Запомнившиеся дни

      — А второй случай произошёл через три года после конца войны. Организовали тогда специальную комиссию, которая должна была помогать детям. И меня в неё включили. И вот что тогда произошло… — сказал Теодор и, закинув в рот очередную ложку чернослива, приготовился рассказывать.       Он, уже подзаполненный своим кулинарным шедевром, даже не заметил, как к их компании присоединились ещё люди. Кто-то зашёл с улицы и тактично подсел за соседний столик, подслушивая смешанную японско-английскую речь, а кто-то спустился откуда-то сверху и быстренько оказался в числе сидевших рядом с Теодором. Драйзер не обратил внимания ни на тех, ни на других. Перед его глазами плыли серыми картинами отрывки прошлого.

***

      В помещении, отведённом Международным трибуналом для заседаний Специальной детской комиссии, стояли столы, заваленные папками досье и анкет. Два из них были заняты — за одним трудился Теодор, перелистывая очередное личное дело, а за другим, прикрыв глаза, сидел усатый, практически лысый мужчина в белой гимнастёрке, перехваченной чёрным ремнём. Перед ним лежали его большие круглые очки и белая фуражка, без которой на улицу он не выходил. Ещё одной особенностью мужчины был его длинный и большой нос, очень его смущающий, — уверенность в том, что именно этот шнобель портит внешность, укреплялась с каждым днём, хотя поводов для подобных заключений не было практически никаких. Лишь иногда молоденькие барышни похихикивали, да куда ж им, юным, до него, разменявшего полтинник. Казалось бы, не о носах впору в таком возрасте думать — да нет, периодически смущение брало верх.       Теодор познакомился с ним сразу после окончания войны, когда только-только создали их комиссию. Драйзер — офицер — не очень понимал, почему именно ему предоставили честь заниматься делами детей, лишившихся многого в результате боевых действий, но твёрдо был уверен в том, что слишком много ущерба и урона принесла эта бессмысленная война и что необходимо было в кратчайшие сроки наводить порядок, поэтому предложение войти в состав комиссии принял. Прибыв в Японию, куда Международный трибунал отправил своих эмиссаров первым делом, он узнал, что работы предстоит много, а вот разбираться с ней предстоит весьма ограниченным составом. Всего отправили троих — Теодора и двух специалистов из России, исследователя проблем детской преступности Медынского, ставшего секретарём комиссии, и педагога Макаренко, ставшего её председателем. Когда все трое встретились, самым первым встал вопрос о языке, ибо расклад получился таким, что Драйзер знал английский, но совершенно не понимал ни русского, ни японского, Медынский знал русский и мог бросить пару фраз на японском, но по-английски говорить не мог совершенно, выворачивая язык, и лишь Макаренко, как палочка-выручалочка, мог говорить на всех трёх языках, чем ещё раз подтвердил свой председательский статус. Определив, что общаться придётся на том языке, на каком придётся, ведь по-другому — без перехода к уникальному языку жестикуляций и перекошенного лица, который, что самое удивительное, был понятен всем, — просто-напросто не получится, комиссия приступила к работе. И проработала, умело разрешая дела, три года. Оставшимся без родителей детям предлагалась уникальная возможность: либо отправиться в детские дома своих стран, либо же, проявив верх мужества и сознательности, отправиться в колонию, которой у себя в России заведовал Макаренко. Успокаивая ошарашенных омбудсменов, он объяснял, что зовёт детей совсем не в тюрьму, а в учреждение совершенно иного типа, направленное на то, чтобы сделать из них всех настоящих людей, готовым к преодолению любых трудностей. Несмотря на возмущения чиновников, закидывающих комиссию своими вопросами и запросами, многие всё-таки соглашались ехать.       Сейчас же вплотную подходили сроки окончания работы. Необходимо было лишь разобраться с этими кипами, что лежали на столах бумажными горами, — и всё, можно сдавать отчёт трибуналу и прощаться. Но всегда, когда уже, казалось бы, оставалось сделать последнее усилие, напрячься в последний раз, — появлялось нечто такое, что заставляло трудиться так, как не трудился с самого начала работы.       — А вот и новая работа, — громко заявил вошедший в помещение Медынский. Это был невысокий мужчина с голым лбом, вечно хранивший на лице несколько презрительное выражение. На носу у него красовались круглые очки — практически такие же, как у Макаренко, лишь только стёкла были куда тоньше, — через которые поглядывали хитрые глазки. Одет он был в чёрный костюм, и как неизменный атрибут высовывалась из левого кармана ручка с металлическим колпачком.       Макаренко открыл глаза и надел очки. Медынский подошёл к его столу и опустил перед председателем комиссии папку. Судя по грифам, широкой публике видеть это личное дело было совершенно не обязательно, да и Григорий Александрович явно добыл его какими-то окольными путями, — таким счастьем, помноженным на извечную презрительность, светилось его лицо. Драйзер же, оторвавшись от своих бумажек, встал из-за стола и тоже подошёл к Макаренко. Пусть он и не понял того, о чём так важно заявил секретарь комиссии, лица товарищей говорили о многом. Явно произошло что-то серьёзное. Пока Антон Семёнович внимательно просматривал досье, Теодор обменивался взглядами с Медынским. Оба хотели что-то сказать, но никто этого сделать не мог, вот и ограничивались зрительным контактом, надеясь, что хоть какая-то мысль дойдёт до собеседника.       — Вы уверены, что это наш профиль? — вдруг спросил Макаренко, подняв глаза к Григорию Александровичу.       — Спустили нам, — уклончиво ответил тот.       Антон Семёнович несколько раз моргнул, обдумывая то, как быть дальше, а после зарылся в свои бумаги. Из завала вынул он один лист, успевший изрядно помяться, и протянул его коллегам.       — Ознакомьтесь, пожалуйста.       На бумаге значилось:

