Запомнившиеся дни

      Залетев в кабинет, Хигучи с удивлением обнаружила, что в нём никого нет. Значит, боязнь опоздать и примеренные по пути сюда яркие, звучные эпитеты, какими её могли бы наградить, могли теперь развеяться с такой же скоростью, с какой появились. Переведя дух, девушка прошла внутрь, закрыла дверь, повесила пальто на примостившуюся в углу одинокую вешалку и уселась за свой стол. Без бумаг, сданных в архив и унесённых домой, — тех самых, из-за которых вчера кое-кто разыграл спектакль под красивым названием «Иванов в стакане», — он казался куда меньше и куда незначительнее. Как раз для помощницы, чтобы кто-то случайно не подумал, что она тут чем-то заправляет.       Впрочем, случайные «кто-то» здесь не ходят, а неслучайные и так всё прекрасно знают. У них, наверное, и мысли не возникнет, что она, лишний элемент в вертикали страха-уважения «Чёрных ящериц» к Акутагаве, может на самом деле принимать важные решения. Вернее, конечно, такая мысль могла возникнуть, а решение могло быть принято, вот только результат этого решения далеко не всегда оказывался тем, на который рассчитывали. Даже самая яркая победа в пресловутой долгосрочной перспективе могла оказаться самым разгромным поражением. Не потому ли в последнее время девушке не поручали никаких важных заданий? Что уж там, даже неважные она умудрялась завалить. Именно такой — похоронный — марш играло на своих барабанах то самое осознание бесполезности, которое преследовало Ичиё вчера и которое вдруг решило напомнить о себе сегодня. Успехи и удачи вновь были выкинуты за борт.       Во всех этих перипетиях сломанная машина казалась далеко не самым страшным происшествием. За машину нужно было лишь заплатить, а с деньгами у Хигучи, слава богу, проблем пока не было — благо, мафия расщедривалась на щедрые выплаты, хотя, думала девушка, если русские знакомцы продолжат так активно жаловаться, и с этим счастьем придётся распрощаться. А вот вылетевшая на ночь история с фотографией теперь, после прогулки с просмотром новостей, влетела обратно — и теперь крутилась-вертелась в голове Ичиё. Все мысли, правда, сводились только к одному — рассказать о том, как именно этот Суфи был связан с её отцом, может только максимально похожий на Суфи человек, которого сейчас — как всегда, в самый нужный момент — не было.       — Может, это просто совпадение? — думала девушка, уперев ладонь в подбородок. — Даже если и работал. Ну что тут такого? У меня же тоже подруга… Или нет? А если это вообще не он? Просто похож. Бывает же такое. Хотя… — То, чем Ичиё вчера потушила пыл сестры, теперь сдавало позиции. — Нет, наверное, он. А если он, значит, что-то может знать.       Глупость интриги. Он знал. Знали другие. Не знала ничего лишь она. А спросить не у кого. Хотя все всё знают. Чёрная пелена молчания сгущалась и сгущалась — всю жизнь. С удвоенной силой в сознание девушки билась мысль, всплывшая вчера, — мать, ездившая на похороны, не говорила о произошедшем ни слова. Но ведь её мог принимать тот самый Суфи, ведь именно он мог сказать ей что-то такое, отчего у неё самой желание говорить о муже было отбито на всю жизнь. Стоило сёстрам хоть словом обмолвиться об отце, как мать тут же переводила тему. А один раз строго-настрого запретила Ичиё подбивать сестру на подобные разговоры, хотя прекрасно понимала, что Кунико и без старшей сестры прекрасно может сама себя подбить на что угодно.       Воспоминания о прошлом, к сожалению, никак не могли ответить на вопрос в настоящем. Ужасно глупый, быть может, даже незначительный, но уж очень остро стоявший. Для других — подумаешь, что такого, увидела фотографию! Ну так поищи, почитай, погляди вокруг, что-то да найдёшь! Но сама Ичиё долго думала, пока наконец не запустила компьютер, не зашла в интернет и не вбила в поиске это странное имя — Суфи. После кучи непонятных страниц, где с фотографий на девушку глядели непонятные люди, попалась одна такая, на которую не зайти Хигучи просто не смогла. Это была чья-то новостная корреспонденция и видео десятилетней давности — по поводу приезда Эренбурга, которого нужно было не то любить, не то ненавидеть, и состоявшегося около российского торгпредства митинга в защиту мира. Запустив видео, девушка с нескрываемым неинтересом прослушала речь торгпреда и чуть не подскочила на месте, когда объявили, что следующим будет выступать его заместитель Суфи. За очень низенькую трибуну, которая больше смахивала на столик, встал лысый мужчина в очках.       — …Вечный мир — миру! — сказал он, закончив свою речь, и отошёл от трибуны — под аплодисменты.       