Запомнившиеся дни

      Утро расцвело прекрасной новостью: в Йокогаму с официальным визитом решил наведаться президент Всемирного Совета Мира Эренбург. Нечего скрывать — люди, поотвыкшие от военных действий, когда роль Совета стремительно возросла, теперь не могли толком объяснить целей и задач этой организации. Просто потому, что мало о ней теперь слышали, хотя и соглашались, что вот когда-то, в то время, пока в Японии заседал Международный трибунал, всей стране чуть ли не силой навязывалась обязанность слушать радиостанции Совета. Сейчас же восприятие свелось практически к «есть он? — хорошо; нет его? — тоже ничего плохого». Но раз уж организация взялась защищать мир, то идти против неё как-то не хотелось — город был так измучен постоянными разборками и дележом сфер влияния, что даже подзабытый ВСМ можно было приветствовать как первого спасителя. Ну а когда диктор, желая убедить народ в важности приезда президента, подчеркнул, что его цель — как раз попытка внести вклад в разрешение вопроса с криминальными организациями, то люди сразу поняли, что всю жизнь любили и ценили столь далёкий от них Совет, который теперь хочет навести порядок.       Правда, как поняли — так и позабыли, вспомнив, что они точно так же, как любят Совет, не любят его руководителя. В годы войны Эренбург, ещё только вице-президент, писал преисполненные гневом и злобой статьи, в которых поучал солдат, как надо расправляться с зарвавшейся японской военщиной. Не желавший резни мирных людей, в их глазах борец за мир стал чуть ли не главным врагом мира, и на последнем издыхании своём правительство военного времени постановило: за распространение материалов Совета Мира — смертная казнь. Быть может, именно поэтому, желая взять реванш, страну закидали листовками ВСМ, и всю её территорию покрыли своими радиоволнами его станции. Правда, после всеобщей разрухи именно Эренбург первым поднял голос, призывая оставить разбитую страну в покое и ещё сильнее не растаскивать её на части — у него перед глазами были некоторые члены трибунала, которые под предлогом неустанных забот тащили из домов побеждённых всё, что, по их мнению, могло бы эти заботы облегчить, и совершенно неважно, будет ли это кимоно или старый меч. Но голос услышан не был. Да и кому захочется внимать чему-то хорошему, когда на слуху только плохое? Так и получился Эренбург маньяком, мечтающим утопить Японию в крови, а потому, когда сообщение о его приезде прослушал почти весь город, лица людей выражали только одно — злобу.       Хигучи, которой сломанная машина подарила шикарную возможность идти на работу и с работы по улицам, разглядывая всё вокруг, остановилась у экрана, висящего на стене здания, в тот самый момент, когда по нему транслировали очередной сюжет про приезд президента Совета Мира. Девушка знать его не знала и считала, что дело мира — прерогатива тех, кто за это самое дело взялся, а ей неплохо и в своей собственной жизни сначала навести порядок. Тем не менее, когда диктор заявил, что последний раз Эренбург был в Японии десять лет назад и посетил посольство России, Ичиё посмотрела вверх и обомлела: там, на экране, виднелись все те, кого вчера они с сестрой рассмотрели на фотографии. Толстый мужчина в очках — торгпред, рядом с ним, косящийся куда-то в сторону, — секретарь. К важному гостю, салютуя, подошёл на своих хромых ногах военный атташе. А после, оставив его, отошёл к стоявшим поодаль мужчинам. Один из них, добродушно улыбаясь, что-то рассказывал второму, одетому в военную форму и сверкавшему россыпью своих наград. В следующем кадре рядом с ними оказался уже и Эренбург — и теперь этих людей можно было рассмотреть предельно точно. И если добренькая физиономия первого не представляла никакого интереса, то премерзкая улыбка второго и его подёргивающийся глаз, спрятавшийся за стеклом очков, сразу приковывали к себе внимание. Кадры вновь сменились: теперь Эренбург, хромоногий атташе и мужчина в орденах, выстроившись в шеренгу, махали руками, — последние двое зажали в них свои фуражки, — приветствуя встречающих их людей. Сверкающий лысиной дёрганый очкарик в глазах смотрящей на всё это действо девушки практически полностью сросся с виденным ею тройку раз таким же дёрганым очкариком, только уже с шевелюрой, который сыпал непонятными фразочками, выкручивал руки и постоянно что-то у кого-то пытался брать. «Да кто ты вообще такой?» — подумала Ичиё, правда, додумать не смогла, так как неумолимый людской поток, ужасно не любящий препятствия вроде зазевавшихся девушек, снёс её с пути и заставил влиться в себя, продолжая движение. Но отпускать этого человека Хигучи точно не хотела.