Международному трибуналу и Специальной деткомиссии

Уважаемые вершители судеб мира,

      я был на той войне, что уже несколько лет является предметом ваших бесконечных заседаний; я видел, до чего могут довести безудержные корыстные интересы. Не секрет, — по крайней мере, даже если вы и не согласитесь со мной, я буду в этом уверен до конца дней, — что данная война, как и многие прочие, была развязана международным альянсом богачей. Сообщество жуликов и толстосумов недолговечно — и в один прекрасный момент они начинают сначала обворовывать, а после и убивать друг друга. Эта война не стала исключением: когда чей-то болезненный приступ дал кое-кому «право» обладать всем и вся, он развернул все свои возможности ради достижения одной цели — заполучить как можно больше наживы.       К счастью, война закончилась, закончилась победой тех, кто встал на пути к насильственному переделу мира. И хоть в моей стране властвуют ставленники всё того же альянса, я не могу не радоваться тому, что победа была одержана нами и нашими союзниками. (Я верю, что когда-нибудь с помощью сил того народа, что так доблестно сражался с иноземными захватчиками, мы свалим и захватчиков доморощенных.) Однако! до меня и до многих моих товарищей доходят слухи, что японское правительство, реализовывавшее свою преступную идею создания бессмертной армии, пытается свалить все свои грехи… на какую-то девочку, которую уже поспешило упрятать в тюрьму. Значит ли моё письмо, что я призываю спасать эту девочку? Вряд ли. Если девочка виновна, то должна быть наказана по всей строгости, — дело не в возрасте. Военные преступления не могут быть прощены. И я не могу, каким бы большим любителем детей я ни был, считать поджигателя войны объектом своей любви. Но почему за больные головы власть имущих должен отвечать один человек? Почему вместо того, чтобы посадить на скамью подсудимых само японское правительство, как вы сделали это с другими странами-агрессорами, вы принимаете во внимание его рекомендации: кого сажать, а кого — миловать?       К сожалению, я очень мало знаю относительно виновности самой девочки (даже имя её мне неизвестно), но хорошо знаю о виновности японских заправил. Я видел то, к чему привела их идея бессмертной армии — к разложению и бессмысленным смертям. И я требую привлечь к ответу всех виновных, а не спихивать ответственность на одного человека! Я, как и многие другие, желаю видеть в роли подсудимых всех тех, кто посылал свои войска на передел мира!       В Международном трибунале Россию представляют инженер-фортификатор В. Я. Шишков, чьими оборонительными сооружениями живы были наши войска, академик А. Н. Толстой, обличивший ряд преступлений японских военачальников, и генерал-майор медицинской службы А. С. Серафимович, одним из первых раскрывший замысел японской военщины по созданию бессмертной армии. Он знает побольше меня — и я уверен, что он подтвердит мои слова, учитывая, что на войне мне довелось находиться рядом с ним. Если же моего письма покажется недостаточно, прошу привлечь в качестве свидетелей полковника Д. А. Фурманова, подполковника П. А. Павленко, подполковника В. П. Ставского, подполковника А. А. Фадеева, подполковника М. Е. Кольцова и майора Н. Е. Вирту, которые непосредственно участвовали в решающих битвах с японской бессмертной армией (на деле — очень даже смертной). Особенно надеюсь я на участие Кольцова, который сейчас освещает заседания трибунала — и может поведать много чего интересного.       С уважением и почтением к делу мира,

студент Тартуского университета, кавалер медали «За спасение погибавших» В. В. Вересаев.

