Запомнившиеся дни

      Хигучи торопливо шла к выходу, не замечая ровным счётом ничего вокруг себя. Сестра уже несколько раз звонила и всё торопила, торопила, требовала, чтобы Ичиё неслась домой — так хотелось девочке поделиться своими открытиями. Она и не догадывалась, что сейчас подкидывает в голову старшей куда более волнующие мысли, нежели сломанная машина и её починка. Отчего-то Ичиё уже заранее думала, что история эта ничем хорошим не закончится. И так много горя успело свалиться на голову их семьи, когда отец только-только умер, — девушка хорошо помнила, как спала в обнимку с младшей сестрой, боясь, что и с ней может что-нибудь случиться. А теперь предстояло заново окунуться во всю эту стародавнюю историю, нырнуть с головой, иначе быть просто не могло — младшенькая обязательно втянет Ичиё в какую-нибудь детективную историю. Ведь не уймётся девочка, пока не докопается до правды. И вряд ли ей будет интересно, что кому-то эта правда совсем не нужна.       Уставшая девушка продолжала пробираться коридорами к вестибюлю. Убегая из кабинета, она наскоро запихала в сумку какие-то бумаги — и сейчас, забыв застегнуть молнию, благополучно теряла их чуть ли не на каждом шагу. Вот уже замаячили входные двери, обрисовал себя своими размерами вестибюль. И опять свесившаяся на плече сумка подвела хозяйку, выпустив из своей утробы белоснежно-бумажный поток. Ичиё прикрыла глаза и тихонько застонала — видимо, до конца дня неудачи, пусть и мелкие, собрались преследовать её. «Спокойно, спокойно», — подумала она, собирая разлетевшиеся документы. Но день, начавшийся так беспокойно, и не думал внимать этой девичьей мантре. Когда она, нагнувшись, подняла уже почти все разлетевшиеся бумажки, кто-то, бесшумно подойдя к ней, не очень сильно, но громко шлёпнул её по заду. От неожиданности девушка вскрикнула и свалилась на пол. Мигом развернувшись и широко распахнув глаза, Хигучи увидела перед собой двух мужчин. Один был высоким и каким-то угловатым, с заметной сединой на висках и зачёсанной вправо чёлкой, одетый в поношенный военный мундир без погон и старенькие галифе; он улыбался, скосив рот, и держал в руках какие-то папки. Рядом с ним и ближе к Ичиё, — очевидно, он и позволил себе подобный жест, не зная, что связывается не с какой-то девочкой на побегушках, а с полноценным командиром элитного отряда! — стоял мужчина пониже и потолще, с густыми кудрями и крайне недовольным выражением лица, подчёркиваемым огромными мешками под глазами, свободной рукой, которой и нанёс подлый удар с тыла, одёргивавший полы шерстяного пиджака, — в другой он зачем-то держал букет цветов.       — Вы кто?! — крикнула Хигучи. На лице её бурными красками изобразились одновременно недоумение, злость и смущение. В конце концов, не слишком часто её одаривали подобными «знаками внимания» мужчины, которым на вид было уже за сорок.       Эти самые мужчины совсем не поняли, чего от них хочет девушка и лишь переглянулись, пожав плечами. Казалось, всё они делали синхронно, только один беспричинно хмурился, а другой радовался. Зато Ичиё, оставшаяся одна, без поддержки, прекрасно поняла, что в очередной раз наткнулась на русских посланников. Весь день, заполняя документы, скучая над разостланным бумажным полотном, девушка думала: почему же им разрешено так себя вести? Сами злятся, потом бегают жаловаться, что их обидели, и влетает уже совсем не им. Она так и порывалась удовлетворить своё любопытство и разузнать, но каждый раз, стоило подобным мыслям пробраться в голову, Ичиё вспоминала: сотрудничество с русскими — взвешенное решение босса и исполкома, а ставить под сомнения их решения уж точно несподручно той, которую снова и снова донимают вопросом о её полезности для всей мафии. Однако, понимая это, Хигучи всё же внутренне протестовала против того, что какие-то непонятные людишки, во главе которых высоченный старик и дёрганый очкастый карлик, уже в первый день своего пребывания в мафии, уже ведут себя как хозяева.       Но вновь обдумать эту мысль Ичиё не дал знакомый бас:       — Принесли?       