Запомнившиеся дни

      Перед Тренёвым, устало склонившим свою голову и интенсивно моргавшим, чтобы отогнать сонливость, сидел, вперив взгляд в стакан на столе, слегка полнолицый мужчина с глубоко посаженными глазами, над которыми защитной стеной высились надбровные дуги с жиденькими волосиками, и торчащими заострёнными ушами. Одет он был в чёрный флотский китель, а на коленях держал бескозырку с двумя лентами. Смотря на крайне интересный стакан, мужчина постукивал пальцами по столешнице — и Тренёв не мог понять, отвлекает ли его этот стук ото сна, или же ещё больше к нему подгоняет.       — Павел Дмитриевич, — устало сказал Константин Андреевич, призывая своего гостя прекратить импровизированный концерт для пальца и столешницы.       Матрос тряхнул головой — прилизанные волосы и не шелохнулись — и, кашлянув, ответил:       — Виноват!       Тренёв провёл пальцем по щёточке усов и полез за папкой, которую уже успел убрать в ящик. Там, в этой папке, находились те самые документы, за которыми Иванову пришлось мчаться к мафиози и которые были добыты с такими сопутствующими курьёзами — Всеволод, зашедший к начальнику вместе с подцепленным им Бахметьевым, успел поведать и про Кириллова, одаривавшего девушек «цветами лёгкого поведения», и про метание портфеля, и про то, как он, Всеволод, очень злился. Но прошлое прошлым, а настоящее — в тренёвском столе. И оно, это настоящее, легло перед матросом, заставив его отвлечься от подсчёта граней на стакане и перевести взгляд.       — Павел Дмитриевич, у нас новые договорённости с мафией, — прямо сказал Тренёв и открыл папку.       На стол легли какие-то досье, каждое из которых было помечено за какой-то надобностью рукою Бахметьева: «П. Д. Малькову для личного пользования». Теперь новоиспечённый личный пользователь удивлённо пробежался по бумагам глазами. Мальков руководил охраной тренёвской конторы, с гордостью называя самого себя комендантом этого здания, и искренне не понимал, какой от него прок мог быть в делах с мафией. Если бы её представители покусились на контору, которую Павел Дмитриевич охранял сторожевой собакой, тогда бы он расчехлил все свои револьверы, достал ружья, выкатил пулемёт, а после, наперебой паля из всего этого, ещё закидывал бы противника гранатами — и плевать на то, какое кто имеет влияние! В делах же дипломатических Мальков полагал себя крайне негодным. Тем более — в делах с мафиози, прислуживание которым считал, как и Бахметьев с Ивановым, делом крайне постыдным.       — И чего они хотят? — спросил Павел Дмитриевич и прищурился.       — Пока Пётр Андреевич улаживает дела с нашими товарищами на Родине, — Тренёв сказал это с особой важностью, подчёркивая, какой ответственной задачей занимается сейчас в России всеми любимый «очкастый чёрт», — вы, Павел Дмитриевич, и ваши стрелки временно переходите под руководство исполкома мафии. Это… кубыть жест доброй воли. Не волнуйтесь только, никаких заданий они вам всё равно дать не успеют — надеюсь на быстроту Пети. Вот тут они все, в этих бумажках, посмотрите.       Мальков наконец взял бумаги в руки и принялся увлечённо их рассматривать. Бдительность и внимательность к мелочам, как он считал, были основой его деятельности, в противном случае — никакая охрана, будь она хоть вооружена до зубов, не поможет, так как проморгает всё на свете. Поэтому по каждой буковке из досье Павел Дмитриевич проходил глазами так, будто в ней крылась вся суть бумаги. Минут десять самоназванный комендант провёл за этим увлекательным чтением, чуть ли не вспарывая листы своим носом, а потом, растревожив Тренёва, который, казалось, успел заснуть за это время, вскочил с места, откинул досье, бывшее прежде в его руках, выхватил револьвер, что носил на поясе, и с силой стукнул его рукоятью по столу.       — Это что ещё такое?!       Старик Тренёв удивлённо моргнул и, замешкавшись, — он знал, что, когда у Малькова не хватало аргументов, он хватался за самый весомый аргумент, свой кольт, и начинал бешено стучать им, но совершенно не мог понять, что растревожило коменданта сейчас, — спросил:       — Павел Дмитриевич… что с вами?..       Матрос указал дулом револьвера на фотографию, прикреплённую к досье и, прищурился. Тренёв устало вздохнул. До него начало доходить, почему комендант так гневается. И дело вовсе не в том, что придётся прислуживать мафиози, — если бы это было так, то свой протест Павел Дмитриевич заявил бы сразу, — а в том, что среди членов исполкома была девушка, Коё Озаки. Мальков же в последнее время успел переругаться почти со всеми девушками и женщинами, что работали у Тренёва, даже с японками, хотя по-японски не мог сказать не слова. Причины в очередной раз поссориться с кем-либо, казалось, комендант просто-напросто выдумывал. Услышав, например, как две секретарши по привычке своей окрестили зашедшего к ним Петра Андреевича «товарищем Правленко», Павел Дмитриевич залетел к ним в кабинет и учинил обыск, решив, что за очень нехорошими словами девушек кроются ещё и какие-то очень нехорошие делишки, доказательства которых обязательно спрятаны и обязательно — в их комнатёнке. Закончилось это дело тем, что Малькова выгоняли из кабинета всей конторой, но лишь приход всесильного Павленко, убедившего коменданта в том, что он совсем не обижается на данное ему прозвище, угомонил Павла Дмитриевича. Теперь, видимо, свою злость матрос решил перенести и на барышень из союзной организации. Он бы и так не пылал к ним любовью, а тут ещё и заставляют подчиняться! Константин Андреевич вновь устало вздохнул…       — Нет, ну я ещё понимаю, вот этот коротышка в шляпе, это ещё куда ни шло, но чтобы я, матрос дважды Краснознамённого Балтфлота прислуживал какой-то бабе японской — это никуда не годится! Это… прямо-таки издевательство какое-то!       — Павел Дмитриевич, ну вам же это не мешает брать с собой, как вы выражаетесь, японских баб, когда вы идёте глушить рыбу, — возразил Тренёв и нахмурился так, что его веки буквально вжались в стёкла очков.       — Нет, Константин Андреевич, рыба — рыбой, а бабы — бабами, это несоизмеримо, — вяло оправдался Мальков и нагнулся, решив поднять с пола упавшую бескозырку. — Ну что у неё могут быть за задания к нам, — продолжал комендант из-под стола, будто намеренно задерживаясь там, чтобы не наблюдать хмурого донца, — какие они? Цветочков нарвать? Вон у неё всё это… как его… кимоно… казино… гороно… короче, что-то из этого — в цветах. Или… эм… скажем, винца купить? Раз там карлик в шляпе колдырь, может, и она тоже к бутылке прикладывается? И что выйдет? Я, матрос дважды Краснознамённого Балтфлота, буду цветочки да опохмел таскать?       — То есть, Павел Дмитриевич, вы считаете, что в руководство такой организации можно попасть только из-за цветочков и выпивки? — Тренёв усмехнулся в свои усы и, приподнявшись, глянул на засевшего под столом коменданта. Бескозырку он уже поднял, но всё ещё не хотел вылезать. — Вам там удобно?       — Виноват! — ответил Павел Дмитриевич и наконец-то поднялся. Быстро отряхнув брюки, он продолжил: — Ну что же, у нас вот на верхи попадают через постель, так и у них, видимо, такой же принцип. Только через бутылку. А если бутылка в постели…       Константин Андреевич вновь вздохнул и закатил глаза. Мальков, как и все тутошние сотрудники, держал в голове полноразмерных тараканищ, которые уж очень часто просились наружу. Сейчас же, когда приходилось изображать из себя добрячков, подобные заскоки могли бы очень повредить делу. Одно дело — такие люди, как Павленко, которым ничего не стоит ради определённой цели разыгрывать целые спектакли и при этом менять маски с такой периодичностью и точностью, что истинного лица за этими масками просто-напросто не найдёшь. И совсем другое — Мальков и компания. Прущие вперёд, эти танки во плоти своим упорством могли принести больше вреда. Иванов уже успел сегодня несколько раз отжечь в штабе мафии, поэтому пускать коменданта с его стрелками туда же — очень рискованное занятие. Тренёв так и не выяснил у Бахметьева, как у того получилось договориться о таких невыгодных условиях, — сибиряк всячески уходил от ответа и переводил тему.       Мальков кашлянул и вывел Константина Андреевича из моментом нахлынувших раздумий. Тренёв моргнул и посмотрел по сторонам. Всё то же. Шкаф, часы на нём, большие окна, фотография за спиной. Только несуразный комендант казался каким-то лишним. Обычно, когда он целыми днями просиживал в своей комендатуре или бегал по конторе, подслушивая сотрудников, он не казался странным, ведь все и так знали, что без особой работёнки Мальков только и способен был на такие забеги по зданию. Теперь же, когда под руку подвернулась работа реальная, да ещё и очень ответственная, возможность её выполнения именно Павлом Дмитриевичем вряд ли рассматривалась бы кем-то всерьёз.       — В общем, Павел Дмитриевич, завтра вы должны быть в штабе мафии, — подвёл итог Тренёв и в очередной раз провёл пальцем по усам.       Мальков хотел было уже уйти в свою комендатуру — одинокий кабинетик, — но вдруг дверь широко распахнулась, и на пороге образовался пьяный вдрабадан мужчина с тростью в руке, который тут же решил упасть. Чтобы драгоценное лицо гостя не расквасилось, комендант быстро остановил падающего и вернул его в исходное положение. Тренёв же, наблюдая за этой картиной маслом, в очередной раз тяжело вздохнул. Ему на секунду показалось, что привлекать людей со стороны — ужасно плохая идея, если они будут раз за разом выкидывать такие фортели. А ещё Павленко привезёт целую бригаду…       — Тэдди, вы чего в таком состоянии? — спросил Константин Андреевич на чистейшем донском диалекте английского, который лучше мог знать только не знающий его вовсе Серафимович. — Знакомьтесь, Павел Дмитриевич, это товарищ Теодор Драйзер, наш самый большой друг из Америки, — продолжил он уже по-русски.       — Здрасьте, здрасьте, — буркнул Мальков и аккуратно встал за спину гостя, заметив, что тот начал подозрительно покачиваться и грозился опрокинуться назад.       — Я… немного посидел… — заговорил Драйзер и провёл языком по верхним зубам.       — Ага.       — Ну… немного выпил…       — Так.       — И пришёл…       Очередной вздох Тренёва не стал новостью. Старик почесал за ухом, прикидывая, куда сейчас можно деть американского гостя — отправлять его в гостиницу, в которой он поселился, дело рискованное, ведь совсем не факт, что он, дошедший до конторы, дойдёт так же успешно и до своего номера. А случись что — перед всей американской братией ответ будет держать именно Константин Андреевич, чего, естественно, сам Константин Андреевич очень не хотел. Добиться каких-то подробностей от Драйзера тоже не представлялось возможным — его одутловатое лицо говорило само за себя. Поэтому в голову Тренёва забрела лишь одна путная мысль:       — Павел Дмитриевич, отведите, пожалуйста, нашего друга в одну из свободных комнат.       Всё дело в том, что верхние этажи здания, которое целиком и полностью заняла контора, были отведены не только для привычных кабинетов, но и для комнат, в которых жили сотрудники, не успевшие обзавестись собственными жилищами. Мальков прекрасно понял, о чём говорил Тренёв, ведь он сам, оттрубив службу в своей комендатуре, плёлся на верхний этаж и запирался до утра в комнатёнке. Кивнув начальнику, комендант подхватил Драйзера и так, придерживая его, направился в долгий путь по коридорам и лифтам.       На пути на этом Малькову попался только один человек — шатающаяся без дела медсестра, прикреплённая к Вересаеву, которую, правда, Викентий Викентьевич к серьёзной работе никогда не допускал, потому-то и числился единственным способным врачевателем. Теперь, когда начальник ушёл на традиционное для него дежурство по ночному городу вместе со своими коллегами из Красного Креста, а второй медик — не особо нужный ветеринар — пропадал неизвестно где, девушка свободно гуляла по зданию, постукивая каблучками по полу, обязавшись через полчасика забежать в кабинет своей подружки, Юкико Ито, работавшей прежде в турфирме, а теперь сменившей прогулки с туристами на обслуживание русских начальников.       — Эй, Оля!.. Кожухова, подь сюды! — крикнул комендант и махнул рукой.       Но девушка даже виду не подала, что слышала зычный голос Малькова. Зато Драйзер заморгал и снова попытался упасть, чего, благо, не произошло благодаря цепким рукам Павла Дмитриевича. Проблема была только в том, что Теодор не был лёгким, как пушинка, поэтому, чтобы держать его на весу, коменданту пришлось согнуться в три погибели и в такой позе пытаться вернуть его в ровное положение. А ведь так легко удалось поймать этого американца в кабинете Тренёва! Медсестра же, наблюдавшая за этой сценой, хихикнула и подошла поближе, заложила руки за спину и насмешливо произнесла:       — Помочь, Павел Дмитриевич?       — Желательно… — прохрипел Мальков.       — Не-а, не хочу.       Девушка рассмеялась. У неё была очень пышная шевелюра, которая содрогалась при смехе, гладкая светлая кожа и немного детские черты лица, которые, однако, делал гораздо старше большой и явно заметный шрам на левой щеке. Его она ничуть не смущалась, как можно было бы подумать, однако терпеть не могла, когда кто-то в силу бестактности своей тут же, не успев познакомиться, начинал спрашивать её об этой ране. Так произошло и с Мальковым — когда Оля только-только попала в тренёвскую контору, комендант, встретивший её вместе с не менее противным ей Всеволодом Ивановым, тут же справился насчёт шрама.       — Что это вы такая разукрашенная? — постарался пошутить матрос тогда, однако юмор не прошёл, шутка не удалась, и в тот день Павел Дмитриевич добрёл до своей комнаты весь облитый зелёнкой и преисполненный мыслями о том, что весь этот молодняк, кроме, конечно, бесящегося Иванова, — шушера знатная.       Теперь же, когда девушка ушла, цокая каблуками, Мальков понял, что знакомства нужно начинать с более приятных нот. Иначе, когда выпадет тебе доля тащить на себе пьяного американца, на помощь никто не поспешит.