      Повисло молчание. Члены комиссии лишь переглядывались, пытаясь понять, зачем Макаренко дал им это письмо, а сам же Антон Семёнович, сложив руки домиком, сидел неподвижно и смотрел вперёд. Письмо попало к нему в руки достаточно давно, но ходу ему он не дал, посчитав, что вмешиваться пока не стоит. Теперь же — никуда не денешься. Принесённое Медынским досье принадлежало именно той девочке, о которой и писал столь яростный студент. И если до Григория Александровича наконец дошла суть представленной бумажки, — его лицо засияло ещё ярче, — то Драйзеру нужно было всё разъяснить, ведь он, разумеется, не понял не строчки.       — Так что всё-таки случилось? — несколько возмущённо спросил Теодор, разведя руками.       — Очередное дело нужно разобрать, — отозвался Макаренко и по привычке откинул папку с документами в сторону. Ужасно не любил он, верша судьбы живых людей, копаться в их бумагах, таких обезличенных. Если уж начиналась новая жизнь, то и листы должны быть чистыми. — Девочка… Зовут…

***

      Драйзер почесал голову и уставился в столешницу, словно пытаясь получить от неё помощь и поддержку. Но в голове бушевала водка и обволакивала собой все мысли, отчего они, если и возникали, тут же расплывались и сносились водочным течением куда-то далеко-далеко. Именно в такие моменты вещи реальные перемешивались с небылицами.       — Нет, не вспомню имя. Забыл.

***

      Антон Семёнович несколько раз объяснил Теодору, с чем связана их новая работа, дескать, есть одна девочка, что вот уже три года с конца войны сидит в тюрьме, объявленная японскими верхами чуть ли не главным виновником всей войны. Говорил Макаренко с явным волнением, хотя обычно его хриплый, будто бы простуженный голос звучал чётко и ровно. Да и сам он был весьма суров и строг по внешности, а сейчас крутился на стуле и нервно стучал пальцами по столешнице, стараясь не смотреть на откинутую папку. Но взгляд так и стремился в её сторону.       — Я… Позволите, Антон Семёнович? — спросил Медынский, неприятно улыбнувшись. Сейчас он выглядел так, будто готов был на месте сделать подлянку.       — Да-да, конечно.       — Я категорически против помощи этой девочке. Конечно, это ужасно, — Григорий Александрович сам усмехнулся своей неискренности, — что правительство сваливает на неё свои просчёты, но ведь, действительно, и с неё ответственности никто не снимал! У каждого своя голова на плечах, а она что? Дайте саблю, дайте пушку — побегу я на войнушку? Так получается? А сколько наших солдат из-за неё полегло? Ведь не правительство же японское создало эту бессмертную армию! Девочка сама, сама поддерживала жизнеспособность солдат! Ведь так же было, господин Драйзер?       Теодор, не особо понимая, что от него хочет коллега, на всякий случай кивнул головой. Медынский продолжил:       — Я, конечно, против суровых кар, но ведь есть случаи, когда это необходимо! Данный случай — как раз такой. Поэтому, Антон Семёнович, я считаю, что комиссия не должна заниматься защитой этой девочки! Японское правительство подарок нам делает, само осуждая её.       — Что он сказал? — спросил Драйзер.       — Он против помощи. Вы что думаете? — отозвался Макаренко и внимательно посмотрел на Теодора, ища в нём поддержку.       — Двояко, двояко… С одной стороны, конечно, я считаю, помочь надо. Если всё так, как вы рассказали, то получается, что она сама пошла против войны, за что и попала под раздачу. Но нельзя ведь забывать и то, что прежде она добровольно участвовала в боевых действиях, никто её не тянул туда силком… Да и боюсь я, что мы вот сейчас ей поможем, а после против неё дело трибунал возбудит. Не боитесь, что мы можем сделать ей только хуже? Сначала освободим, а после же за это и посадим. Если она осуждена своей страной, то, возможно, ей и стоит оставаться в тюрьме своей страны? Сейчас трибунал её не трогает, вероятно, что-то ему мешает, а мы можем лишь раззадорить его членов.       Макаренко нахмурился. Это, пожалуй, было самое сложное дело за всю историю комиссии. Нет, ему приходилось и раньше заниматься юными правонарушителями, но с подобной ситуацией он сталкивался впервые. И мнения его коллег разделились: сам он был готов предоставить девочке помощь, другие варианты даже не рассматривались, Драйзер, как оказалось, не «за» и не «против», а Медынский, с самого первого дня рассматривающий всех детей, что попадали в поле зрения комиссии, как уже приговорённых к высшей мере преступников, хотя за большинством и вины никакой не было, — он, как обычно, выступил против. Конечно, Антон Семёнович знал, что мог просто-напросто задавить секретаря своим председательским авторитетом, но одно дело — заступаться за обычных детей, пострадавших от войны, и совсем другое — защищать ту, которая сама активно в этой войне участвовала. Макаренко продолжал стучать пальцами, пока Драйзер с Медынским покорно ждали его решения, пытаясь вынести хоть что-то из того, что сейчас сами же и сказали.       — Я уверен, — начал Антон Семёнович вполне уверенно. Волнение разом улетучилось. Необходимо было проявить твёрдость. — Я уверен, что девочке нужно помочь. Она действительно сама пошла против японских военачальников и сама была готова уничтожить вражеский штаб. Уже одним этим она искупила вину.       — Да как же?! — возмутился Медынский. — Вы предлагаете помочь правонарушительнице?!       — Нет никаких правонарушителей. Есть люди, которые могут жить так же, как мы с вами, но по какой-то причине не могут этого делать. Так вот, наша задача — устранить эту причину, а не топить этих людей ещё сильнее. Мы, в конце концов, были организованы в комиссию не для того, чтобы карать.       — Хорошо, допустим, правонарушителей и нет. Но что же тогда с теми, кто убивает и грабит? Не правонарушители ли они, м?       — Преступники, Григорий Александрович. Это совсем другое. А девочка эта никого не убивала и никого не грабила. Но посидит ещё пару годов в их тюрьме — будет готова взять на себя любое преступление… Господин Драйзер? — позвал американца Макаренко, кивнув в его сторону.       — Слушаю.       — Поверьте, я сделаю так, чтобы трибунал не привлекал её к той ответственности, к которой он привлекает всех тех, кто сейчас на скамье подсудимых. Если это единственное ваше беспокойство, то можете успокоиться.       — Я верю вам, конечно, но… мне кажется, окончательный вывод мы сможем сделать лишь в том случае, если сами увидим эту девочку. Как думаете, сможем ли мы на неё взглянуть?       — Конечно. Я сейчас же позвоню Толстому.