***

      — Пётр Андреевич, ты скажи, — начал Кольцов, входя в рабочий кабинет Павленко, — почему в моей комнате целый шкаф занят вот этой вот тканью?       Пара тренёвских эмиссаров остановилась в московской квартире Петра Андреевича. Хозяин в ней практически не появлялся, предпочитая сидеть в Крыму и проветривать свои лёгкие, однако каким-то мистическим образом следов запустения совсем не было видно — казалось, Павленко только на пять минут вышел из своей квартиры. Расположив Михаила Ефимовича в угловой комнате непонятного назначения — там, кроме раскладывавшегося дивана и шкафа не было вообще ничего, — Пётр Андреевич ушёл в свой кабинет, все стены которого обросли книжными полками. Правда, большую часть книг Павленко уже перетащил в Крым, поэтому тут оставались лишь поминаемые всеми остатки былой роскоши. Войдя, Кольцов не мог понять, где вообще тут можно спать… да и спал ли Пётр Андреевич? Сейчас он — уже в своём костюме — восседал за столом, отодвинутым к окну, щурился и пялился в маленький телевизор, который стоял на тумбе, затесавшейся средь полок. На секунду оторвавшись от созерцания экрана, хозяин квартиры глянул в сторону Кольцова и увидел, как тот держит в руках внушительный отрез ткани, о котором, собственно, и справлялся.       — Материал, до сих пор не послуживший обществу… меня, — ответил Павленко и пожал плечами.       — А чего ж он один в шкафу лежит? Там столько места! Я вон хотел свои вещи туда повесить, ан нет — там этот твой материал, — недовольно отозвался Кольцов и понёс ткань обратно.       — Остальное место для хозяина вещи, — ответил Пётр Андреевич и на мгновение перевёл взгляд на стоявшую тут же, на столе, фотографию. На ней была изображена молодая красивая женщина, чему-то счастливо улыбавшаяся. И подле неё, храня на лице свою улыбочку, стоял крошечный Пётр Андреевич. Всё в этой фотографии казалось несовместимым: румяная девушка и отчего-то сероватый Павленко; счастье на лице первой и непонятно что на лице второго; лёгкое платьишко и серый, под цвет кожи владельца, костюм. Осторожно, с некой заботой проведя пальцами по стеклу фотографии, Пётр Андреевич вздохнул и, пока его гость возился с тканью, засовывая её в шкаф, спросил: — Ну что, вот кто тебя дёрнул за меня замуж выскочить? Видишь, тебя уж сколько нет, а я до сих пор костюм новый, как ты сказала, себе так и не сшил. Вон — ещё б чуть-чуть, и унёс бы Миша ткань твою. Внимательнее надо было мужа выбирать. Надеюсь, хотя бы там люди умнеют. — Он повернул голову. На одной из полок стояла ещё одна фотография. Абсолютно такая же была у него в Крыму, только вот на видном месте она уж точно не стояла. На этой фотографии — всё та же женщина со всё той же счастливой улыбкой. Но всё счастье мигом сводила на нет чёрная траурная лента…       — Ты с кем там общаешься? — спросил удивительно быстро вернувшийся Кольцов. Выглянув из-за косяка, он уставился на Петра Андреевича. Павленко отвёл глаза от фотографии и перевёл их на Михаила.       — Спиритический сеанс. Битва экстрасенсов в отдельно взятой комнате. Духов вызываю.       — Понятно, — отозвался разведчик. Глянув туда, куда прежде смотрел Пётр Андреевич, Кольцов понял, что лишних вопросов можно и не задавать: всё и так ясно. Он прекрасно знал, что об умершей жене Павленко никому не распространялся — об этом знали все его близкие знакомые, но только один был посвящён в подробности произошедшего, и, увы, Кольцов не был этим одним. А уламывать Петра Андреевича на разговор о его прошлом, тем более о прошлом в делах личных — дело в зачине своём безнадёжное: видимо, он очень любил тот ореол тайны и негласной боязни, которым было окружено его имя. Он очень любил, чтобы о нём знали все, но при этом никто не знал о нём ничего. Одна и та же история в беседах с разными людьми обрастала и разными подробностями, да так, что в конце концов ни один доподлинно не знал, что же там было на самом деле. Сейчас же, поняв картину в общих чертах, одной детали всё-таки не мог понять Михаил Ефимович: как Павленко умудрялся даже воспоминания об умершей жене обратить в какую-то шутку, — будто специально пытался так все эти воспоминания притупить, сделать совершенно неважной вещью, которая достойна только одной участи, обратиться в отговорку и войти в «кавалерию острот» Петра Андреевича, вызываемую на поле боя при любом удобном и не очень случае. Впрочем… когда речь шла о Павленко — вряд ли можно было без него самого дать ответ на какой-либо вопрос о нём же.       — Кстати говоря, Пётр Андреевич, — быстро прервал молчание Михаил, — есть у меня к тебе как к хозяину претензия: у тебя очень скрипучий диван!       — Претензия… Нет бы сказать: дай, Петя, куплю тебе новый. Знал бы ты, сколько на этом диване важных задов пересидело — уж точно бы не возмущался. Гордился бы, что сел туда, где прежде грелась… Ну ладно, ладно, претензию берём и клятвенно обещаем в лучших традициях бюрократии про неё в ближайшее же время забыть. — Павленко сверкнул стёклами очков и вновь улыбнулся своей непонятной улыбкой. — Тут пока кое-кто диваном поскрипывал, считай, событие всемирно-мирного масштаба произошло!       — Какого масштаба?       — Эренбург в Йокогаму собирается, — пояснил Пётр Андреевич и ткнул в экран телевизора, где вновь показалось лицо президента ВСМ.       — Ты вызвал? — Именно этот вопрос пришёл первым делом в голову разведчика. Он прекрасно знал, какими связями обладал Павленко, — правда, как и все остальные, совершенно не догадывался, где и каким таким образом он этими связями обзавёлся, — и мог предположить, что и вызвать главу влиятельной организации для него не составит никакого труда.       Но ответ Петра Андреевича, покачавшего головой, тут же развеял догадку Кольцова:       — Поверь, даже я не могу вот так запросто сорвать Эренбурга и заставить мчаться в какую-то тьмутаракань. Это ещё Колю Тихонова можно, а Илью Григорьевича… Он, как самый настоящий еврей, если какой-то ему нужной нужды не будет, никуда не поедет. Но я могу тебе однозначно сказать, что его приезд сыграет нам на руку.       — Каким же образом?       — Да, я же не сказал. Эренбург едет своим калёным словом прижечь побольнее мафию. Не буду у него уточнять, как именно она угрожает всемирному миру, но то, что она переключит хоть на денёк внимание своё на нашего Илью Григорьевича, — это факт.       — Уверен?       — Он парой статей обозлил на себя целую страну. Неужели не сможет обозлить одну организацию личным присутствием? — риторически спросил Пётр Андреевич и улыбнулся.       Ему по многим делам приходилось пересекаться с Эренбургом — и он прекрасно знал, что равнодушным к своей персоне Илья Григорьевич не мог оставить никого. Его можно было любить, можно было ненавидеть, можно было проклинать, а можно было и восхвалять, но относиться безразлично нельзя было ни при каких условиях. Павленко, как и все прочие, узнал о поездке президента ВСМ из новостей и очень удивился, что его приятель Николай Тихонов, который был в Совете вторым после Эренбурга человеком, не сообщил ничего о грядущем визите начальника. Мигом созрела в голове Петра Андреевича идея обзвонить разом Тихонова, Маркова и — по возможности — Казакевича. Он был уверен, что каждый из них мог сказать что-то такое, чего не знали другие, — а уже потом и сам Эренбург подобьёт бабки. Но пока с защитником мира лично поговорить не представлялось возможным, а на звонок настроя ещё не было, приходилось как простому человеку верить на слово новостям.       — Шлёпнут его ваши мафиози, потом соболезнования слать будем, — мрачно отозвался Кольцов и ушёл обратно в выделенную ему непонятную комнату. И уже оттуда продолжил: — Машина-то приехала? Ты вчера божился, что к утру вызовешь.       — Когда я что-то забывал, Миша? Водитель уже ждёт нас. Собирайся, собирайся. А я пока парочку фотографий возьму…       Открыв ящик стола, Павленко вытащил оттуда несколько снимков, кроме которых там, в этом ящике, больше ничего не осталось. Таких фотографий и в домике Петра Андреевича в Японии полно, но почему-то он решил взять их отсюда. Со снимков на него глядел… он же, только в разных нарядах — в военном мундире, в турецкой феске, в кожаной куртке и кепке-аэродроме, в казахском чапане и тюбетейке. Улыбнувшись себе же, Павленко кинул фотографии в свой саквояж, который стоял под столом раскрытый, захлопнул его и пошёл в прихожую. Накинув пальто, нахлобучив шляпу и повязав на шее шарф, он открыл дверь и пару раз махнул рукой, приглашая Кольцова на выход.       — Не поели, не попили, ничего! Кошмар! — проговорил наспех собравшийся разведчик, подходя к лифту.       — Рано пить, рано. Вот победим — лично с тобой напьюсь, слово даю!       Не успели Павленко с Кольцовым выйти из подъезда, как тут же услышали обращённый к ним приглушённый голос:       — Добрые люди, подайте инвалиду войны.       «Инвалид войны» — моложавый мужчина с бравыми усищами, в расстёгнутом кителе, с растёкшимися по всей груди медалями и с фуражкой в руках — сидел на скамейке около дома, пялился на дымящийся в урне окурок, но как только дверь, запищав домофоном, открылась, тут же обратился к ещё не обозначившимся добрым людям. Правда, как только один «добрый людь», закутываясь в свой шарф, посмотрел на мужчину, как только его глаз начал подёргиваться, — «инвалид» тут же вскочил, наспех нахлобучил фуражку и чуть не кинулся в ноги Павленко.       — Пётр Андреевич! Какая радость! Э-э-х, летите, грусти и печали… — начал было мужчина, но взыскательный взгляд Павленко вмиг заставил его замолчать и, улыбаясь, подать руку вставшему рядом Кольцову. — Здравствуй, Миша, здравствуй, Фридлянд!       — Я Кольцов, — прошипел Михаил Ефимович и злобно прищурился.       — Ну я и говорю, Фридлянд! Я тоже Полежаевым был, Полежаев есть и Полежаевым буду.       «Инвалид войны», правда, немного приврал — для своих знакомых, а особенно военных, он был никаким не Полежаевым, которого требовалось серьёзно звать Александром Ивановичем, а простым, любящим водку, легкодоступных барышень и отборный мат Сашкой, который непонятно как попал в армию, непонятно как пошёл бить японцев, непонятно как непонятно что себе подхватил и уже понятно как валялся по госпиталям, после чего — опять непонятно как — нахватал наград за непонятно какие бои. Никуда не пристроившись, он непонятно как имел много денег — и понятно куда их тратил. Казалось, всю жизнь его можно было поделить по этим «понятно» и «непонятно». И второе явно перевешивало.       Полежаев очень быстро заморгал и вдруг ладонью прикрыл глаза. Покачав головой, он одновременно сочувственно и назидательно заметил:       — Эх, Пётр Андреевич, еб… ой, извиняюсь, мучают последствия контузии — прям как у вас с глазом вашим.       — Какая контузия?! Ты на передовой был от силы раза два: один раз с донесением, другой раз на носилках — удар хватил. Когда тебя контузить-то успело?! — возмутился Кольцов. Разведчик не терпел Сашку во время войны, не терпел и ныне — каждое его слово возбуждало в Михаиле громогласную злость. И он, поймав себя на не очень хорошем сравнении, шепнул Павленко: — Меня, видимо, вчера Ставский, когда орал, слюной ядовитой забрызгал, всё уже, как он начинаю разговаривать.       Пётр Андреевич промолчал. Он глядел куда-то в сторону, стараясь не смотреть ни на Кольцова, ни на Полежаева. Слишком, слишком много нежданных и жданных знакомств. И ведь никто не мог сказать, сколько ещё их будет, а ведь это только Москва, только самое начало пути. Привезти пол-России в Йокогаму совсем не входило в планы Тренёва, и вряд ли старый донец, узнав о таком перевыполнении плана своим эмиссаром, придёт в восторг. Но восторг — восторгом, а дела — делами. Сейчас были хороши все средства, даже воинствующая могучая кучка взбалмошных соотечественников.       Когда молчать стало уже просто неприлично, Павленко прищурил свой контуженный глаз и спросил:       — А ты, Александр Иваныч, чего при параде?       — А так дают… денег — больше, девки — чаще, — философски заключил Полежаев, оттянув полы своего кителя и посмотрев на свои медали так, будто в первый раз их на себе видел.       