Ичиё и сейчас никак не заинтересовали мирные дела мира. Она была занята лишь одним — она вслушивалась в голос оратора. Странный, не шибко для неё приятный, но — тот самый! Тот самый, что ей доводилось слышать! Тот самый, что — вместе с дёргающимся глазом и непонятной улыбкой — являлся самой сутью этого русского! Теперь уже не оставалось никаких сомнений: Павленко и Суфи — один и тот же человек, только, если так можно было сказать, растянутый во времени.       Но было ли легче от этого? — Нисколечко. Даже наоборот. Блаженное неведение оставляло ещё какие-то шансы, но чего же ждать от доказанной истины? Она утверждалась в сознании. И тянула за собой мысль: понятно, почему мама молчит. О таком человеке даже взрослый будет говорить с опаской, а дети… Впрочем, а о каком это — о «таком»? Ичиё потёрла пальцем подбородок и прищурила глаз, поймав себя на мысли, что об одном из русских «друзей» она знает только то, как его зовут, то, как он выглядит и говорит, то, что у него есть почтовый адрес, который он использует для рассылки спама в виде самого себя, то, что раньше он как-то был связан с её отцом — и всё, больше ничего. Казалось бы, такой набор фактов не говорит решительно ни о чём. Понятно, что Суфи-Павленко («И как теперь его звать?») не красавец, понятно, что он странный, но ведь и вокруг Хигучи Аполлонов Бельведерских не ходит, как и людей — открытых книг. Если только она сама. Жившая набело, ничего ни от кого не прятавшая и абсолютно не умевшая — даже в случае крайней необходимости, хотя таких случаев жизнь подбрасывала немало — изменять себе и своим чувствам, разыгрывать представления на сто пятьдесят ролей и успешно отыгрывать каждую. Она не могла отыграть даже две. Только одну. Может, именно поэтому в организации, где скрытностью веет даже от полотёров, она считалась лишней? Может, поэтому показушная жестокость на деле ничего не стоила — и после некоторых миссий чувства вырывались наружу через слёзы в подушку? И уже однозначно, без вопросов: именно это постоянно толкало девушку на своеволие, именно это могло родить уже не показушную, а настоящую жестокость, когда того требовало всё её естество. Правда, это как будто не замечалось, а вот просчёты регулярно лезли кому-нибудь в глаза — и напоминать Ичиё о них у особо дотошных коллег стало уже привычкой. Видеть храбрую, пусть и несколько сумасбродную девушку не хотели, — если, конечно, эту храбрость нельзя было поставить ей в вину, — а вот забитую собственным начальством и подчинёнными помощницу — пожалуйста, любуйтесь на здоровье. Так уж вышло, что одну роль в разных актах приходилось отыгрывать по-разному.       И в случае с русскими, отыгрывать — значило — как можно больше узнать о их лидерах. Пока других вариантов не было. Если только ежедневно цапаться с орущим Ивановым. Но нервы — дороже, а их, как было видно из всей сути русских «друзей», потребуется немало.       Хигучи могла ещё долго просидеть над размышлениями о смысле собственного бытия, если бы её начальник всё же не зашёл в кабинет. Правда, зашёл он в тот самый момент, когда Ичиё решила снять натирающую ногу туфлю и нагнулась, залезла под стол. Пока помощница кряхтела, — видимо, слишком неудобной оказалась обувь, — Акутагава успел заглянуть в её компьютер. Особого интереса у него не было, но ему доводилось слышать, что Хигучи периодически бездельничает — не при нём, конечно! попробовала бы она! — и даже играет в какие-то игры на этом самом компьютере, а потому хотелось проверить, правда ли это. Слухи в мафии плодились со скоростью света — сотрудники, не отягощённые мыслями о своей организации как о семье, без зазрения совести рассказывали друг про друга такие вещи, что были достойны фантастического романа. Но никаких игр на компьютере Ичиё не было, вместо них — новости, забава взрослых, любовью к которой девушка прежде никогда не отличалась. Молодой человек разглядел название публикации и поставленное на паузу видео с замершим в непонятной позе человеком — и тотчас Хигучи, разобравшись с туфлей (разобравшись — означало: сняв и отодвинув, чтобы не натирала дальше), вынырнула из-под стола со счастливой улыбкой на лице — радость освобождения от колодок, которые, впрочем, девушка сама же зачем-то и надела, давала о себе знать. Но в следующую же секунду поспешила исчезнуть, приняв участь безвестности.       — Господин Акутагава! — воскликнула — как на параде при приветствии — девушка и вскочила. Ещё бы чуть-чуть — и, наверное, отдала бы честь, благо, помнила, что в их организации такое не практикуют.       