***

      Драйзер ловким движением закинул в рот ещё одну ложку чернослива. С удовольствием прожевав свой десерт, он прикрыл глаза, рассеивая на миг серые картины, и совсем не заметил, как изменились лица его собеседников. Да и зачем ему смотреть по сторонам, когда наконец достигнуто такое наслаждение? Вновь — теперь уже от удовольствия — выехала вперёд его верхняя челюсть, и обнажились белые зубы.       Ему уже было всё равно на то, что сидевшая подле него девушка-врач совсем поникла и теперь, как он прежде, глядела в столешницу. А вот другие косились в её сторону, боясь, однако, напрямую спросить: в чём же дело? Но всем одновременно закралась мысль, ясная и отчётливая — что-то не так было в этом рассказе, прятал он нечто такое, что было доступно лишь немногим.       — Убедил он меня тогда, убедил, да, — неожиданно сказал Теодор, открыв глаза. — Уже на следующий день поехали мы девочку эту смотреть. Хоть убейте, правда, так и не вспомнил, как девочку ту звали, а ведь говорил мне Макаренко. До сих пор не знаю, как там у него удалось договориться, но поехали с нами член трибунала Толстой — наверное, вреднее меня нынешнего был только он тогдашний, и российский посол Горбатов.

***

      Чёрный представительский автомобиль в сопровождении двух полицейских мотоциклов мчался по направлению к тюрьме. Внутри уместился весь состав комиссии, член трибунала Алексей Толстой — дородный мужчина, в скруглённых очках, с ободком волос вокруг голой макушки, и посол Борис Горбатов — лысый подполковник, даже в мирные дни не расстающийся со своим мундиром. Он положил фуражку на колени и внимательно слушал остальных спутников. С виду грозный, на деле же он был добрейшим человеком, чья помощь высоко ценилась всеми, кто в ней нуждался. Казалось бы, зачем ему — с его-то делами! — ехать тюрьму, но он согласился, считая, что при нём, как при официальном представителе страны-победителя, люди будут посговорчивее. Зато Толстой не унимался, доказывая, что поездка лишена всякого смысла.       — Ну какое вам дело до какой-то малолетней дурочки? — произнёс он своим гнусавым голосом и демонстративно вздохнул. — Их давить надо, а вы туда же — в защиту. А они окрепнут и снова на нас нападут! Много ли ещё вам нужно доказательств?       — На нас нападёт девочка? — спросил Макаренко, посмотрев в глаза члену трибунала. Педагог откровенно не любил Алексея Николаевича. Он, чрезмерно богатый и барствующий академик, возвеличенный чуть ли не до уровня всей интеллектуальной силы страны, ещё в первые дни существования комиссии заявил, что дети не заслуживают такого внимания со стороны победителей, тем более — дети побеждённых. «Пусть радуются, что вообще живы остались», — сказал он тогда и мерзко захихикал.       — На нас нападут все они. Это сейчас они мирные, а потом… снова затеют что-то. Надо было добить их окончательно, а мы сюсюкаемся. Девочки, мальчики — какая разница? Они априори виновны — виновны за своих отцов, что напали на нас.       — Но ведь многие погибли, Алексей Николаевич, зачем же спрашивать с детей за дела мертвецов? — Горбатов провёл рукой по лысине. Он всегда делал так, когда что-нибудь не понимал, а сейчас позиция Толстого была ему более чем непонятна. Он уже пытался протащить проект постановления о предопределённой виновности японского народа, но, к счастью, против выступили все остальные члены трибунала.       — Ох, да как вы не понимаете?! Пока не уничтожишь зло, оно будет бесконечно напоминать о себе! Уничтожили бы эту страну — и дело с концом, нечего тут возиться.       С такими настроениями внутри салона и ехали все они. Макаренко смотрел в окно и не мог найти ничего, что привлекло бы его взгляд. Его больше беспокоило то, что будет там, в тюрьме, чем то, что есть сейчас, здесь — на дороге. Сплошные серые пейзажи. А впереди — возможность спасти жизнь, что, несомненно, запылает яркой звездой. Антон Семёнович лично помог уже многим, но гордился, когда можно было помогать снова и снова, когда радость затмевала эти жалкие картины серой жизни.       Когда кортеж въехал во внутренний двор тюрьмы и когда прибывшие вылезли из машин, они увидели, что у центрального входа их уже ждали — журналист-разведчик-авиатор Михаил Кольцов и Георгий Марков, председатель ещё одной комиссии при трибунале, занимавшейся сохранением культурного наследия. Название у комиссии, конечно, было красивым, а вот деятельность ограничивалась надзором за памятниками. Впрочем, председатель и не протестовал — Марков предпочитал тихую работу и не хотел лезть в пекло, хотя сам во время войны бегал по боевым местам с блокнотом, работая фронтовым корреспондентом.       — О, Георгий Моисеевич, вы что тут делаете? — громко прогундосил Толстой, подойдя к Маркову и заложив руки за спину.       