Кольцов прикрыл глаза — терпеть Сашку как конкурента в количестве любовных похождений он тоже не хотел. Было, правда, между ними значимое отличие: Михаилу Ефимовичу и в голову не пришло бы искать любви у представителей древнейшей профессии — он знал, что её там просто нет, — а вот Полежаев активно пользовался их услугами и этого даже не скрывал.       — И не спрашивают: откуда медали? С войнушки, вестимо?       — Я вас умоляю! У нас тут один бегает, баб тр… извиняюсь, это, насилует, так его менты до сих пор поймать не могут, — ответил Сашка, махнув рукой.       Павленко улыбнулся.       — Не хотят. Нечего взять с насильника — вот и не хотят. А в твоём случае платёжное средство прямо на груди висит, грех не обналичить. Верно, Миша? — Пётр Андреевич развернулся к Кольцову, который тут же прикрыл рукой свой орден. Очень не хотелось ему, получившему его заслуженно, стоять на одном уровне с награждённым за мифические бои с мифическим врагом Полежаевым. На войне хватало зазнавшегося и тоже перенаграждённого Вирты, который нынче нашёл себе схожее с Сашкой занятие — охаживать всех доступных и не очень барышень, а после получать от них же по морде. Уходя обратно к жене и дочери, он озвездюливался по второму разу — и оставался с носом. Полежаев же отказов не знал, но менее противным для разведчика от этого не становился.       — Нет, Петя, — возразил Михаил Ефимович и вновь подумал, что становится похожим на Ставского — тот тоже, когда в силу ограниченности своего разума не мог привести веских аргументов, начинал дразниться или орать.       Вдруг, как будто по общей договорённости, вся троица зашагала вперёд — к машине, ожидавшей Павленко и Кольцова. Полежаев шёл следом, глядел по сторонам и при виде забредших в эти дворы девушек прикладывал руку к козырьку фуражки. Глупо посмеиваясь, он рассказывал своим внезапным попутчикам о войне, о той самой войне, про которую и Павленко, и Кольцов знали намного больше Сашки. Поэтому они разглядывали деревья, детей на детской площадке, фыркающие автомобили. Павленко даже успел смерить взглядом какую-то молодую пару, решившую своими лобзаниями вдохнуть любовь в его двор. Молодые люди, поймав на себе этот взгляд «очкастого чёрта», тут же поспешили прочь.       Машина, которую вызвал на сегодня Пётр Андреевич, была куда меньше той, что возила его вместе с товарищами вчера. Зачем же вызывать лимузин, когда он явно без надобности? Не поддаваться же моде по любому поводу вызывать себе настоящую карету, а потом судорожно думать, сколько из-за этой кареты после придётся толкаться в автобусе. Павленко, хоть и располагал нужными средствами, всё-таки тратить их попусту не хотел, а перспектива катать свои болезни общественным транспортом, чтобы всех перезаражать к чёртовой матери, не казалась ему радужной (хотя кто-то бы точно сказал, что в силу злобной неясности своей Пётр Андреевич именно этого — за раз ухайдокать как можно больше — и хотел). Водитель, завидев идущих к нему «фрахтователей», поспешил сесть в машину и завести двигатель.       Остановившись у автомобиля, Пётр Андреевич развернулся на каблуках и обратился к Полежаеву:       — Ну что же, вот тут наш совместный променад придётся и прервать. Ждут нас дела неотложные, не выполним — секир-башка. Так что, если, Александр Иваныч, не хочешь, чтобы твою компанию инвалидов пополнили слепой и безногий, — Павленко по очереди ткнул пальцем в себя и в Кольцова, — то ты нас простишь и отпустишь.       — А чего это я безногий? — тихо спросил Михаил Ефимович.       — А потому что для тебя это наиболее щадящий вариант: ты что с ногами, что без ног — крошечный. Весь удар беру на себя: я сам не великан, поэтому глаза мои мне дороже, а без них совсем тяжко будет. Ты же помнишь эту шутку военную, мол, страшнее бомбы — если Павленко очки потеряет. А если Павленко вместо очков сразу зрение потерять решится, то тут, друг мой, будет уже совсем не до шуток. Тут кого-то отпевать придётся.       — Ладно-ладно, мужики, не ругайтесь! Понял я, понял, пошёл я. Пойду… ай, Пётр Андреевич, Миша, дайте хоть напоследок правду сказать: к блядям пойду! Вот как на духу вам говорю! Вот те крест! — крикнул Полежаев и что-то начертил в воздухе. Потом хитро улыбнулся и добавил: — Эт, Миш, ты не обижайся, я просто пока ещё звезду вашу рисовать не научился, но как научусь…       — Ага, бог с тобой, — отозвался Кольцов и махнул рукой. — Удачной прогулки!       — О-о-о-о, не переживай, мон шер, там всё схвачено! Там такая… мадам! Даже самый отбитый бабоненавистник… как там он, мезогин по-важному, да? — так вот, самый этот гин на мадам мою посмотрит — и сразу любожопом сделается, зуб даю! Так что… Ай, мужики, это, просьба тут одна есть, я слышал, Пётр Андреевич, вы сейчас в Японии, да?       Павленко прищурился. Неужели сейчас начнёт напрашиваться на поездку? И откуда он вообще об этом знает, когда дальше борделей его познания в принципе распространяться не должны?       — Это я рассказывал, когда вы с Тренёвым только туда поехали, — вдруг сказал Кольцов и кивнул головой, подтверждая, я, мол, я.       — Что же… тогда — всё верно, мы сейчас почти полноценные японцы.       — Вот. Пётр Андреевич, если вдруг, ну так, случаем, ненароком встретите кого-нибудь из тех, из-за кого я теперича в инвалидах числюсь, вы привет ему от меня передайте. И от всех солдат, которые их этой… бессмертной армии таких пиздюлей отвесили, что… Ну, Пётр Андреевич, в общем — передайте! Только не забудьте! Сам-то я вряд ли туда попаду, а раз вы уж там, то грех вас не поэксплуатировать.       — Добро. Берём.       Уходя, Полежаев крикнул на всю улицу: «Летите, грусти и печали, к ебени матери в пизду!» — то самое «заклинание», которое хотел произнести ещё там, во дворе. Прохожие тут же прибавили ходу, решив на всякий случай не сталкиваться с этим «лётчиком», а сам Сашка, заложив руки за спину, с умным видом зашагал обратно во дворы.       — Михаил Ефимович, ты так всю Москву к нам в Японию перегонишь. Ты же знаешь, кого именно наш ЦК… командирует в Йокогаму. Зачем же звать всех? Не думаешь же ты, что с такими вот… любожопами мы с мафией сладим быстрее, чем с проверенными, надёжными и ответственными людьми? — спросил Павленко, открыв дверь машины.       — Пётр Андреевич, я хочу тебе напомнить, что я сам в планы не входил. Моя роль была — тебе людей собирать, а теперь вот и я сам еду. Да и вообще… разыграли спектакль: ты же знаешь прекрасно, что Фурманов не поедет, а Серафимович поедет однозначно. — Кольцов глянул по сторонам и тихо продолжил: — То, что ты член нашего ЦК, мне кажется, не догадывается только совсем безмозглый. Это на Ставского ещё сложно подумать, а ты, Пётр Андреевич, сам по себе на эту роль напрашиваешься. Так почему вы всем прямо-то не объявили, скрываетесь, зазываете всех от имени ЦК. Даже вчера с тем же Ставским говорили о нём, как будто он там не состоит. Сказали бы прямо — и пусть каждый, кто нужен, сам бы до вас добирался. Ладно ещё Пальм Датт, ему помочь надо с его этими разработками, но остальные. Зачем так активно прятаться?       — И это меня спрашивает разведчик! Какой кошмар, куда катятся наши Штирлицы, — раздосадованно произнёс Павленко и уселся в салон машины. Кольцов, поняв, что при водителе Пётр Андреевич вряд ли будет обсуждать эту тему, полез следом и поспешил заговорить о чём-то другом:       — А как думаешь, чего вообще Полежаев тут делал? Случайно оказался?       — И вновь меня о таком спрашивает разведчик! Миша, ты же должен знать, что случайных встреч не бывает. Вот так вот пересёкся якобы случайно с человеком — а тебе через несколько дней за это пуля в лоб прилетела.       — Ну это, Пётр Андреевич, по твоей части. Не боишься, что в Японии так и будет?       — Ты про мой вчерашний рассказ, да?       — Именно. Лет-то порядочно прошло. Я ж говорил, девочки, о которых ты рассказывал, явно выросли, мстить начнут. Не расскажешь подробности, а? Ну чувствую же я, что ты с кем-то из них пересёкся.       — Что ж вам всем так интересно моё прошлое? Вы знаете меня настоящего, будете знать меня будущего, так зачем же вам я прошлый? Я прошлый — это лысый и в пиджаке, который больше меня был. Всё. Больше ничего интересного.       При этих словах Павленко улыбнулся так, что стало предельно понятно: он и сам не верит ни одному своему слову.       Машина тронулась с места.