Молодой человек никак не отреагировал на столь эмоциональное приветствие. Но вопрос: а к чему это? — всё же закрался. Даже когда Хигучи набивалась на прогулку с ним, пыталась зазвать его куда-нибудь с собой и делала ещё много каких глупостей, заканчивавшихся всегда примерно одинаково, — она так не кричала. Захлёбывалась от восторга, который должен был быть — по её мнению — и которого не было — на самом деле, — но не кричала. Рюноскэ прикинул, хотя вновь безо всякого интереса, что на крик Ичиё сорвалась вчера, когда от него же и получила за тот инцидент с русскими, и вот опять. Как только началась эта приторная «дружба», так его помощница стала тянуть к себе ещё больше неприятностей. И ходит теперь сама не своя.       Разве? Очень сама и очень своя, просто — с другого ракурса, который никогда не открывался смотрящим прежде. А если и открывался, то смотреть с него на Ичиё никто не хотел.       Какие сложности! — Какие глупости!       — Не знал, что ты увлекаешься этим, — сказал Акутагава и кивнул в сторону компьютера. — Давно?       — Я… Нет… Я… Г-господин Акутагава, простите, я опоздала и… — затараторила Ичиё, но тут же была прервана:       — Не переводи тему.       — Вам… вам интересно, почему я это смотрю?       — Нисколько, — равнодушно возразил Рюноскэ и уселся в кресло. Хигучи повернулась к нему и вышла из-за стола. Молодой человек тут же обратил внимание на её голую ногу и прикрыл глаза. Ей нравится, что ли, выставлять себя дурой? Если так, то игры, в которые Ичиё якобы играет, вполне могут оказаться не «якобы», а «на самом деле». Никто же не мешает ей трескать пирожные, когда она не успевает поесть дома, что тоже — глупость. Кому какое дело, что этой глупостью холодный и отстранённый начальник и сам пару раз угощался? Кто посмеет говорить об этом?       — О-о-о-ой! Извините-е-е! — протянула Ичиё и вновь полезла под стол. Доставать туфлю. Вернув её на ногу, она продолжила: — Понимаете, мне… мне это нужно, чтобы… чтобы найти информацию… об отце.       То кричит, то заикается — двойственность натуры.       Акутагава смутно знал историю с отцом своей помощницы. Во-первых, потому, что она сама об этой истории не особо распространялась, во-вторых, потому, что он сам не был настолько заинтересован в выяснении подноготной Ичиё, чтобы лезть к ней с расспросами. Если копание в биографии кому и нужно, так только руководству, это оно должно знать всё обо всех своих сотрудниках. А ему хватало того, что сама девушка периодически о себе рассказывала. Не рассказывала бы — он бы, наверное, и не спросил даже. И хотя Гин, когда оставалась с братом наедине и не казалась жуткой убийцей, пыталась объяснить ему, что нужно чуть больше интересоваться жизнью той, что ему самому не раз спасала жизнь (и столько же раз, впрочем, подставляла под удар), — молодой человек всё отклонял, точно зная: у его сестры с Хигучи свои отношения — женской солидарности, доверять которой было делом крайне опасным.       Но всё же: как новости про непонятно кого помогут в её проблеме?       — Находится?       — Ну… думаю… честно говоря — пока нет, — призналась девушка и опустила голову. А потом добавила, украдкой посматривая на свой компьютер: — Мне бы ещё чуть-чуть времени…       Что же Ичиё собралась искать дальше? Казалось бы, всё, одно-единственное видео уже говорит о многом — если многим можно считать определённого человека. Но в голову девушки, сдвинув со сцены барабаны собственной бесполезности, пробилась и прочно там засела мысль: может быть, есть ещё что-то? Такое, от чего не отвертишься. Глупость? — Глупость, но глупость ради семьи, а значит — оправданная.       Акутагава снова прикрыл глаза. Если так прикинуть, новых бумаг помешанные на них бюрократы из верхов пока не спустили, а со старыми его помощница уже разобралась. Выходило так, что работы никакой не было, и спешка, боязнь опоздать, все эти атрибуты ощущения рабочих завалов, — всё было лишним. (Сказал бы кто-нибудь об этом Ичиё, когда она неслась в кабинет!) А раз работы нет, значит, можно дать девушке время на собственные поиски-расследование.       Тем более — ему, Акутагаве, ведь всё равно. Или нет?..       — Делай что хочешь, — сказал Рюноскэ и махнул рукой. — Только не играй…       — Откуда вы… Ой! С-спасибо, господин Акутагава!       Хигучи почтительно поклонилась и вернулась к своему месту, сама не веря в то, что её строгий начальник позволяет такие привольности, хотя обычно — может завалить заданиями даже лучше, чем местные архивариусы, готовые доводить девушку до исступления за неправильную подшивку документов или ошибку в отчётах.       Что он сделал? — Очень просто: разрешил бесполезной помощнице заняться бесполезным делом. Минус на минус, как известно, даёт плюс.