Председатель комиссии хотел было подать руку, но жест академика отбил у него это желание. Марков был воспитан и элегантен, никогда не забывал установленных для себя правил приличия, но и подобного отношения терпеть не хотел. Ещё и отчество Толстой переврал.       — Мокеевич. Георгий Мокеевич, — буркнул он и охотно, с улыбкой, подал руку Макаренко, с которым был уже давно знаком. Сам сын сибирского крестьянина, выбившийся в большие начальники, он питал огромное уважение к неустанно работающему, фанатично идейному педагогу, для которого, казалось, не было никаких преград, когда дело касалось детей.       — Вы тут какими судьбами, Георгий Мокеевич? — спросил Макаренко и надел на голову свою белую фуражку.       — Товарищ посол, — Георгий Мокеевич рукой указал на Горбатова, — попросил меня приехать. А вот Михаил Ефимович тут по журналистской необходимости.       Кольцов кивнул и хитро улыбнулся. Его бегающие глазки буквально прощупывали каждого прибывшего. Настоящая галерея характеров открывалась ему через эти лица — профессиональный навык, которым Михаил очень гордился. Дольше всего ему за сегодня пришлось глядеть на Маркова. Он, в отличие от самого Кольцова, приехавшего в военной форме, стоял в строгом чёрном костюме и периодически поглядывал на часы. Бывший журналист и журналист действующий разговорились — и всё время Михаил Ефимович глядел в пухловатое и добродушное лицо Георгия Мокеевича. Вот только в добрячков Кольцов не верил, а разговор с председателем памятниконадзорной комиссии подтвердил его неверие — руководил Марков подчинёнными железной рукой, пусть никогда не срывался на крик и не швырялся предметами, но если приказывал что-то сделать, так нужно было сделать только так, как приказано, иначе — будет очень неприятный разговор. Михаил Ефимович, правда, не стал интересоваться, что же такого могли натворить подчинённые Маркову реставраторы памятников, — ему и полученной информации вполне хватило.       Теперь галерея пополнялась новыми характерами. Всех он уже знал, но очень хотел посмотреть, как поведут себя эти люди в этой ситуации. Когда ему позвонил Толстой, — Алексей Николаевич, верный своим барским замашкам, отчего-то считал Михаила Ефимовича своим личным, придворным журналистом, — и рассказал, зачем и по чью душу собирается ехать весь состав детской комиссии, в голове Кольцова разом всплыли те самые военные дни, когда он и Павленко узнавали всё о таинственной японской девочке-враче, которая позволяла поддерживать бессмертную армию. Тогда они так и не узнали её имени, но теперь, когда у Михаила Ефимовича появился почти прямой доступ к документам трибунала, он знал всё и даже больше. Поэтому долго не думал, собрался и поехал, решив опередить Толстого и компанию. Точный расчёт не подвёл.       Специально выделенные сопровождающие из тюремной охраны поздоровались с прибывшими и вежливо попросили следовать за ними. Впереди всех, подав вперёд своё толстое тело, пошёл Толстой, за ним засеменил Медынский, далее — Макаренко с Драйзером, Горбатов с Марковым и Кольцов сам с собой. Антон Семёнович думал, что вести их будут тайными коридорами, долго и с постоянными оглядками назад, лишь бы кто от курса не уклонился и в сторону не ушёл, — но его ожидания не подтвердились, и педагог изрядно удивился, что уже минуты через три вся их процессия была у нужной камеры. Сопровождающие словно растворились в воздухе, оставив «гостей» наедине с заключённым. Вот только Алексей Николаевич собой закрыл весь обзор, и Макаренко пришлось потеснить академика, отчего тот презрительно фыркнул.       — Нашли, Антон Семёнович, на что глядеть. Вы только посмотрите на это — грязная, ободранная, сидит на полу. Как в зоопарке — обезьяна. Хотя, наверное, и обезьяна поприятнее будет, чем эта… ущербная…       Толстой сощурился и надменно улыбнулся, словно пытаясь показать сидевшей за решёткой девочки, какую значимость имеет он и как ничтожна в этом случае она. Не чета была дородному академику сидевшая на холодном тюремном полу девочка в оборванном белом платьишке, смотревшая на посетивших её людей потухшим, безжизненным взглядом. Глаза её будто бы заплыли, а на лице не вырисовывалось ни одной эмоции — сплошная пустота. Девочка не шевелилась — и у Маркова, выглядывавшего из-за плеча Толстого, на секунду закралось сомнение: а жива ли она вообще?       Медынский несколько раз щёлкнул пальцами и прислонился к решётке.       — Как вы думаете, она нас вообще слышит?       — А вы ещё камнем в неё киньте, Григорий Александрович, может — узнаете, — ответил ему Макаренко и ещё немного потеснил Толстого, за что заслужил недовольство на лице академика.       