***

      Неумолимый людской поток всё-таки вынес Хигучи прямо к штабу мафии. В вестибюле опять образовались непонятные люди — и девушка на секунду подумала: быть может, не поздно ещё уйти? Не видели ж они её, значит, вопросов задавать не будут. А вот сами как скроются с глаз — тогда и заходить можно. Однако ждущие в кабинете бумаги таких манёвров не терпели, поэтому, в очередной раз подумав о том, какие же их новые союзники нехорошие люди, Ичиё пошла вперёд. Она искренне надеялась, что и дальше никто не обратит на неё внимания, однако русский переводчик, прежде разглядывавший свои чётки, вдруг подозвал её к себе.       — И снова здравствуйте, — пробасил Луговской и приложил руку к берету.       — Доброе утро, — нехотя ответила Ичиё, подозревая, что где-то за углом подстерегает очередная неловкая ситуация, которая может запросто развиться в новое выяснение отношений.       Но вместо неловкой ситуации рядом оказался мужчина в матросской бескозырке, который смерил девушку взглядом и тихо спросил у Луговского:       — А это кто?       Переводчик ничего отвечать не стал. Вместо этого он взял Ичиё под руку и подвёл к двум другим людям, которых прежде тут никто не видел. Они держали в руках какие-то допотопные винтовки, были одеты в потёртые гимнастёрки, а на головы украсили бесформенными картузами, выполнявшими роль своей более серьёзной и важной сестры — фуражки. Один из этих недо-вояк заметно превосходил другого по росту, он чему-то беспричинно улыбался, однако улыбка эта была совсем не доброй, скорее, лукавой и надменной. К груди его была приколота красная розетка, к которой он периодически прикасался. Товарищ его, низкий и толстенький, смотрел в пол и хранил на лице выражение высшей отрешённости от происходящего. Правда, пару раз, — а Хигучи смотрела на его лицо лишь несколько секунд, — мужчина хмурился, мотал головой и фыркал. Поглядев на это удручающее зрелище, девушка вдруг подумала, что кого-то эти двое ей точно напоминают. Правда, прикинуть варианты не успела — вновь заговорил Луговской:       — Позвольте вам представить, это наша… элита. Сам не верю, но… Это господин Паэгле, а это господин Лацис.       Ни слова не понимавшие по-японски мужчины даже и не поняли, что их сейчас назвали таким обидным для них словом — «господин». Если бы поняли — пристрелили переводчика на месте.       — А это их командир, военный моряк господин Мальков. — Луговской указал на мужчину в бескозырке, продолжавшего стоять с недовольным выражением лица.       — Поня-я-ятно, — ответила Хигучи и сделала вид, что смотрит на часы, те самые, которые никогда на руке не носила, но в которых видела сейчас единственное средство спасения от этой странной компании. — Простите, у меня много работы, я пойду…       — Что вы там бормочете! — вдруг вскрикнул Мальков и, хлопнув кулаком по ладони, приказал своим «солдатам». — Ну-ка, объясните популярно, кто вы!       В один миг произошло что-то непонятное. Прежде занятые созерцанием пола и улыбками, мужчины одновременно топнули ногами, ударили прикладами своих винтовок об пол, взяли их на плечо и, венчая поднятый шум, крикнули:       — Латышские стрелки!       Ичиё вздрогнула и отшатнулась. Уж точно она не могла подумать, что эти двое решат тут строевые приёмы показывать. А латыши, довольные произведённым эффектом, заулыбались уже вдвоём (правда, улыбку на лице Лациса можно было распознать только по приподнятым уголкам губ). Поняв, что теперь точно нужно уносить ноги от этих стрелков, — вдруг они решат ещё стрельбу по мишеням отработать или, чего доброго, начнут гранаты метать, — Хигучи постепенно стала отходить назад. Чтобы соответствовать приподнятому настроению латышей, девушка тоже улыбнулась, но вдруг все эти напускные эмоции разбил крик:       — Етить вашу мать, вы чего там орёте?!       В следующую секунду в вестибюле образовался взбешённый Всеволод Иванов, первым делом кинувший в голову Паэгле пустой бумажный стаканчик от кофе. Содержимое же его растеклось коричневым пятном по белой рубашке Всеволода. На нём уже не было привычного пиджачка, его заменила какая-то бежевая курточка. На руки Иванова были надеты рабочие перчатки. Словом, готовившийся к каким-то садовым работам Всеволод зачем-то принарядился в чистенькую белую рубашечку, за что и поплатился.       «Опять он», — обречённо подумала Ичиё. Ещё со вчерашнего дня она почему-то уверила себя: получать нагоняи от Акутагавы в сто раз легче и даже приятнее, нежели слушать вопли этого бесящегося по любому поводу русского. Правда, почему-то раз за разом этим поводом становилась только она, Хигучи, и то ли в неё кто-то вживил магнит, притягивавший подобных людей, то ли сам Иванов обладает даром появляться в ненужном месте и в ненужное время. Разбираться в этом не очень хотелось, поэтому, пока Всеволод орал на латышей, девушка тихонько встала за спину высоченного Луговского, надеясь, что вот тут-то её никто не заметит — и можно будет спокойно подняться наверх. Но любой план, когда рядом оказывался кто-то из этой русской компашки, заранее обрекался на провал. Так и сейчас. Стоило только Ичиё собраться вовсе покинуть богатый на события вестибюль, как тут же рядом образовались её вчерашние знакомые — Кириллов и Герасимов, державшие в руках контейнеры для рассады. Кириллов сменил свой пиджак на такой же, как у его друга, непонятный мундир, а на голову нахлобучил гигантских размеров кепку, козырёк которой скрывал его глаза. «Вот кого мне напомнили эти двое!» — наконец догадалась Ичиё и быстренько перевела взгляд на латышей, подвергшихся массированной всеволодоатаке.       — Похожи. Точно. Очень похожи! — прошептала девушка и для убедительности даже подняла вверх указательный палец. Правда, поймав на себе взгляд недоумевающего Герасимова, который не хотел, как его товарищ, глядеть на рассаду, а потому глядел по сторонам, — Ичиё палец тут же опустила.       — Павел Дмитриевич, ну что вы тут делаете?! Берите своих красных стрелков — и дуйте давайте в исполком, вас там уже заждались! Владим Саныч, а вы, ну вы-то знали же, что этих сразу надо тащить туда, ну что ж вы тут стоите?! Да ладно б стояли, нет, парад какой-то устроили! Пара калек — а туда же! Кому хоть отчитывались, а?! Кто тут такой заинтересованный?! — орал Всеволод.       — Не можем знать имени… — начал Лацис.       — …но какая-то блондинка, — закончил, расплывшись в улыбке, Паэгле, привстал на носочки и посмотрел куда-то вдаль. — Похоже, ушла.       Хотел было Герасимов сказать своему латышскому коллеге, чтобы не мучил свой акцент и не тратился на лишние слова, так как никто никуда не уходил, начал он было тыкать пальцем за спину переводчика, но, увидев сжатый кулак Ичиё, явно ему грозивший чем-то нехорошим, промолчал, опустил руку и пожал плечами, дав девушке спокойно отойти от Луговского и шмыгнуть в коридор. Стыдно было самой себе признаться, но ей уже даже интересно стало: чем же закончится очередная баталия на сей раз. Прежде помянутые часы в голову больше не лезли.       — Понятно. Удивился б я, если кто-то другой был. А так… Встречу эту… шмару белобрысую — языком мне рубашку стирать будет. Задолбала. Терпеть их всех приходится. Хрен поговоришь, а терпишь всё равно. Хоть один плюс — можно матом крыть, не поймут же ничего.       — Сева, а это у тебя что такое вообще? — спросил Луговской, указывая на контейнеры в руках Кириллова и Герасимова.       — А это доказательство того что этим двум дебилам ничего поручить нельзя! — вновь завопил Всеволод. — Я тут сегодня сидеть не хотел, вижу я, как Бахметьева нашего эти япошки маринуют, не надо мне так, спасибо! Вот. Не хотел — и этих попросил, чтобы дело какое-то нашли, ну, чтоб можно было на законных основаниях отсюда свалить. И что вы думаете, Владим Саныч? Они с кем-то там договорились, что мы розы в каком-то саду сажать будем! Розочки, блин! Кому они вообще триста лет упёрлись, розы-то эти?! Уже и Тренёв знает, вон, звонил, сказал, чтобы побольше сажали, попышнее, чтобы все видели, какие мы щедрые люди. Вот и иду теперь… на субботник. Так нет же, мне и уйти спокойно не дают! Нет, серьёзно, вернусь — убью эту гадину, грех на душу возьму, но убью, по барабану вообще!       — Правильно, Сева, правильно! Мужик! — поддержал товарища Мальков.       — Ладно, ладно, ты, Сева, со своими садоводами иди, а мы пойдём в исполком. Думаю, товарищ Бахметьев нас там уже заждался, — сказал Луговской и, махнув рукой, позвал за собой стрелков и их командира.       Как только все разбрелись — одни в исполком, а другие на улицу — Хигучи облегчённо выдохнула. Сейчас можно. Правда, день уже с самого утра обещал быть весёлым. Не знала она ещё, что вместе с русскими, — а теперь уже с русскими и их друзьями-латышами, — по-другому просто нельзя. Это понимание только-только готовилось к своему появлению, а пока девушке ещё предстояло знакомство со всеми закидонами нынешних союзников. На всё было нужно время.       Время, которого у самой Хигучи уже не было. Как-то подзабыв про то, что сегодня вместо машины транспортным средством выступали её собственные ноги, Ичиё заметно припозднилась и даже этого не заметила. И, быть может, приди она раньше, реализовались бы её планы спокойно выпить чаю и тихо поработать, но теперь, когда она вдруг поняла, что время начало работать против неё, планы вновь рухнули. Благо, хотя бы в этом не были виноваты русские…       — Ой! А-а-а, опоздала! Господин Акутагава, я иду! — крикнула куда-то в пустоту Ичиё и рванула с места на всех парах.