Рядом образовался уже знакомый Хигучи клювоносый переводчик с чётками в руках, теми самыми, которыми он так бесцеремонно гладил её щёку. Увидев распластавшуюся на полу девушку, он сочувственно покачал головой и, нахмурив брови, посмотрел на стоявших рядом мужчин. Улыбающийся стал в ответ пялиться на переводчика, а хмурый, сжав посильнее стебли цветов — отчётливо послышался хруст — продолжил вглядываться в лицо Ичиё, вызывая на себя её недоуменный взгляд. Решив прервать эту бессмысленную игру в гляделки, в которой, похоже, победителя не было бы вовсе, переводчик вновь повторил свой вопрос:       — Принесли?       — Принесли, — ответил улыбающийся и отдал Луговскому папку.       — Молодцы, — пробасил переводчик, и брови его вздёрнулись вверх. — Всеволод вот-вот должен приехать. Позвольте вам представить, — Луговской, указав рукой на мужчин, обратился уже к Хигучи, — это наши клерки. Улыбается господин Герасимов, а букет держит господин Кириллов. Ты можешь не обращать на них никакого внимания — они тебя всё равно не понимают, а нам нужны лишь для работы с документами.       — Ясно, — буркнула девушка, поднимаясь с пола. Красные щёки ещё давали о себе знать, но переводчик своим грубым басом заметно поубавил их алость. Ичиё была даже несколько благодарна этому носатому мужчине — он хотя бы не растворялся в наигранной жалости, которой буквально сверкал Тренёв, изображая из себя добренького старичка. Нет, переводчик, перебирая чётки, даже не удосужился помочь Хигучи подобрать бумаги — ему явно не было никакого дела до жалости к этой девчушке. Он, наблюдая за ней, ползающей и краснеющей, лишь повторял:       — Идёте вы разведкой впереди,       Работы много — отдыха не жди, — и зачем-то, глядя на задравшиеся штанины брюк Ичиё, открывавшие её голые щиколотки, свободной от чёток рукой проводил по своим цветастым чулкам.       Когда бумаги вернулись в сумку, а Луговской закончил декламацию, Хигучи ожидал новый подарок — хмурый Кириллов, продолжая смотреть на девушку так, будто был готов её на месте переломать и сжечь, неожиданно вытащил из своего букета один цветок и протянул его Ичиё. Взгляд его словно говорил в этот момент: возьми, а то хуже будет. И когда девушка, заранее нахмурившаяся, ожидая нового подвоха, протянула руку к цветку, коллега Кириллова замахал руками и запротестовал:       — Ой, не бери! Не бери! Он цветы проституткам дарит! Не бери!       Но протестовал он так неубедительно, так невыразительно, что даже понимавший русскую речь человек вряд ли прислушался бы к его словам. Что уж говорить о Ичиё. Она взяла цветок — и тут же на лице дарителя изобразилась не то улыбка, не то страшная гримаса, не то просто хмурость всего лица, собравшаяся в губах. Зато остальные мужчины явно заулыбались.       — Чт-то? Я что-то не то сделала? — спросила Ичиё, замотав головой туда-сюда.       — Если я правильно понял, то ты теперь в рядах… — Луговской наклонился и что-то прошептал на ухо Хигучи, отчего та вмиг побагровела.       — Кого?! — рявкнула девушка и, позабыв про случившийся сегодня же инцидент с Бахметьевым и своё наказание за него, со всего размаха ударила Кириллова сумкой.       У мужчины закатились глаза, он грохнулся на пол, демонстративно вскинув вверх ноги, позже звучно ударившиеся каблуками ботинок, но цветы не выронил — лишь сильнее вцепился в них.       — Вова сдох… — протянул Герасимов и почесал затылок. — Я ж говорил: не бери…       — Правильно, правильно. Никто даже жаловаться не станет, — одобрил действия Ичиё Луговской, пригладив волосы. Девушка смерила его злобным взглядом — и переводчик замолчал, пожав плечами.       Но ни один из них и не подумал обернуться к дверям, где стоял, наблюдая за всей этой картиной, медленно закипавший Всеволод Иванов. Он приехал несколько минут назад, но уже успел увидеть всё, что ему нужно было. Молодой человек очень не хотел возвращаться обратно в стан мафии, но поручение Константина Андреевича забрать кое-какие документы не исполнить было нельзя, поэтому, бурча и ворча, прихватив, наученный сегодняшним опытом, на всякий случай пистолет, Всеволод отправился в путь. Приехав и увидев ползающую «блонду» и рассыпанные вокруг неё бумаги, — вся беда в них, в этих бумажках! — Иванов понял, что вновь намечается что-то интересное. Стал ждать. И дождался. Когда все начали что-то друг другу громко объяснять, он уже не выдержал и, размахнувшись, пульнул портфелем, попал им в Герасимова и сбил несчастного клерка с ног, отправив его валяться рядом с другом, который уже успел очухаться, открыл глаза и теперь тихо лежал, обнимая букет и наблюдая за развитием событий.       