Но сейчас педагога крайне мало интересовало мнение Алексея Николаевича. Без остальных членов трибунала он никакой значимости не имел, хоть и считал себя там самым главным, а другие российские представители, Шишков и Серафимович, были явно адекватнее этого свихнувшегося на богатстве, барстве и ненависти к другим академика. За время войны Толстой страшно разбогател, а после победы нагрянул в Японию и вывез огромную кучу вещей, набив ими целый самолёт. После этого в его шикарном доме появилась полноценная японская комната — неприязнь к стране ничуть не мешала высасывать из неё богатства.       Но чем лучше этот разжиревший академик девочки, что сидела на полу, поджав под себя ноги? Макаренко приложил палец к подбородку и подумал: а ведь у неё-то могла быть хорошая, счастливая жизнь. Она могла, как и многие дети, радоваться окружающей действительности и не видеть творившихся ужасов. Но ужасы сами нашли её, заставив воевать, а после и сидеть здесь по приговору, оглашённого именем того государства, за которое пришлось воевать.       Девочка приподняла глаза, посмотрев на педагога. К ней приходили многие — и ни с кем она не говорила, только смотрела вперёд, будто там есть что-то волшебно-завораживающее. Никого прежде она не одаривала взглядом и вряд ли могла объяснить сейчас, когда голова не хотела соображать, почему вдруг посмотрела на этого мужчину в белой форме. Все остальные — чёрные, серые и зелёные, а он — белый. Но долго зрительный контакт не длился — девочка вдруг почувствовала, как ей в лоб прилетел какой-то комок. Опустив глаза, она увидела, что на коленях у неё оказались сплюснутые в шарик обёртки от конфет.       И громко звучал мерзкий смех «великого академика». Шутку его, однако, оценил только Медынский, принявшийся тихо подхихикивать, — остальные же промолчали. А раззадоренный Толстой, почувствовав себя хозяином момента, полез в карман и вытащил оттуда ещё несколько фантиков, сжал их и вновь кинул в лоб девочке. Реакции, как и ожидал академик, не последовало — и он засмеялся ещё громче.       — Вот видите, видите! Вот кого вы защищать собрались! Это же моральное убожество! Это же просто выродок человечества! А вы хотите, Антон Семёнович, — Толстой глянул в сторону Макаренко, — чтобы мы, русские люди, защищали вот это вот… Значит так, я требую, чтобы сегодня же вы составили мне отчёт, в котором вы ясно изложите свою позицию по данному поводу и признаете её ошибочной!       — Алексей Николаевич, спешу вам напомнить, что перед вами я отчитываться не обязан. Если трибуналу потребуется изложение моих взглядов — я его предоставлю. Но лично для вас я ничего писать не стану, — отозвался Макаренко, придав голосу привычную хрипотцу и строгость, и для пущей убедительности, как сам Толстой, заложил руки за спину.       Академик жутко раскраснелся, топнул ногой и зашагал обратно к выходу. За ним последовал Медынский, а после и Горбатов. Остались перед решёткой Макаренко, Драйзер и Марков с Кольцовым. Антон Семёнович вновь посмотрел на девочку, но на секунду промелькнувшее участие испарилось так же быстро, как и появилось. Во всём её образе вновь воцарилась безжизненность, и она, закиданная толстовскими шариками, даже не замечала, что один из них развалился, и на её коленях оказалась кучка фантиков.       Макаренко вздохнул и вдруг неожиданно взял Маркова под руку, повёл его в сторону, оставив Драйзера и Кольцова одних.       — Ну что, господин Драйзер, вот и увидели мы с вами ту девочку, за которой так охотились на фронте, верно? — спросил, улыбнувшись, Михаил Ефимович, глядя в пространство камеры.       — Верно. А тогда мы даже не знали, куда она с фронта вдруг пропала. Оказывается, против своих пошла. Я всю ночь не спал, обдумывал это. Как всё сложно… На войне гораздо проще было.       — На войне, как Павленко говорил, и помереть проще было, так что не могу не согласиться.       Журналист сверкнул глазами, и в голове его фотографией сохранилась эта камера и сидевшая на полу малолетняя узница. Вот она, о которой так долго приходилось говорить с Петром Андреевичем, уж очень мечтавшим поглядеть на неё. А теперь его нет, теперь он где-то в Турции занимался чем-то, о чём открыто никто никогда не говорил, зато всякий догадывался, а по-официальному — служил заместителем торгпреда России. Его нет, а Кольцов есть — и глядит. Как всё повернулась: бессмертная армия полегла, а смертная — ликует, торжествует и живёт.       — Георгий Мокеевич, — тихо говорил Макаренко, отойдя с Марковым на приличное расстояние, — вы мне говорили, что у вас есть… знакомый, которому подобные люди были бы очень интересны.       — Знакомый?.. А… Да-да, есть. Это…       — Вы можете дать мне его координаты?       — Антон Семёнович, вы хотите…       — Я хочу вытащить эту девочку отсюда. К себе забрать вряд ли удастся, но на растерзание я её оставить не могу. За Медынского я не волнуюсь, он не будет протестовать против моего решения, а вот Толстой… Если у него всё-таки получится протащить её дело на трибунал, то ничего хорошего не выйдет. А я пообещал, что под их суд она не пойдёт. Вы, Георгий Мокеевич, сами-то не против помочь мне в этом?       — Да что вы, Антон Семёнович! Конечно, если вы считаете, что это правильно, я помогу… Я свяжу вас с моим знакомым.       Мужчины кивнули друг другу головами и вернулись к остальным. Но быстро было воцарившееся спокойствие — и Макаренко, взяв под руку уже Драйзера, отошёл с ним в другую сторону, противоположную той, куда он ходил с Марковым. Теперь соглядатаем Михаила Ефимовича стал Георгий Мокеевич, на лице которого выразилось высшее непонимание всего происходящего, — да и смотревший на девочку каким-то хищным взглядом журналист однозначности ситуации не прибавлял. Марков нервно сглотнул и протёр лоб ладонью.       — Антон Семёнович за помощь вас агитирует, да? — вдруг спросил Кольцов.       — Да. А откуда вы…       — Журналистская оперативная догадливость. — Михаил Ефимович пожал плечами. — Согласились?       — Точно так.       — А почему?       Теперь плечами пожимал Георгий Мокеевич, сам пытаясь понять: почему же он так скоро согласился помочь, не зная ничего о сидевшей перед ней девочке. Быть может, он тем самым выпускает на волю опасного преступника. Но открыто в собственных сомнениях Марков признаваться не хотел, — если отказаться от прежде сказанного, можно было показаться необязательным или легкомысленным, — поэтому, напустив вид большого начальника, удававшийся ему до ужаса хорошо, он ответил:       — А почему ж не помочь, когда есть такая возможность?       — Железный аргумент…       Отдельно от этого торжества объяснений Макаренко продолжал разговаривать с Драйзером. Вдалеке слышался громкий голос Толстого, который в очередной раз распинался о необходимости поголовного истребления врагов, причём враждебность, по его мнению, заключалась уже в самом факте рождения кого-либо на японской земле. Неудача с протаскиванием в трибунал проекта о предопределённой виновности сразу больно ударила по самолюбию академика, и он, решивший не отступать с намеченного пути, теперь доказывал всем важность своих умозаключений в устной форме, надеясь хоть так кого-то убедить. Получалось у него это с трудом, но Алексей Николаевич не терял веры и надежды.       — Теодор. — Макаренко повернул голову, заслышав очередной возглас академика, а после продолжил: — Теперь вы понимаете, почему эту девочку нужно вытаскивать отсюда?       — А ещё больше я понимаю, что мои опасения были не напрасными: если её дело попадёт на трибунал, ничего хорошего ждать не стоит. — Драйзер скосил взгляд и посмотрел на решётку камеры. — Может быть, лучше оставить её в ведении их правосудия?       — Чтобы её тут… уб… уничтожили?..       — А в другом случае это сделает ваш соотечественник, — возразил Теодор и посмотрел в сторону, откуда доносились слова академика. — Я, конечно, не понимаю, что он говорит, но его намерения понять можно с лёгкостью. И мне кажется, что благожелательностью к этой девочке он отличаться не будет.       — Я вам обещал, что трибунал не осудит эту девочку? Я своё обещание сдержу. У Маркова есть знакомый, который с удовольствием займётся этой девочкой. Ему мы её и передадим.       — Первому встречному?       — Нет, Тэдди, не утрируйте. Я лично встречусь и переговорю с ним. Если он покажется мне неблагонадёжным, тогда… тогда я постараюсь перевезти её в Россию, в мою колонию…       Драйзер вновь скосил взгляд, но но этот раз посмотрел на Маркова. Повелитель реставраторов, словно почувствовав это пристальное внимание, повернулся к американцу и глянул на него своим ничего не понимающим взглядом. Несколько секунд Теодор, щурясь за стёклами своего пенсне, изучал лицо Георгия Мокеевича, которое, как и взгляд, всё так же выражало абсолютную неясность относительно всего происходящего, и в голове бывшего американского командующего яснее и яснее проявлялась, блестя огранёнными очертаниями, мысль: этот человек вряд ли поможет. Поэтому, отвернувшись, Драйзер вновь посмотрел на Макаренко, пару раз моргнул и зачем-то улыбнулся, выпятив свою челюсть.       — Не доверяете? — спросил Антон Семёнович, глядя на перекошенное странной улыбкой лицо товарища.       — Я его в первый раз вижу, Антон. И вы хотите, чтобы вот так вот сразу я ему поверил? Нет, я буду настаивать на своём. Я уверен, что ей будет лучше здесь. И вообще… как бы она потом не пошла против нас…       Задумчиво проговорив последние слова, Драйзер убрал улыбку, поправил на носу пенсне и, развернувшись, зашагал в сторону выхода. Макаренко проводил его взглядом.       — Посмотрим, Тэдди, посмотрим…