***

      Вересаев был женат. Правда, никогда это не выпячивал, предвидя не особо нужные расспросы и призывы познакомить. Жена его, которую он почти всегда называл очень почтительно — по имени-отчеству — Мария Гермогеновна, — хоть она и была младше его, поехала с ним в Японию, но целыми днями сидела дома. В России работала она в театре, а тут совершенно не могла найти занятие, поэтому принялась за дело, не требующее особых умений, — начала донимать мужа. Он, военный врач, орденоносец, заслуженный хуже некуда, человек невероятно авторитетный в свои ещё молодые годы, был вынужден периодически отрываться от работы и очень долго объяснять жене, что никаких молодых японочек он себе ни в Красный Крест, ни в тренёвскую контору не водит, что ни за кем не приударяет, что занят он только врачебными делами. И так было практически каждую неделю. Под её конец Вересаев позволял себе, собравшись с силами и сумев перешагнуть свою невозмутимость, поговорить с женой на повышенных тонах, указывая ей на абсурдность всех её домыслов. Мария Гермогеновна очень смущалась, её глаза, спрятавшиеся за очками, тут же оказывались на мокром месте — и она слёзно просила мужа простить её, просто все тут такие хорошенькие, что подозрения закрадываются как бы сами собой.       — Если бы ты того не хотела, не закрадывались бы, — отвечал ей Викентий Викентьевич тогда.       Заканчивалось это всё тем, что девушка жарко целовала мужа и сводила тем конфликт на нет. А на следующую неделю он разгорался вновь. Какая уж тут «эйтемия», о которой так заумно говорил Викентий Викентьевич, заставляя жену, далеко не глупую, раз за разом искать значение этого слова. Оно нашлось, это значение — гармония, — да только входить в жизнь никак не хотело.       Вот и сейчас, прохаживаясь размеренным шагом вместе со своими патрульными по улицам Йокогамы, Вересаев уже успел переговорить с женой по видеосвязи, после чего понял, что спать она не ляжет ровно до того момента, пока он не придёт домой. Поправив фуражку и погладив уже чистый, свежий подбородок — щетину, как и планировалось, он уже сбрил, — Викентий Викентьевич решил, что пройдётся ещё чуть-чуть — и пойдёт домой, благо, товарищи по патрулю ничуть не протестовали. Было их трое — два японца и один русский еврей, данный Вересаеву напоследок, прямо перед отъездом — как бы в наследство от века минувшего. Лысеющий, полноватый, с острым носом Леон Островер был рад, что пойдёт под начальство соотечественника, ибо ехать в не знакомую ему Японию и выполнять указы японцев он не очень хотел. Единственный раз, когда он встречался с ними, так это во время войны, когда, как начальник госпиталя, выхаживал как своих собственных солдат, так и пленных солдат противника.       — Ой... А глядите, Викентий Викентьич, это ещё что такое? — вдруг пролепетал Островер, остановившись и указав пальцем вверх.       Вересаев остановился и огляделся. Только сейчас он понял, что пришёл патруль к тому самому кафе, где прежде состоялась встреча с юношей, гружённым коробками. Военврач помотал головой, поправил пенсне на носу и посмотрел вверх, куда указывал Леон Исаакович. Там — открытое окно, на подоконнике, так, что казалось, будто в самой раме, сидела девушка. Дунет ветер — и, наверное, она выпадет оттуда, чего, конечно, очень не хотелось. Поэтому Викентий Викентьевич приложил ладони ко рту и прокричал:       — Девушка! Пожалуйста, слезьте! Опасно сидите!       На этот призыв отреагировала другая девушка, красноволосая, что выбежала из кафе и чуть ли не наскочила на Вересаева. Островер от такой резкости шарахнулся в сторону и попал бы на проезжую часть, если бы его не удержали двое других патрульных.       — Эй! Вы чего тут орёте?! Вы кто такие?! — возмущённо спросила девушка и упёрла руки в бока.       — А вы?       — А я здесь работаю! Ясно вам?! Ну-ка говорите, кто такие! — продолжала напирать девушка, и Викентий Викентьевич улыбнулся.       — Санитарный патруль. Вы, милая, скажите, пожалуйста, своей подруге… или коллеге, уж не знаю, кто она вам, чтобы слезла. Иначе неприятно выйдет: вы такие красивые, а придётся эту красоту, простите за прямоту, с асфальта соскребать, — ответил Вересаев и вдруг подумал, что слова его похожи на те, которыми так любит разбрасываться в разговоре Павленко.       Девушка, к счастью своему не знавшая Петра Андреевича, казалось, второй части слов Вересаева даже не услышала. Когда Викентий Викентьевич сказал про красоту, она тут же зарделась и очень странно посмотрела на врача. Он же, недолго думая, козырнул и пошёл дальше, а за ним побрели и его подчинённые. Уйти отсюда Вересаеву отчего-то хотелось так же быстро, как быстро он здесь и появился. Сидеть с женой теперь казалось ему гораздо более интересным занятием.       «Ох, кажется, пересечёмся мы со всеми вами», — подумал он напоследок.