Произведя должный эффект — все крики разом утихли, — Всеволод подбежал к разлёгшимся служащим и, быстро прокрутив в голове все возможные варианты пафосных фраз, выдал, тыкая пальцем в Ичиё:       — Вы чего её раком ставите, а?!       От такого обвинения Герасимов распахнул глаза, переглянулся с Кирилловым, и они синхронно пожали плечами. Хигучи, вновь став свидетельницей всеволодовского ураганчика, закатила глаза и обречённо вздохнула — слова переводчика о том, что никто не побежит жаловаться, рассыпались в пух и прах. Это ведь из-за этого истеричного очкарика сегодня девушка получила от своего начальника.       — Взрослые мужики, вам по сорок лет, чем вы занимаетесь?! — кричал Всеволод, размахивая руками. Потом, на секунду прервавшись, он уже обратился к Луговскому и пожал ему руку: — Здрасьте ещё раз, Владим Саныч. Весело тут у вас, да?       — Как видишь, Сева, как видишь.       — Ну ладно, пошёл я за папкой. Ехать надо. Не хочу тут… с некоторыми, — Иванов прищурился и посмотрел на Хигучи, — находиться. Пошёл. Портфель отдай!       Всеволод рявкнул, и Герасимов, прежде прижимавший — совсем как Кириллов свои цветы — портфель к груди, поднял руки и протянул его владельцу. Молодой человек отряхнул его и, перешагнув через клерков, грозно зашагал по коридору, совсем забыв обратить внимание на Луговского, который схватил папку и уже готов был позвать Иванова, но не успел и теперь, расставаясь с запалом, медленно опускал руку с папкой вниз. Благо, в коридоре Всеволоду попался собиравшийся уходить Бахметьев, сообщивший молодому человеку, что видел, как Герасимов забирал эту папку. В итоге, наступившем через несколько минут, скрежетавший зубами Иванов вернулся в вестибюль, буквально отнял у Луговского папку и, взяв Бахметьева, за которым почему-то до сих пор не приехал водитель, отправился обратно в свой автомобиль.       Хигучи уже успела уйти и, забежав в ближайший магазин, вызвала такси. Повторять длительную пешую прогулку девушке совсем не хотелось.

***

      Вернулась Ичиё домой с магазинными пакетами в руках и с кучей таксистских рассказов в голове. Ответив на приветствие младшей сестры, повисшей у неё на шее, девушка отдала ей пакеты и начала раздеваться. Головой, вытеснив все байки и россказни, властвовала одна мысль — поскорее принять душ. И даже гениальные открытия младшей — девочка уже вернулась из кухни и теперь стояла напротив сестры, сверкая глазами, словно хотела уже одним своим видом показать, как важно прямо сейчас выслушать её и узнать все её мысли и домыслы — не беспокоили Ичиё. Она, уже скинув пиджак, подняла руку вверх, призывая сестру подождать, и принялась расстёгивать рубашку. Когда спали даже брюки, а волосы оказались распущены, когда Хигучи-старшая осталась в одном нижнем белье и, глубоко вздохнув, чему-то улыбнулась, — младшая засобиралась в свою комнату.       — Эм… ну… я у себя посижу, — промямлила девочка, не понимая, зачем сестра так демонстративно оголяется перед ней. Они бывали вместе на пляже и в бассейнах, поэтому наблюдать друг друга полуодетыми им было не впервой, однако младшая никак не могла припомнить, чтобы Ичиё вот так вот, с порога, обнажалась. Правда, увидев, что сестра заходит в ванную комнату, девочка сама себе усмехнулась и, погрозив пальцем, сказала: — Только потом — сразу ко мне!       