***

      Когда латышские стрелки вместе с комендантом Мальковым уехали, их соотечественнице, работавшей в конторе на должности «принеси-подай», боявшейся, как и все прочие девушки, вездесущего и всевидящего «товарища Правленко», готовой вместе с этими же девушками на затяжную войну с вседостающим Павлом Дмитриевичем и научившейся отвечать отказом на уже шутливые, а не серьёзные, предложения Вересаева прибегнуть к помощи опиума, — было ужасно скучно. Все, кто хоть как-то разбавлял застойный быт конторы, были сейчас вне этой конторы, старик Тренёв радости приносил мало, ведь сегодня не надел свой смешной галстук, а заступивший на дежурство в медкабинете ветеринар, с помещённой в банку конской почкой, на которую он очень странно поглядывал, не приносил её вовсе. Медсестра Оля со своей подружкой Юкико, изъяснявшейся на ломанном русском языке, что делили комнату напополам, очевидно, ещё спали, потому что начальник первой пока не пришёл, а подчиняться какому-то ветеринару, обнимавшемуся с внутренностями коня, она ни капельки не хотела; вторая работала такой же «принеси-подай» — и, раз её не было видно в бегах по важным секретарским делам, значит, к этим делам она просто-напросто не приступила. Дисциплина в конторе была крайне своеобразной — все знали, что надо слушать двух конкретных людей (причём — это правило было негласным — второго конкретного человека, маленького, в очках, с дёргающимся глазом и выкручивающимися лесенкой руками, надо слушать в сто раз внимательнее, нежели первого, высокого и усатого), но между собой договориться никак не могли. А одни только конкретные люди, к сожалению, не всегда могли нарезать круги по своему зданию, ежесекундно заглядывая в каждый кабинет и налаживая там работу. Вернее, один из одних только конкретных людей мог делать это хоть каждый день, но, чтобы спасти нервы своих сотрудников, второй — усатый — конкретный человек просил его подобными забегами не заниматься, ему и так хватало слоняющегося без дела Малькова, ругаться с которым стало священным долгом конторщиков.       Велта — та самая скучавшая девушка, в белой рубашке, клетчатой юбке и казавшемся лишним зелёном берете, умостившемся на пышной шевелюре, тщательно завитой и выкрашенной в такой же зелёный цвет, — стучала по столешнице, вспоминая, что именно этим, когда надо отогнать тоску, занимается Тренёв. Правда, выходило наоборот — эта самая тоска только набирала обороты. Что начальнику полезно — то подчинённому вредно. Так и в этот раз. На экране компьютера, выделенного девушке специально для работы, застыл — поставленный на паузу — кадр какого-то фильма, который уж точно работой не был. Даже его смотреть настроения не было. А кислая мина ветеринара, заглянувшего в кабинет и попросившего скрепок, зачем-то ему срочно нужных, и не менее кислая улыбка во всю обойму кривых и острых зубов — окончательно всякий настрой убили. Лучше уж расползтись лужей по полу, чтобы никого не видеть и чтобы никто не видел. А если и увидел бы кто, так обошёл бы стороной, не решившись мочить ноги.       Но, как это всегда бывает, в тот самый момент, когда уже всё кажется беспросветным мраком, пробивается к глазам, слепит их, пусть сам он и тусклый-тусклый, солнечный луч. В дверь кабинета постучали — и Велта была готова кинуть в стучавшего лежавший рядом с ней дырокол, подумав, что это снова ломится ветеринар (никого более противного на данный момент она просто не могла представить). Но, как только дверь распахнулась, девушка тотчас обмякла и убрала руку от будущего оружия преступления, спустив её вниз и ухватившись за край юбки. На пороге стоял высокий молодой человек с зачёсанными назад светлыми волосами, который тотчас пробежался глазами по всему кабинету и, видимо, не обнаружив того, за чем захотел, удручённо вздохнул.       — Привет, Велта. Ты Олю не видела?       