***

      Впрочем, на того, к кому они были адресованы, крики ничуть не подействовали. Акико продолжала сидеть на подоконнике, целуясь с налетающим ветром, и смотреть в тёмные дали города. Они притягивали к себе всяко больше непонятных людей на улице. Девушка сама не могла понять, почему на неё так подействовал рассказ захмелевшего американца. Быть может, он и придумал всё то, о чём так увлечённо болтал? Сколько Йосано не старалась, а вспомнить Драйзера никак не могла. Впрочем, нет ничего удивительного в этом — с её-то прошлым…       Вздохнув, девушка приложила пальцы ко лбу. И тут же на её лице изобразилась грустная улыбка. «Опять кошмары, значит…» — подумала она, прекрасно зная, что практически каждый раз, стоит вернуться ей самой или кому-то рядом к теме той войны, где ей довелось побывать, страшные до безобразия, закрученные-перекрученные в мерзостях сны, в которых штабелями будут выстраиваться покойники с заплывшими глазами, не дадут спокойно спать. В такие ночи Акико приходилось делать что угодно, только бы веки не сомкнулись. Иначе следствием станет мокрое от холодного пота тело, расфокусированный взгляд, тяжёлые вздохи и бессвязное бормотание: «Простите… простите…» Радовало лишь одно — никто посторонний подобных картин не видел.       Внизу отчётливо слышалось копошение — хотя уже можно было расходиться, расходиться никто не хотел. Но и наверх не спешили, что хорошо — вряд ли именно сейчас, мысленно общаясь с дальней далью, девушка хотела бы видеть кого-то ещё. Ведь сразу начнутся ненужные расспросы, от которых Йосано стремилась воздержаться. Вопросы: «А как там всё было?» — и её саму не всегда волновали, она лишь изредка задумывалась над тем, как же так получилось, что её вообще забрали из той отвратительной одиночной камеры. Ей не было никакого дела до тех бесконечных заседаний, которыми баловали себя политики и военные, разделяя мир после войны. Она врач, а не великий дипломат, и рассказывать кому-то о словесных баталиях, о которых девушка сама не догадывалась, было бы глупо. Но кто-то, как Драйзер, видимо, просто жил этим — и при необходимости вываливал из анналов памяти все свои прошлые деяния.       Нет, ночной воздух всяко лучше. Но от него нужно было оторваться и пойти домой. Идти не хотелось…       — Он неправ, ты не упадёшь, — послышался сзади знакомый голос.       Акико повернулась и увидела, что в дверях её кабинета стоял, украшенный своим фирменным прищуром, Рампо. А она думала, что он куда-то ушёл — по крайней мере, видно его не было, и, конечно, наблюдать юношу здесь было гораздо приятнее, ведь не надо было бы искать его, если бы он решил где-нибудь затеряться. Теперь же Эдогава прошёл внутрь и уселся за стол, вперившись взглядом в стену. Йосано добродушно ухмыльнулась и всё-таки слезла с подоконника.       — Ты не собираешься домой?       — Я жду, — коротко ответил парень и закинул руки за голову.       — И кого же? — спросила врач, поправляя галстук на шее. Отчего-то он стал сильно жать.       — Тебя, — так же коротко и простодушно, продолжая смотреть в стену, будто она сейчас была тут главным действующим лицом, сказал Рампо.       Акико удивлённо посмотрела на коллегу и похлопала глазами. Это уже что-то новенькое. Прежде такого ожидания за молодым человеком замечено не было. Быть может, приход американского гостя, о котором он наверняка знал, даже если и не видел, на него так подействовало? Простояв в оцепенении несколько секунд, девушка тряхнула головой и на всякий случай спросила:       — А зачем меня ждать-то? Или… а, я поняла: тебя нужно проводить до дома, да?       