В ванной Ичиё избавилась и от белья, включила воду в душе и скачком залезла под её струи. Ей всегда говорили, что вода смывает все горести и печали, такое вот оно всеспасающее средство, но девушка не особо верила в эти рассказы. Сейчас же, продолжая чему-то улыбаться, что вряд ли было уместно в такой ситуации, когда позади тебя — заезжие гастролёры, играющие в царей, а впереди — не слишком приятное копошение в истории о давно умершем отце. Но Ичиё продолжала улыбаться. Она слизывала попавшие на губы капли и зачем-то шлёпала правой ногой по мокрому полу. Мигом, вместе с водой, растекавшейся по лицу, — девушка жмурилась весело, — по груди, — девушка жмурилась смущённо, — по ногам, — девушка вновь жмурилась весело и постукивала пальцами по полу, — уходили все накопленные за день воспоминания о злых русских. Место гнетущих мыслей о бесполезности заняла какая-то безмятежная пустота, и все кошмары о прыгающих и гогочущих шкафах и заваленной отчётами машине, что посетили её прошлой ночью и являлись отголосками целый день, теперь разом смылись и растворились. От мгновенно нахлынувшей лёгкости, девушка ещё сильнее улыбнулась и с громким и счастливым: «Ах!» — раскинула руки в стороны.       Прекрасна девичья красота, не обременённая тяжёлыми, чёрными мыслями! Прекрасно наслаждающееся водой юное тело! Прекрасно — и пусто…       Из ванны Ичиё вышла с полотенцем на голове и в халате, правда — вот конфуз! — его запахнуть она не успела, а её сестра, выскочив из комнаты, снова повисла на ней. В результате халат остался распахнутым, заставив обеих Хигучи залиться краской. Младшая быстро отскочила в сторону, закрыла глаза одной рукой, а другой интенсивно замахала в воздухе.       — Ой-ой-ой-ой-ой-ой-ой! Сестрёнка, прости, пожалуйста! Я не специально! Я… я не смотрю, не смотрю… не смотрю…       — Кунико! — взвизгнула Ичиё и, вжавшись в стену, запахнула халат. — Ты чего?!       — Прости-прости-прости, — скороговоркой выпалила девочка и наконец развернулась к сестре. На лице Ичиё она увидела ровно такой же румянец, что сейчас покрывал и её щёки. Конечно, не каждый день в их семье устраивались такие игры с раздеванием. Старшая сестра даже говорить о подобных вещах не особо хотела, а тут — от слов сразу к делу.       Правда, уже через несколько секунд вся неловкость испарилась — и сёстры уже посмеивались над произошедшим. Вновь последовали объятья и прочие счастливые глупости, которые человек так любит совершать, находясь рядом с самыми близкими ему людьми. И вот уже обе Хигучи, оказавшись на кровати, разглядывали старенький альбом, который был убран далеко-далеко, но, видимо, даже такой тайник не стал преградой для неугомонной Кунико; кто ищет — тот всегда найдёт. Сёстры с отчётливой грустью в глазах смотрели на снимки — последнее, кроме воспоминаний, что хранило память об их отце. Ичиё периодически проводила пальцами по фотографиям — и было видно, как радость, овладевшая ей ранее, рассеивается так же скоро, как и прежние гнетущие мысли. Девушка хорошо помнила, как перед самым отъездом спросила:       — Папа… ты ведь скоро к нам приедешь? — и эти слова оказались последними, обращёнными к отцу. Никто не приехал, никто не забрал обратно. Лишь молчание, чёрная пелена, застлало всю дальнейшую жизнь. И с этим молчанием на душе приходилось мириться. Никто, ни один человек, даже мать, ездившая на похороны отца, не говорила ничего, то ли боялась, то ли просто таила от дочерей важные, но страшные вести.       — Вот, сестрёнка, смотри, — тихим голосом сказала Кунико, ткнув пальцем в одну из фотографий.       Большой зал, а в нём — много людей, смешавшихся и перемешавшихся. И на первом плане — отец сестёр, красивый и статный, рядом с ним — дородный толстяк в очках и с ободком волос вокруг макушки, какой-то косоглазый военный, молодой на вид, но уже полностью седой мужчина в странном костюме, не особо примечательный, но с добрым пухлым лицом мужичок и тот, на кого указывала пальцем Кунико, — абсолютно лысый коротышка в большущих круглых очках и в одежде на размер больше, сложивший руки за спину и слегка наклонивший голову вправо. Он с прищуром смотрел на остальную компанию и мерзко улыбался. Ичиё вздрогнула — если судить по этой улыбке, то схожесть стопроцентная. Но остальное… Аккуратно вытащив фотографию и развернув её обратной стороной, девушка увидела знакомый отцовский почерк — он любил подписывать все фотографии, попадавшие к нему в руки. Здесь он написал: «Торговый представитель Толстой, военный атташе Казакевич, секретарь торгового представительства Радищев, заместители торгового представителя Марков и Суфи».       — Суфи? — переспросила Ичиё и с укором посмотрела на сестру. Девочка недоуменно моргнула несколько раз и посмотрела на отцовские записи.       — А?.. Ну… наверное, его так зовут.       — Не так его зовут, — ответила старшая и, забрав у Кунико альбом, вернула фотографию на место.       — Я думала, они похожи…       — Похожи — это же не значит, что это один и тот же человек. — Ичиё покачала головой и пошла в другую комнату, чтобы убрать альбом на место. Вернувшись, она увидела, что сестра сидит, понурив голову, и смотрит себе под ноги. Это совсем не вязалось с её бойким характером. — Эй, ты чего?..       — Я… я хотела тебе помочь. Может, мы бы вместе что-то узнали, — ответила девочка и вздохнула.       Ичиё подсела рядом и прижала сестру к себе, принявшись гладить её белокурую голову. Девочка, оказавшись в объятьях старшей, поддавшись воли неумолимо наступающей ночи, начала дремать, а вскоре и вовсе заснула. И вылетели из её головы все мысли о фотографиях и об очкастом Суфи. Ичиё оставила Кунико на своей кровати, устроив её на мягкую подушку, а сама, решившись дождаться, когда высохнут волосы, достала ноутбук и ушла на кухню. Первое, чем порадовал её экран — та самая фотография, от которой её потряхивало утром. «Он или не он?» — подумала девушка, приложив палец к губам. Она совершенно не знала этого человека, видела его пару раз и ничего конкретного сказать не могла. Сегодня он даже не появлялся (возможно, это и к лучшему). Мотнув головой, Ичиё встала и заварила себе чай. На место вернулась уже с полной кружкой. За окном — спустившиеся на землю потёмки и расположенный невдалеке рекламный щит небольшой мебельной фабрики, на котором персональной подсветки удостоились шкаф, стол и стул. «Опять шкаф. Брр», — сказала про себя девушка и поёжилась, сильнее сжав горячую кружку в руках. Но безмятежность мыслей, начинавшую зарождаться, напрочь выбил железный поток воспоминаний: вновь машина, вновь бредовые сны, наказание от начальника, стычки с русскими и даже записывание в проститутки. «Нет, я точно не такая», — сама себе ответила Ичиё. Единственный раз, когда её окрестили подобным словом, — после того, как она по собственной глупости попала в руки какой-то доморощенной банды, возомнившей себя хозяевами жизни. Хозяев, правда, быстро вырезали, но посидеть несколько часов прикованной наручниками к трубе и послушать не самые лестные о себе отзывы девушке всё же пришлось. Теперь ситуация, в общем, повторялась, только без труб и без убийства зазнавшихся товарищей. Обидно лишь, что все почему-то пляшут под дудку русских. Ичиё надула губы. Конечно, она сама виновата, во многом виновата, но такое наказание, какое она получила сегодня, вряд ли было справедливым. Ещё и господин Акутагава…       Впрочем, развивать эти мысли дальше девушка совершенно не хотела, поэтому, ещё раз мотнув головой, уставилась в экран ноутбука, закрыв предварительно павленковскую фотографию, чтобы не мозолила взгляд своей улыбкой. В кровать девушка улеглась уже за полночь. И вылетело совершенно из её головы всё это дело, связанное с отцом…

***

      — …а дело, в общем, обстояло таким образом, что хоть крути, хоть верти, а выкрутиться и вывертеться не выйдет, — сказал Павленко и поправил очки на носу. — Абсолютно невыкручевывертное дело. Берём?       Шедший рядом с ним Кольцов, щурившийся в темноте, кивнул головой. Напрасно потратив весь день, к Пальму Датту они отправились уже ночью — и теперь Михаил Ефимович высматривал «штаб» индийца. Пока бравый разведчик действовал, можно сказать, по своему профилю, проводя разведку, Пётр Андреевич без остановки травил байки. Кольцов знал, что однажды Павленко говорил шесть часов без передышки — и ни один не мог прервать его. Однако эту историю считал легендой. Так много, этих легенд, сложилось вокруг этого «очкастого чёрта», что отделить быль от небыли иногда оказывалось чрезвычайно сложно. Но теперь, прокручивая в голове список тем, на которые успел поговорить Пётр Андреевич с самим Петром Андреевичем, Кольцов понимал, что та