***

      Драйзер поскрёб ложкой по пустому дну креманки и с удивлением обнаружил, что его запасы наконец иссякли. А время, судя по собирающемуся темнеть небу, близилось к вечеру. Но мысль о том, что он чересчур уж задержался в этом заведении, никак не хотела приходить в голову поднабравшегося Теодора. Поэтому, хлопнув по коленям и выведя тем самым присутствующих из некоего транса, он продолжил:       — А потом… потом я… я… занимался детьми у себя… в Америке. И в Россию поехал.       — Вам понравилось? — спросил Ацуши и неловко улыбнулся. Посмотрев на задумчивые лица остальных, молодой человек понял, что право быть парламентёром досталось ему.       Уставшая от болтовни Драйзера Люси перевела слова юноши, а после прикрыла глаза и подпёрла рукой щёку. Рассчитывать на строгого, чуть-чуть вредного, язвительного Теодора она ещё могла, но вот о его пьяной ипостаси и подумать не могла — мало того, что язык развязывался, так ещё и рассказ постоянно перемежался всякими «а вот если бы я», «благодаря мне» или «только потому что я». А слушать самовосхваления от человека подшофе — занятие не самое приятное, хотя для слушателей подобных спасителей человечества и строителей жизни привычное.       Драйзер прищурился и покачал головой.       — Я после неё запил! Поддался… уговорам Рида и… и… Кеннел — и поехал вместе с ними… Она… даже ребёнка… оставила, чтобы… с нами поехать.       Люси тактично перевела всё это как «не очень понравилось», а сама тихо обратилась к Теодору:       — Это откуда у вашей плаксы ребёнок?       — Так замуж вышла. За вашего же воспитателя… — ответил Драйзер и поднял вверх указательный палец. После, несколько секунд посидев в этой позе, он полез за кошельком и вытащил оттуда несколько стодолларовых купюр, бросил их на стол и сказал: — Это… это вам!       Когда же Драйзер наконец засобирался, все тихо, но облегчённо выдохнули. Только Акико, как сидела с безучастным выражением лица, так и осталась сидеть. Провожать гостя пришлось снова Ацуши, который рад этой перспективе, конечно, не был, только вот отказаться тоже не мог — убили бы. Но стоило ему вместе с Теодором выйти на улицу, как все оставшиеся посетители кафе услышали крик юноши и увидели, как Драйзер, схватив трость наперевес, побежал за Накаджимой, припустившим от разозлившегося американца. Прошло ещё минут десять, пока юноша не вернулся в заведение. Судя по алеющим отметинам на теле, удар у Теодора был неплохой.       И никто не заметил в этой суматохе, как тихо ушёл прочь врач агентства. И никто не знал, что девушка заперлась в кабинете и о чём-то серьёзно задумалась, обхватив голову руками.