Шутку, видимо, Эдогава не оценил. Пугать бензопилой у Йосано получалось всяко лучше. Но вот заставить молодого человека встать с кресла у неё всё-таки получилось. Вновь вернувшись к дверному косяку, он расплылся в улыбке.       — Не угадала. И не угадаешь. Тебя! — вдруг вскрикнул парень и указал пальцем в сторону девушки.       Та лишь вздохнула.       — Ну ладно, смотри сам.       В результате Рампо превратился в персонального грузчика сумки, правда, особо не возражал, да и сама Акико забрала эту сумку обратно после того, как Эдогава чуть не отдал её какой-то мимо проходившей женщине. Далее он шёл без груза и посматривал на молчаливую Йосано. Она шла вперёд, стуча каблуками, и вновь крутила в голове всё произошедшее. И грядущее — бессонную ночь.       Когда пара оказалась у дома девушки, Эдогава произнёс, всё ещё сохраняя прищур:       — А ты всё равно ещё не знаешь всего…

***

      У Павленко правый глаз дёргался. У Пальма Датта правого глаза не было вовсе — на его месте красовалась чёрная повязка, делая индийского маоиста, занесённого в Россию, похожим больше на какого-то недоделанного пирата, а не на специалиста по различного рода оборудованию, каким он на деле и являлся. Среднего роста, подтянутый, с сероватой кожей, чуть вытянутым лицом и пристально смотрящим левым глазом — такой Раджани запоминался всем, остальное как бы не имело значения. Вот и Пётр Андреевич, увидев старого знакомого, тут же заявил:       — Это какая же священная корова тебе, брат, такое постоянство даровала?       Индиец, прекрасно понимавший русский язык, — не знал бы, так и не отправлен был в Россию, — лишь кивнул головой, но сам вопрос оставил без ответа. Ни Павленко, ни Кольцов не удивились этому — в конце концов, когда в чужой стране представляешь интересы не самой открытой организации, приучаешь себя и самого открываться далеко не всем, даже близким знакомым.       — Рад вас видеть, Пётр Андреевич, — коротко сказал Пальм Датт и вновь кивнул головой. — И вас, Михаил Ефимович.       Говорил Раджани, конечно, с акцентом, что было практически неизбежно, но понять его не составляло никакого труда. Сейчас все трое, и великий рассказчик Павленко, и разведчик Кольцов, и одноглазый Пальм Датт стояли друг против друга, заложив руки за спину, и попеременно посматривали друг на друга, словно такая расстановка помогала лучше понять друг друга. Наконец, выбиваясь из общего круга, Раджани произнёс:       — Я надеюсь, я не сильно отвлёк вас от ваших дел?       — Нет-нет, наши дела — это с вашими делами разобраться, — ответил Павленко и расплылся в своей фирменной улыбке.       — Это что же у вас за дела такие? — удивился Кольцов и глянул в глаза Петру Андреевичу. Не случайно он тогда, при встрече, сказал, что не принёс Михаил Ефимович подарочка, сказав о присутствии Пальма Датта в Москве. Очевидно, у них было что-то своё, что-то, о чём даже ему, прославленному разведчику, пока решили не рассказывать. Ещё чего доброго — потащит индийца Пётр Андреевич в Японию.       — Михаил Ефимович, Раджани тут далеко не просто так, я думаю, ты это уже понял. Скажи, ты не задумывался: вот мы все… ладно, кроме вас двоих, мы все, то бишь я, обладаем, то бишь обладаю способностями, числимся в эсперах. И у кого-то из наших… соспособников такие силы бывают, что хоть триста раз планы распланируй, а придёт вот такой вот силач — и все твои планы колесом катиться пустит. Так вот, скажи, ведь было бы неплохо, чтобы хотя бы на несколько минут, — для дел великих и секунды хватит, коли готов, — эту силу притупить, ограничить или вовсе отменить? М? Берём?       — Неплохо… но только как? — развёл руками Кольцов, искренне не веря в то, что такие наполеоновские планы могут быть реализованы. Они с Павленко во время войны тоже много чего планировали — да только, как сказал сам Пётр Андреевич, пустили их планы колесом катиться.       