история уж точно мифом не была. Они всё шли и шли, а вместе с мелькающими фонарями и светом машинных фар мелькали эти истории: про ковры, про лимоны, про свиней, про черепах, про вино, про носки, про часы, про посаженные лично Павленко дубы, ожидавшие какой-то чересчур славной судьбы, про подаренного грузинским другом барашка, который в доме Тренёва, — Пётр Андреевич проживал вместе с ним в Крыму, одиночно оккупировав верхний этаж и отдав старику, его жене, дочери и сыну нижний, — начал бегать по саду и ударился рогами прямо в дубы, про то, как сделали шашлык, а дочь Константина Андреевича подумала, что шашлык этот сделан из того самого барашка, убежала в сад и получила от вполне живого, «неошашлыченного», как сказал сам Павленко, зверя рогами под зад, про то, как поднялся ветер и унёс Петра Андреевича вместе с брезентом, который он зачем-то вынес из сарая, про то, как потом всем домом искали эту брезентовую белку-летягу… и ещё про многое другое.       Когда речь зашла о скрытности Пальма Датта, Павленко, блеснув глазами, как он делал, когда готовился рассказывать наиболее приятные его душе байки, выкрутил лесенку и сказал, что в этом ничего удивительного ровным счётом нет — и жизнь неоднократно подтверждала такую точку зрения. Кольцов, заведённый преамбулой, данной Петром Андреевичем в лучших красках, покачал головой и приготовился слушать.       Российский торгпред и секретарь представительства молча сидели в кабинете. За дверью слышался нервный стук пальцев девушки-референта, отчего-то с самого утра взволнованной. Видимо, она на каком-то подсознательном уровне, ущемлённом любовью списывать на него любые волнения и переживания, понимала всю значимость сегодняшнего дня. Дня, готовившего всем своим течением разрешение одного важного вопроса, в который так долго был погружён торгпред — Алексей Николаевич Толстой, волей-неволей и приказом начальства оставленный после окончания всех военных разбирательств заниматься экономическими вопросами. Заниматься ими он не умел и не хотел, для чего к нему в срочном порядке командировали заместителем Маркова, не питавшего явно приятных чувств к академику, но способному, по мнению начальства, навести в представительстве порядок, а за компанию с ним — начальника Петербургской таможни Александра Радищева — единственного из всех, разбирающегося в торговле, — в качестве секретаря. Это был человек из тех, кто мог бы завести себе целую орду друзей и успешно вариться в их среде, если бы эти потенциальные друзья научились понимать хоть что-то из того, что он пытался до них донести. Бывший таможенник говорил на какой-то странной смеси не особо ясных старых слов и слов современных, не зная, видимо, в полной мере ни тех, ни тех и выставляя этим почти непреодолимую преграду перед тем, кто пытался завязать с ним разговор.       Грузный Толстой, сняв очки и прикрыв глаза, мысленно считал количество кимоно, которые успел вывезти к себе домой, в Россию, — этих нарядов было так много, что Алексей Николаевич сам со счёта сбился, оставив на посту этакого интенданта свою жену, но почему-то каждый раз, стоило ожиданию затянуться, что бывало чересчур часто в этом торгпредстве, где расторопностью не отличался никто, он начинал считать свои накопленные драгоценности. И каждый раз отчего-то ему казалось, что их всё меньше и меньше и что нужно в срочном порядке пополнить коллекцию. Радищев, человек ещё совсем не старый, но абсолютно седой, с прилизанными волосами и слегка надменным выражением лица, одевавшийся постоянно в старомодные камзолы, ставшие его отдушиной после однообразной таможенной формы, внимательно смотрел на дверь и прислушивался.       — Стопы несут, — сказал он, заслышав шаги. Толстой, открыв глаза, вернул очки на их законное место и оправил пиджак. — Обесстудила наша… всеобожаемая Лада. Лепота у ней аки адамант, а сама — скосырь пола женского, — продолжил Александр Николаевич, слушая, как референт что-то кричала пришедшим. — Паки обыдут её.       