалил откровенность разведчика. На том и закончилась эта бесславная для Вирты история.       Последним вошёл Серафимович — врач в генеральских погонах и с геройской звездой на груди, заработанной ещё в Афганистане. Серафимыч, как его тут все называли, был самым старым и считался самым мудрым, хотя сам постоянно говорил, что на старости лет оглупел, а вот раньше-то был настоящий бравый казак. Сейчас же он кряхтел и жаловался на здоровье, хотя с боевых позиций возвращаться никак не хотел, и стоило только кому-то заикнуться о том, что дорогому генерал-майору пора на покой, пора заняться мирной жизнью, — Серафимович тут же обрушивался на такого советчика с градом упрёков и обвинений, после чего, естественно, никто более с упёртым донцем спорить не хотел.       «Гости» уселись за длинный стол и первым делом — все разом — сняли фуражки. Кольцов, блеснув стеклом очков, посмотрел сначала на Павленко, оставшегося стоять и одаривавшего собравшихся своей жуткой улыбкой и тиком дёрганного глаза, а после — на Драйзера, протиравшего лоб рукой и без конца снимающего и надевающего обратно на нос своё пенсне — атрибут явно не военный. Судя по тому, каким красным цветом горело лицо американского командующего, поддеть Петра Андреевича ему так и не удалось, зато вот подполковник не преминул закидать Теодора своими фразочками.       — Ну, что там у вас за шокирующие новости? — спросил Драйзер, наконец окончательно вернув пенсне на законное место.       — Мы выяснили, откуда у наших противников столько живой силы, — ответил Фурманов и провёл рукой по волосам. Он был не из тех, кто любил долго тянуть, выдерживая драматическую паузу, во время которой каждый мог прокрутить у себя в голове тысячи возможных сюжетов, а предпочитал говорить сразу и по делу. Как, впрочем, и Теодор, не выносящий картинного нагнетания таинственности.       Драйзер лишь кивнул головой, ожидая ответа. В это же время Вирта поднялся со своего места и подошёл к Павленко. Майор был ненамного выше подполковника и имел всклокоченные на макушке волосы и юлящий взгляд. Если Пётр Андреевич мог напугать любого зрительным контактом, то Николай Евгеньевич патологически боялся смотреть кому-либо в глаза, стараясь во время разговоров поглядывать куда-то в сторону. Это идеально вязалось с присущей Вирте трусоватостью, которую он, впрочем, оборачивал чуть ли не в достоинство и никогда не показывал её открыто и откровенно.       — Пётр Андреевич, — вкрадчиво начал майор, — возможность подвернулась, хочу сказать… наши солдаты выражают крайнее недовольство своим командованием, говорят о бездарных и глупых офицерах…       — А кого из офицеров они наблюдают сегодня весь день?       — Меня, Пётр Андреевич.       — Тогда я хочу сказать, что наши солдаты наконец-то выразили то, что пытаемся сделать мы уже очень долго.       — Вот как… — Вирта прищурился и оскалился. — А я и не знал.       — И в чём же тогда ошибаются солдаты, товарищ майор? Солдата мненье — офицеру наставленье, запомните, дорогой Вирта.       Дорогим, естественно, Николай Евгеньевич ни для кого не был. Даже для собственной семьи, о которой он вспоминал лишь тогда, когда нужно было похвастаться тем, какая красивая у него жена и какая смышлёная дочь. Но многие почему-то обращались к майору именно «дорогой Вирта», — хотели, вероятно, подчеркнуть, что особой цены он как раз-таки и не представляет.       Обиженный, что его донос не прошёл, Николай Евгеньевич вернулся на место и подсел к Серафимовичу, но старый донец моментально отодвинулся. Он знал, что сейчас Вирта начнёт рассказывать ему о том, что медсёстры крутят романы с солдатами и санитарами, а врачи это покрывают, закрывая глаза, и что нужно немедленно принять меры. Тоннами слал майор свои докладные записки, но Александр Серафимович знал, что истинная причина, побуждающая Николая Евгеньевича строчить их, — это то, что никто из девушек-медсестёр не принял его ухаживаний, а некоторые особо отчаянные барышни и вовсе послали настырного офицера, буквально-таки пинками вытурив его из полевого госпиталя.       — Уйди от меня! Сам алырничаешь, ещё и мне мешаешь! А я тут английский учу, хочу вон как он, — Серафимович показал пальцем на Драйзера, — гутарить.       — Господин Фурманов, вы уверены? Бессмертная армия? — уже в который раз повторил Теодор, узнав ту самую шокирующую новость, с которой и пришли российские офицеры.       — Абсолютно уверен… Нашими разведчиками была проведена операция по захвату солдата противника, и он рассказал о том, что их врачи обладают способностями, которые могут… если не вернуть с того света, но точно залечить все раны в рекордно быстрые сроки.       — Да, есть там у них… одна девочка, — Кольцов ухмыльнулся и посмотрел на американского командующего поверх очков.       — Девочка? — переспросил Драйзер.       — Михаил Ефимович, — обратился к разведчику Фурманов, резко перейдя на русский язык, — вы ничего не говорили ни о какой девочке. Вы сказали: врачи.       — Хм… Ну должен же быть и у меня какой-то секрет. Считайте, я его только что вам раскрыл. Я и Пётр Андреевич лично переговорили с этим солдатом. При нас он был более откровенным. Есть там у них девочка-врач, имени, правда, он её не знает, что, впрочем, мы ещё проверим, знает или не знает, но суть в том, что это у неё есть способность, позволяющая восстановить даже человекообразную развалину, обладай она хоть каплей жизни, и вернуть её в строй. И они этим занимаются по несколько раз за день, вот у них и много солдат.       — Девочки-врачи, игры с бессмертием… Тьфу, извращенцы! — возмутился Серафимович и провёл пальцем по усам — успокаивался.       — Пётр Андреевич, почему не доложили? — недовольно спросил Фурманов, глянув в сторону одиноко стоявшего в стороне Павленко.       Улыбка подполковника стала ещё шире.       — Ждал удобного момента. Он наступил.       — Выходит, — в разговор вмешался Драйзер, уставший от непонятных русских разговоров, — что всё это — результат применения чьей-то способности?       — Именно, — ответил Фурманов.       — Бред какой-то. — Теодор резко встал с кресла и подошёл к стоявшему на самодельном постаменте в углу бюсту Вашингтона. Это, пожалуй, была самая бесполезная вещь в его кабинете, её где-то раздобыли солдаты и подарили своему командиру, но именно у неё он чувствовал себя наиболее спокойно, хотя постоянно порывался выставить гипсового красавца за дверь. — Выходит, пока мы воюем честно, они меняют ход человеческой жизни? И против нас воюют… живые мертвецы?       — Не мертвецы, конечно, но вот с мозгами у них действительно не всё ладно. Наш пленник любезно сообщил нам, что после многократного использования этой способности, у людей, говоря откровенно, начинает ехать крыша, — ответил Кольцов и посмотрел в сторону Павленко. Подполковник кивнул. — Такую силу — да в верное б русло.       — Вы что, собрались… сами использовать способности детей для своих нужд?! Не думали, что девочку могли втянуть в свои интриги японские правители? А вы…       — Я тоже против. О чём вы вообще? — возмутился Фурманов, сурово посмотрев на разведчика.       — Но если изучить эту способность, мы могли бы получить прекрасное решение многих проблем в нашей медицине. Необходимо думать о будущем, — парировал Павленко, наконец подошедший к остальным и положивший руки на спинку стула Кольцова. — Более того… Никто и не говорит, что нам нужна сама девочка, нам нужна способность. Отделим зёрна от плевел.       — И как же? — не понял Драйзер.       — О, это уже прерогатива нашей науки. — Глаза Павленко дьявольски сверкнули. — Но если бы тогда мы знали всё то, что знаем сейчас, нам бы не пришлось похищать вражеских солдат. Мы были бы… более точны.       — Не были бы. Хватит! Мы не действуем такими средствами, — отрезал Фурманов и тоже поднялся. — Необходимо разоблачить изуверские действия врага, а не становиться на его путь. Не знаю, как вам пришла в голову такая идея, но я советую вам поскорее отказаться от неё.       Павленко вновь улыбнулся и развёл руками. Нет — так нет. Кольцов тоже не стал возражать. Но видно было, что идея и не собиралась покидать их умы. Такая уж она, эта идея, приходит — когда не ждёшь, не уходит — как ни отбивайся. Пётр Андреевич отошёл в свой облюбованный угол и заложил руки за спину. Повисло недолгое молчание, во время которого, правда, все успели прокрутить в голове те самые тысячи сюжетов. Павленко — о том, как было бы хорошо, если б можно было отделять способности от их носителя и распоряжаться ими. Фурманов — о необходимости провести со своими офицерами профилактическую беседу, чтобы не играли в извращённую евгенику. Драйзер — о том, что необходимо срочно проработать новый план действий, раз уж приходится, как оказалось, противостоять бессмертной армии. Кольцов — о том, что из пленника нужно будет выбить новую информацию. Серафимович — о плохом знании английского; знал бы лучше, сейчас бы выступил и толкнул такую речь, что всех бы заткнул за пояс. А Вирта не думал ни о чём, вернее, думал, но о двух вещах — о женщинах и о деньгах, что составляло основу всех его дум уже очень долго.       Нарушил тишину Фурманов:       — Итак, я полагаю, что первое, что нам необходимо сделать, пусть это потом покажется кощунственным, — не позволять их врачам забирать раненых с поля боя. И это не призыв убивать их, нет. Я запрошу у нашего командования инструкции, изложу свою позицию. Думаю, господин Драйзер, вам нужно будет сделать то же самое. Раз уж мы полноценные союзники, то действовать стоит сообща.       — Согласен. Сделаю.       — Далее. Товарищ Кольцов, выступите на страницах армейской газеты и — по возможности — в центральных изданиях со статьёй, фельетоном, памфлетом, чем угодно, что посчитаете нужным, главное — донести до общественности то, чем занимаются японские военачальники, готовя бессмертную армию, и как именно они её готовят. Разоблачить их политику в самой напряжённой форме.       — Напряжёмся, товарищ Фурманов! — Кольцов шутливо козырнул.       — А остальные будут заниматься своими делами, — сказал Фурманов уже по-русски. — Александр Серафимович — врачевать, Пётр Андреевич — пугать, Николай Евгеньевич — ходить ко мне с жалобами.       Быть может, Вирта что-то и смог бы возразить, вот только сделать ему этого не дали, спешно засобиравшись. На прощание Драйзер с Фурмановым обменялись любезностями, пожелав друг другу скорейшей победы. После Теодор подставил стул к бюсту Вашингтона и уселся прямо напротив него. Заглянувшая в кабинет помощница командующего, увидев медитирующего около гипсовой скульптуры Драйзера, поспешила закрыть дверь, а потом рассказывала, что командир начал разговаривать со статуями.

***

      — А второй случай произошёл через три года после конца войны. Организовали тогда специальную комиссию, которая должна была помогать детям. И меня в неё включили. И вот что тогда произошло… — сказал Теодор и, закинув в рот очередную ложку чернослива, приготовился рассказывать.