Но Павленко, казалось, был готов к такому вопросу. Он блеснул глазами, улыбнулся ещё шире и посмотрел в один-единственный глаз Пальма Датта. Индиец кивнул головой, поняв старого знакомого без слов, и ушёл в другую комнату. «Конспиративная квартира» Раджани располагалась на деле в подвальном помещении, куда никто никогда не заглядывал, и в периоды отсутствия своего Пальм Датт не волновался за сохранность своих вещей. Да и уносить особо было нечего, ценностей маоист не хранил, кроме, конечно, портрета Председателя Мао, нужного больше для антуража, нежели для чего-то значимого. Но так было лишь на первый, неопытный взгляд. Один и тот же предмет в глазах человека знающего и человека незнающего мог кардинально преобразиться. Если для какого-нибудь гуляки, случайно забредшего в этот подвал, скляночки в одной из оборудованных комнатёнок не представляли никакой ценности, то для хозяина это было одним из главных его богатств.       Вернулся Пальм Датт с какой-то пробиркой и вложил её в ручонку Петра Андреевича. Павленко покрутил её перед глазами и показал Кольцову.       — С её помощью.       — Что это?.. — недоумевающе спросил разведчик, прищурившись. Сила неверия пыталась отчаянно победить веру.       — Называй как хочешь, Миша, хочешь… ну, скажем, антиэсперин. Суть в том, что с помощью вот таких вот пробирочек мы сможем на время, пусть и не навсегда, блокировать способности наших противников. Как транквилизатор, только ещё лучше. Ну! что скажешь?! Берём?!       Ликованию Петра Андреевича не было предела. Он улыбался, а его дёрганный глаз танцевал бешеные танцы. И лишь спокойный Пальм Датт стоял и не двигался, наблюдая за ошарашенным Кольцовым и развесёлым Павленко. О чём он думал и что хотел сказать — вряд ли кто-то сейчас мог определить. Его молчание и так делало из него согласного, а более ничего не требовалось.       — Это ты сам сделал? — спросил Кольцов, обращаясь к Раджани.       — Не сам, скрывать не буду. Современные условия требуют современных методов ведения войны. Мне кажется, прошлая бойня это прекрасно показала. Эта разработка и есть тот самый новый метод. Довести её до совершенства, до полной блокировки способностей эсперов, к сожалению, не удалось, однако и в том виде, в каком она есть сейчас, она может применяться и гарантировать нам значительный успех. И я, и наша партия готовы предоставить достаточное количество данного вещества для ваших целей, Пётр Андреевич.       — А… так ты всё знаешь… — тихо сказал Михаил Ефимович и вновь прищурился. Даже его самодовольная улыбка сползла с лица.       — Естественно, не за бесплатно, — засмеялся Павленко. — Что же, мы готовы заплатить и побольше, если ты, Раджани, согласишься отправиться с нами в Японию и возьмёшь с собой пару-тройку своих ребят, которые будут работать с вашим этим… веществом. Насчёт перевозки не волнуйтесь — наш ЦК предоставит вам самолёт…ик. М? Ну как? Берёшь?       — Я… переговорю с руководством партии, — ответил Пальм Датт максимально задумчиво, хотя догадывался, что возражать это самое руководство вряд ли будет. — Сколько у меня времени?       — О, с этим не торопись, делай всё размеренно, как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой. Нам ещё всё равно колесить по России пару деньков предстоит, так что, думаю, времени у тебя достаточно, братец!       Провожая гостей, Пальм Датт думал, что наконец-то прикоснётся к настоящей борьбе. Кольцов, уходя, прокручивал в голове поступившую информацию и пытался разложить её пластами для лучшего понимания, а Павленко радовался тому, как хорошо всё идёт и каких союзников он, Пётр Андреевич, не делая практически ничего, смог привлечь.