Действительно, с референтом долго возиться не пришлось. Очень скоро она замолчала — и в кабинет вошли двое: пухлый Марков и его коллега, ещё один заместитель Толстого, маленький и худенький человечек, абсолютно лысый, в больших круглых очках, хранящий на лице страшную улыбку, значение которой не мог разгадать никто, и имеющий в виде отличительной черты дёргающийся правый глаз. Одет он был в пиджак, по размеру его превышавший, и носил на правой руке небольшие часы. Все, кроме собравшихся здесь людей, называли его Суфи — так он пожелал именовать себя ещё в Турции, где работал до Японии.       — Итак, все в сборе, — прогнусавил Толстой, когда пришедшие уселись за длинный стол. — Теперь я могу сказать, что…       — …противный случай разрешён. Татя приличили. Уподроблю: военный атташе приличил. Хвилый тать прилучился, мерзительный да поносный паче прежних.       — Э-э-э… Да-да, всё так и есть. — Алексей Николаевич потряс пальцем в сторону Радищева. — Правильно Александр Николаевич говорит. Правильно.       Было видно, что торгпред ничего ровным счётом не понял, только военный атташе оказался в его понимании, но все и так знали цель их импровизированного собрания, поэтому вдаваться в подробности радищевской речи не было никакого смысла. Ноги у этой истории росли издалека. Когда торгпредство обнаружило, что кто-то откровенно ворует важную информацию, уж никак для чужих глаз и умов не предназначавшуюся, на помощь ему из Турции был прислан Суфи, полковник, разоблачивший на турецкой земле нескольких таких «воров». Очень быстро он вычислил такового и здесь, в Японии. Но для подтверждения своего расследования решил подключить и военного атташе. Ни для кого не было секретом, — это практически не скрывали, — что весь военный атташат, во главе которого стоял косой на левый глаз, ужасно близорукий хромоножка Казакевич, человек, казалось, меньше всего подходящий для такой деятельности, не самыми легальными путями собирает разведданные. Разбирательства, связанные с послевоенным миром, закончились совсем недавно — и Япония вынуждена была терпеть подобное поведение стран-победителей. Потому Казакевич очень быстро подтвердил все подозрения Суфи, сведя предполагаемого шпиона со своим агентом, которому тот умудрился рассказать почти всё, что успел разузнать. И теперь, когда эта подковерная борьба была вскрыта, нужно было решать, что делать с незадачливым шпионом. На прошлой своей работе Суфи решал дела очень просто — ни одного из тех, кто покусился там на российские секреты, больше никто не видел. Здесь же, однако, всё зависело от решения начальства. Ущемлённая страна вряд ли поднимет бучу из-за провалившегося неудачника, а оплакивать его будет разве что семья — Суфи выяснил, что на «родственном балансе» у шпиона, оказавшегося обыкновенным охранником торгпредства, находились жена и две дочери.       — Провинившийся должен быть наказан, — протянул Толстой и посмотрел на Суфи. — Я думаю, вы и… Александр Николаевич сможете навестить этого… шпиончика.       Суфи провёл большим пальцем по шее.       — Да, верно. Дано добро. Была бы моя воля, я бы всех этих японских свиней отсюда выпнул, наших бы поставил. Каждый, каждый из них хочет нам только зла! Каждый, каждый хочет навредить!       Выслушав длинную тираду торгпреда, все покинули его кабинет. В коридоре Марков подошёл к Суфи и взял его за руку.       — Никто ему никакого добра не давал. Не хочет он этим делом заниматься, вот и посылает вас. А если что-то сорвётся — вас же и подставит.       — Не волнуйтесь, Георгий Мокеевич, — ответил Суфи, произнося слова с явно заметным акцентом, напоминавшим грузинский, и блеснул глазами. — Кого подставят, тот от противного научится — и сам подставить сможет.       Вечером на голову города свалился сильный дождь, заставив людей вооружиться зонтами. В потоке ищущих укрытия от крупных капель бегунов шёл Суфи в длинном плаще, кожаной куртке и кепке-аэродроме на голове. Он знал, что компаньон уже ждёт у дома будущей жертвы, а заставлять его ждать — крайне невежливо. Щурясь, мужчина шёл вперёд и совершенно не обращал внимания на окружающих. Когда на него налетела пританцовывавшая девочка в красном пальто, которая, видимо, очень радовалась дождю, Суфи посмотрел на неё так, что вся радость мигом сошла с её лица, и она, вздрогнув, убежала прочь. А ведь он лишь улыбнулся… Больше никто не врезался в него — и Суфи улыбался ещё сильнее, а глаз его дёргался веселее. Ещё в Турции он начал испытывать какой-то внутренний подъём, идя на операции, похожие на предстоящую. Всё место в его голове занимало чувство необычайной полезности родной стране — и Суфи гордился, что именно ему страна доверяет столь важные дела.       