Юлюс Янонис был тем, кто с радостью променял работу в литовском посольстве на тренёвскую контору. Придя сюда, он толком не понимал: чем вообще люди тут занимаются? — но уже через пару дней так активно включился в рабочий процесс, что оторвать его было практически невозможно. Так и сейчас, когда все конторщики готовились к каким-то важным переменам, вызванным договорённостями с мафией, во всю полноту которых, естественно, простых секретарей посвящать никто не собирался, — юноша буквально кипел, стараясь быть максимально полезным. Ощущение себя на своём месте — вот чего не хватало ему в посольстве, где приходилось ежедневно выслушивать сетования нудного и вечно хмурого посла — господина Балтрушайтиса и не заниматься ничем, что было хоть на йоту важнее перекладывания бумажек. Тут, в конторе, руководители тоже были весьма своеобразными, но представляли собой интересное явление — и не заваливали молодого человека бумажной работой, доверив ему замещать начальника всех этих секретарш и счетоводов, который, как истинный руководитель, не опаздывал, а задерживался — и задерживался так, что мог приходить уже под вечер. И пока Наумыч, — выговаривать «Владимир Наумович Билль-Белоцерковский» не каждый отваживался, — отсутствовал, занимаясь какими-то своими делами, прощаемыми ему фактом личного и долгого знакомства с Тренёвым, Юлюс брал его роль на себя и периодически прохаживался по кабинетам подчинённых, но, верный странной системе дисциплины и своему возрасту, вёл себя с ними далеко не как начальник. Привело это к тому, что почти все конторщицы — на зависть другим — поочерёдно повлюблялись в юношу и рисовались перед ним. А уже это привело самого Янониса в кабинет главного блюстителя целомудрия и хранителя правил поведения, который, блестя стёклами очков и выкручивая руки лесенкой, объяснял, как сильно может упасть производительность, если девушки вместо работы будут заниматься амурными делами. После этого разговора Юлюс с ходу начал давать от ворот поворот всем липнущим к нему девушкам — и зарёкся, что сделает всё, лишь бы вновь не оказаться в том злополучном кабинете, где «товарищ Правленко» вершит людские судьбы.       Именно поэтому Велта сразу поникла: уж слишком часто в последнее время Янонис интересовался Кожуховой, что в голове девушки вело к вполне однозначным выводам. Подтверждений, кроме этого интереса, естественно, никаких у неё не было, но нужны ли они, когда есть могучая сила — домысливать?       — Не видела, — раздосадованно сказала девушка. Но вдруг её лицо озарила улыбка, по которой толком и не понять было, что сейчас подсказали ей бегающие в голове мысли. Почти как у Павленко, но только почти. Юлюс вопросительно посмотрел на Велту, и только тогда она произнесла: — Слушай, а зачем она тебе? Пойдём ко мне, наверх, м? У меня трубочки с кремом есть, вкусные. Я вчера…       — Велта, нет, меня потом за твои трубочки кое-кто сам в трубочку закатает и зажарит, спасибо, — отмахнулся молодой человек.       Девичье лицо тотчас потемнело. Улыбки как не бывало. Велта отвернулась и уставилась в экран. Интересны, однако, эти застывшие на экране две палочки паузы. По крайней мере, сейчас. Янонис покачал головой, наблюдая за демонстративной обидой секретарши, и ещё раз спросил:       — Значит, не видела, да?       — Не видела… — тихо отозвалась Велта и ещё сильнее схватилась за полы своей юбки.       Когда Юлюс, пожав плечами, девушка удручённо выдохнула. Спасли её заветные палочки паузы, да только недолго длилось то спасение. Стоило только посмотреть туда, где только что стоял молодой человек, как тут же в Велте пробуждалась её старая странность, пробуждалась — и растекалась по всему телу, ударяя, конечно, прежде всего в голову: в такие минуты, когда приходилось слышать отказ от человека, который ей был хоть чем-нибудь интересен, а таковых находилось немало, секретарше казалось, что стоит она совсем обнажённая, беззащитная, и хлещут её со всех сторон, хлещут нещадно, ни с чем не считаясь. За время работы в конторе Велта поняла, что страх таких отказов, а вернее, того, что за ними следовало, ушёл у неё на второй план, на первый же вышел страх попасть в один конкретный кабинет к одному конкретному человеку (в самом начале своей «службы» она действительно боялась именно кабинета, толком не зная его владельца, но вот когда этот страх ещё и реализовался на практике, когда потом весь отдел трясло, хотя все отчётливо понимали, что ни одного грубого слова в их адрес сказано не было, когда стало тошно от осознания того, что один человек может чем-то таким непонятным задавить целую компанию, — тогда этот страх обрёл не только материальную форму, но и получил фамилию-имя, став конкретным человеком), — но желания мысленно обнажаться ради ударов всё равно не было. Тем более сейчас, когда человек-страх катается по России, а на его месте никого нет, — не ветеринара же с конской почкой бояться, он всего лишь странный, а странных в конторе пруд пруди, — то старый страх, выходит, вновь главенствовал.       Потому-то девушка и взвыла. Громко. Протяжно. Так, что, наверное, даже Тренёв, заседавший несколькими этажами выше, услышал — и сидел теперь в недоумении, привычно поглаживая усы. Для порядка необходимо было ещё и разреветься, но всё, что у Велты получилось выцедить натужным сжиманием век, — пара слезинок. Нет, из такого лужа точно не получится. Придётся оставаться на посту. Ничего не знать о замыслах начальства, улыбаться одним и дрожать от вида других, не понимать, почему Янонису проводить время с ней мешает Павленко, которого пока даже нет, а вот проводить это же самое время с Олей — не мешает никто, запираться на все засовы в своей комнатушке, зная, что теперь их контора официально друг мафии, а утром выходить на работу и начинать всё сначала. Зная, что так живут и работают почти все здесь, Велта всё равно считала самой обиженной себя. Просто потому, что в такие моменты, в моменты нападения со всех фронтов чёрной грусти, ей было абсолютно наплевать на всех, и вместо добренькой девчушки в кресле оказывалась какая-то застывшая в унынии скала.       И если бы прямо сейчас в её кабинет заглянула Оля — с растрёпанной шевелюрой, видимо, только недавно проснулась, но уже куда-то побежала, — которая, улыбнувшись, призналась бы, что слышала велтину пародию на волка, секретарша не обратила бы на неё никакого внимания. Будто бы не из-за неё и был этот вой. Но — в общем — ничего страшного. Всё равно там, наверху, в комнате — много припрятанных сладостей, а они надёжно спасают и от тягостных мыслей, и от подруг-разлучниц (ведь именно так и будет думать об Оле Велта, когда отойдёт!), и от злых начальников.

***

      Просыпаться, когда кровать буквально притягивает тебя к себе, — невероятно трудно. Вот уж где нужна сила воли! Вот где необходимо напряжение, мобилизация всего себя на совершение одного-единственного действия — подняться. И не всегда эта необходимая сила была, а если была, то не хотела являть себя сразу, в первые же минуты после того, как ты открыл глаза. Именно поэтому, увидев, что она лежит на своей кровати по диагонали, а руки раскинуты в разные стороны, Акико совсем не хотела вставать. Разве не заслужила она ещё пары минут лежачего ничегонеделания? Всего пары, а потом — работа. И никаких гвоздей! Работа, на которой и так привыкли, что их любимый доктор может припоздниться.       Часы, правда, говорили, что ещё чуть-чуть — и припоздняться будет просто неприлично. А значит, выход только один — вставать. Что-то буркнув себе под нос, девушка перевернулась на живот, полежала так несколько секунд, словно прощаясь со сном и обещая ему вернуться как можно скорее, и сползла на пол. Оказалось, что спала она в своей выходной рубашке, только полностью расстёгнутой. Как следствие — рубашка полностью измялась, и пришлось не радоваться новому дню, потягиваясь под солнечными лучами, как о том говорили поэты, а весьма прозаично лезть в шкаф и доставать себе новую рубашку. Следом — ванная и обязательные водные процедуры. Набирая в руки воду и умывая лицо, Акико не хотела думать решительно ни о чём, но в голову вдруг ударили брошенные Эдогавой слова: ты всего не знаешь. Эти слова мучили её вчера, а теперь решили мучить и сегодня. Прежде чем лечь спать, девушка прикинула, чего же такого «всего» она не может знать? Почему об этом знает Эдогава — спрашивать не приходилось, было бы странно, если бы он этого не знал. Но она… Как и любой человек, Йосано думала, что прекрасно знает все подробности своей биографии. Да и как иначе, если всю её жизнь можно было безошибочно делить на отрезки: вот рождение, вот работа в кондитерской вместе с родителями, её радующая, вот война, вот заключение, вот канитель с освобождением, вот взрослая жизнь, вот родители, которые до сих пор отказываются общаться с дочерью-преступницей и которые чуть не вызвали полицию, чтобы выпроводить её из их дома. Чего именно она может не знать? Разве что каких-нибудь глубинных процессов, неизменно сопровождающих даже самое незначительное событие, но она не особо о них думала и вряд ли бы хотела что-то знать.. Или, быть может, она не знала чего-то о тех молодых людях, которых допускала до себя, своей квартиры и немного дальше? Так ведь их потому и нет рядом, что она узнавала достаточно, чтобы не раздумывая отказать от дома. Где же тогда то самое «всего»?       