Попав в нужный дом и поднявшись на нужный этаж, Суфи увидел стоявшего у одной из дверей Радищева, который, казалось, ждёт уже достаточно долго, чтобы устать стоять в одной позе. Кивнув компаньону, мигом оживившемуся, Суфи постучал в дверь. Через несколько секунд она открылась, словно хозяин тоже долгое время сидел около неё и ждал гостей. На пороге стоял статный мужчина, на голову выше Радищева и на две — Суфи. У него были очень усталые глаза, последний раз знакомившиеся со сном давным-давно.       — Здравствуй, Суфи, — тихо сказал он и пропустил «гостей» внутрь.       — Перейдём сразу к делу? — спросил замторгпреда, скинув свой плащ и засунув руку в карман куртки. Оттуда он достал пачку денег и положил её на стоявшую у входа тумбочку. — Я понимаю, что семье твоей это тебя вряд ли заменит, но… мы с Марковым насобирали сколько могли.       — Это сверху. От меня. — Радищев положил рядом ещё одну пачку, по размерам схожую с первой.       — Значит, вы уже всё решили?       — А что тут решать, господин Хигучи? Ты сам себя в такое положение загнал — между пистолетом и азотной кислотой, которую тебе хотел предложить на аперитив господин Радищев. Умереть за интересы своей страны — это очень почётно. Даже для такого посредственного шпиона. И… другой просто бы пристрелил тебя, а, может быть, и всю твою семью, а потом бы ушёл восвояси. Я же…       Раскрытый шпион неожиданно схватил Суфи за руку. В этом жесте не было и намёка на сопротивление — мужчина не применил никакой силы. Но его уставшие глаза горели недобрым огнём и внимательно всматривались в мерзкие глазёнки Суфи, спокойно наблюдавшего за последними стенаниями загнанного в угол человека. Ему совершенно не было жалко того, кто посмел действовать против его государства. И если бы этот шпион не провалился, возможно, хоть капля уважения к нему в душу Суфи и упала — за усердие, но провал предрешил всё.       — Если ты тронешь кого-то из моей семьи…       — …то ты меня с того света проклянёшь. Да-да, знаю. Бесполезно. Я столько раз проклят был, столько чертей в жизни видел, что сам чёртом стал, — Суфи усмехнулся и стряхнул руку Хигучи со своей. — Знаешь, в чём ужасный минус детей? Они чересчур героизируют своих предков. И я знаю, если кто-то из твоих дочерей потом, лет через десять, будет бегать за мой и кричать, что я убил её невинного отца, она в последнюю очередь будет думать о том, что её отец — шпион-неудачник, а не доблестный полицейский, каким она его считала. И мне она не поверит, даже если я ей расскажу всю правду про тебя, но будет до последнего верить красивой легенде про твоё геройство. Глупо и смешно одновременно. Поэтому довольствуйся этими деньгами, которые я передам твоей жене, и моим честным словом не трогать никого из твоих родственников до тех пор, пока они не поднимут руку против меня или против моей страны…       Последующий разговор долгим не был. Завершил его, разрезав тишину, выстрел.       — Подожди, Пётр Андреевич, — остановил товарища Кольцов и внимательно посмотрел на него. — Ты явно не для сравнения с Пальмом Даттом это рассказал. Неужели дочери охоту открыли?       Глаза Павленко блеснули.       — Это мы скоро узнаем. Но я бы на твоём месте, Михаил Ефимович, задал другой вопрос: всегда ли считающий себя охотником таковым является? Хилого охотника и заяц переохотит…       — Но ты, Пётр Андреевич, уж точно не заяц.       — О, это верно… Но и они уж точно не охотники.       Пётр Андреевич рассмеялся и, занятый своими рассуждениями, ушёл далеко вперёд, оставив Кольцова обмозговывать всё сказанное. До обиталища Пальма Датта оставалось совсем немного. Маячащий вдалеке силуэт товарища постепенно растворялся в темени, заставляя разведчика ускорить шаг.