Вода, к сожалению, ответа не дала. Зато согнала сонливость — и теперь девушка, довольно улыбнувшись самой себе, могла начать собираться. Много времени это не заняло — и вот уже она вышагивала по улице, разве что теперь без личного переносчика сумки, но ничего, не такая большая потеря. На одном здании, в сторону которого Акико посмотрела совершенно случайно, висел большой экран, обычно показывавший рекламные ролики каких только можно продуктов. Но сейчас там, сменив конфеты и духи, показывался ведущий новостей.       — Президент Всемирного Совета Мира Эренбург направляется с визитом в Йокогаму, — вещали на всю улицу динамики, хотя — Акико это прекрасно помнила — их раньше особо и не включали.       Девушка пожала плечами и пошла дальше. Какое ей дело до какого-то там президента? Она его знать не знает. (Может быть, вот оно, «всего»?)       — Будучи вице-президентом Совета, Эренбург принимал участие в работе международного трибунала, созданного для суда над военными преступниками, — продолжил диктор после увлекательного рассказа о том, как всё тот же Эренбург писал злобные статьи во время войны.       На экране появилось помещение, в которое, казалось, набилось куда больше людей, чем оно могло вместить. В центре стоял круглый стол, вокруг которого толпились журналисты и просто какие-то непонятные персонажи, курившие прямо над головами заседавших. Их, впрочем, это нисколько не волновало — всё внимание было приковано к вставшему со своего места оратору, который прекрасно себя чувствовал и без микрофона, оставшегося там, на столе. Среднего роста человек, с копной чёрных волос и выдающимся носом, в очках кремового цвета и с трубкой в одной руке, — другой, постоянно сжимая и разжимая ладонь, он размахивал, — говорил так громко, что ни щелчки фотоаппаратов, ни говор всей людской сельди, набившейся в эту бочку, не могли перекрыть его голос. Первые его фразы, видимо, слишком общего характера, переводить не захотели, а потому уличные зеваки Йокогамы, сейчас видевшие этот зал заседаний, не могли понять: о чём же говорит, отчего же так надрывается этот человек? Но переводчики всё-таки решили напомнить о себе:       — Нужно понять, что для нас не может быть различий сейчас. Кто виновен: взрослый или ребёнок, мужчина или женщина, мальчик или девочка, — не имеет значения. Главное, он или она — враг мира. Миндальничанье недопустимо. Я не могу понять тех членов трибунала, которые постоянно поднимают тут вопрос о какой-то девочке. На девочке мир клином сошёлся? Есть прекрасное письмо… письмо студента. Письмо студента, присутствующего здесь. Он пишет: если девочка виновна, пусть будет наказана и девочка. Не просто наказана, а уничтожена. Пусть будет уничтожена! Ради мира! Как и все те, кто развязал войну. Тем более — мне не очень понятно, почему же студент, написавший такое замечательное письмо, теперь изменил своё мнение и просит девочку защитить…       — Суть моего письма — не в девочке, господин вице-президент, а в тех, кто отправил эту девочку на войну. Нужно установить виновность, — послышался чей-то голос, правда, из-за того, что переводчик, к сожалению, ещё не научился менять свой собственный, оставалось только домысливать, что это был тот самый студент.       — С виновностью всё ясно, она установлена. А потому — моя позиция такова: все, кто виновен в организации этой войны, в организации тех вооружённых формирований, которые угрожали миру, кто активно в них участвовал, кто сознательно шёл на насильственный передел мира, — должны быть уничтожены, стёрты с лица земли. Как бешеные собаки, они заслуживают только одного — отстрела. Без лишних разговоров. Во имя мира. Во имя людей. Во имя самой Японии.       «Они говорят… обо мне», — пронеслось в мыслях Акико. Пронеслось — и заставило остановиться, замереть на месте, широко раскрыв глаза. Прохожие вокруг не обращали никакого внимания, им, прохожим, невдомёк, что человек со старой записи сейчас рассказал о той, которая стоит среди их потока и которую они вынуждены обходить. Кому-то из них ещё было памятно время, когда: «Внимание всем! Слушайте радиостанции Всемирного Совета Мира!» — звучало из каждого утюга, и слушать организатора всего этого им не очень хотелось. Но разве могло сравниться радио с тем переворотом в душе девушки, который заявил о себе вчера и наконец произошёл сегодня. Чувствовать себя преступником в родной стране — это одно, но чувствовать себя международным преступником — это совсем другое. И если этого не поняла та девочка в одиночной камере, то теперь осознание настигло, ударило, как молния, в стоявшую посреди улицы девушку.       — В последний раз Эренбург посетил Японию десять лет назад, отозвавшись на приглашение посольства России. Выступая на митинге в защиту мира, вице-президент ВСМ заявил, что страна успешно преодолела послевоенный кризис и встала на путь мирного строительства, — продолжал диктор. На экране вместо самого Эренбурга показывали митинг — далеко не в защиту мира и далеко не в поддержку вице-президента. Развёрнутые транспаранты, советовавшие ему убираться прочь, мелькали то тут, то там. Взмыл в воздух закреплённый на длинной палке перечёркнутый красными линиями портрет Эренбурга.       Акико всего этого не помнила. Да и нужно ли было это пятнадцатилетней девочке? Её жизнь тогда слишком лихо устраивалась, выкидывая фортели чуть ли не каждый день, и во всей этой суматохе, когда родители от неё открестились, а новой семьёй стали совершенно чужие люди, когда в душе шла война с самой собой из-за собственной способности, — митинги и выступления прошли как-то незаметно. Зато теперь было понятно, почему этот миролюбивый деятель больше не совался в Японию.       — По официальной информации, поступившей от пресс-службы ВСМ и подтверждённой генеральным секретарём Совета, визит Эренбурга связан с возросшей активностью криминальных организаций в Йокогаме. По мнению президента Совета, вмешательство этих организаций во внутреннюю и внешнюю политику государства является прямой угрозой миру. В городе Хельсинки, где расположена штаб-квартира Всемирного Совета, состоялся митинг Всемирного движения сторонников мира в поддержку инициатив Эренбурга. Аналогичный митинг, организованный Российским комитетом защиты мира, прошёл в городе Москве.       Показывали, правда, совсем не далёкую Москву, а близкий Токио, где повторялись события десятилетней давности. Столица, прознав о грядущем визите первой, всполошилась и выдвинула на улицы своих массовиков-затейников, всё так же развернувших транспаранты и поднявших вверх перечёркнутые портреты президента. Акико огляделась. Если окружавшие её люди и были недовольны, то тут же топили своё недовольство в движении, сливаясь друг с другом в мощном потоке. Казалось, никто из них не пойдёт так же, как в столице, митинговать — у них и без этого забот хватает. Как и у неё самой. И пиликающий телефон, явно пытавшийся передать сигналы коллег, — тому подтверждение.       Припоздняться действительно было уже неприлично. Это она знала точно. Безо всяких «всего».

***

      — Чего, говоришь, наш Боря в затворника играет?       — Человека в трубе спалил, теперь прячется. Забыл, что ли, Пётр Андреевич? Сам же час назад клялся, что ничего не забываешь!       — Гиперболизация в худшей своей форме. Ближний прицел на малый формат. Со всеми вами забыть — это самое мягкое из того, что может произойти. Так что вопрос надо ставить так: а не склероз ли у тебя, Пётр Андреевич? Или: а не в маразме ли ты, Пётр Андреевич? Забыл… Звучит-то как оскорбительно. Как будто, Миша, поприличнее ничего нет. Я, знаешь ли, не барышня перед зеркалом, которая тени купить забыла — и изводит теперь себя по этому поводу. Мне забывать позволительно. А вот не помнить — нельзя.       — Ну ты прямо Диоген!       — Объяснить тебе сущность бочки в мироздании?       — Может, лучше просто войдём? Дверь-то я открыл…       — Э, брат, постой. Тут прежде чем брать, справиться нужно: духарился перед выходом?       — Так вчера ещё, сегодня-то где? У тебя, кроме как твоей тканью из шкафа, духариться-то нечем.       — Залез ко мне в шкаф — и возмущается! Ладно-ладно, отольётся ещё тебе его политура. А теперь вставай за мной. Первым пойду.       — С чего это вдруг? Напомнить тебе, кто из нас разведчик?       — Напомнить тебе, что разведчик, который идёт к пироману залитый одеколоном, — это не разведчик, это антрекот? Тебя только посолить, поперчить — и всё, считай, деликатес. Так что вставай назад.       — Ты сам вон благоухаешь, Пётр Андреевич! Двойные стандарты в деле?       — Мимо. Промах. Ты, Миша, не путай, я — чёрт, а мы, черти, ни в каком огне не горим. Сами кого хочешь зажарим…       Какие могли быть аргументы против такого?