Одна на четверых

      Небо над головой уже окрасилось в желто-розовые тона, и нежный свет бесшумным ручьем стекал по крыше вниз и заливался в приоткрытое мансардное окно. Чистые розовые лучи окрашивали полупустую комнату в персиковый цвет, и от призрачного ощущения сладковатого бархата на губах Кейджи облизнулся. С улицы доносился бесконечный треск цикад, и вскоре почему-то запахло ананасами, а розовато-золотистый шлейф от заходящего солнца тем временем невесомо опускался сверху на широкую постель. Кейджи вытянул перед собой руки — и бледная кожа его тут же засветилась легким румянцем. Он перевел взгляд на белое постельное белье — и оказался укутан в дорогие атласные ткани, отливающие сочным пурпуром. И, наконец, поглядел на торчащую из-под вороха одеяла темную макушку. Отросшие крашеные волосы Кенмы тоже загорелись светом уходящего за горизонт солнца.       Кейджи захотелось дотронуться до мягких волос, и рука его уже сама собой потянулась, чтобы ласково погладить Кенму по голове, но в последнюю секунду он передумал. Только аккуратно перегнулся через него и взял с тумбочки пачку сигарет, зажигалку и пустую стеклянную пепельницу.       Куроо опять забыл свои сигареты и по приходе точно начнет бубнить себе под нос что-нибудь о бесстыжих воришках, которые тянутся повсюду своими загребущими ручонками, и сонях, в который раз не остановивших такое наглое посягательство на его собственность. А когда перестанет дуть губы, то предложит Акааши покурить вместе с ним и они скурят одну на двоих. Могли бы и втроем или даже вчетвером, но Кенма и Котаро не курят.       Огонек зажигалки моргнул на мгновение между тонких пальцев, кончик зажатой между губ сигареты вспыхнул, и Кейджи затянулся. Аромат ананасов тут же испарился за запахом острого ментола. Лишь цвет спелого персика никак не покидал комнату.       После встреч в этой комнате посреди выходных, когда они вчетвером, все вместе, были предоставлены друг другу, Кейджи всегда хотелось курить. Котаро не разрешал. Хотя иногда везло, если тот был заведен до предела. Вот сегодня было не так. Бокуто волновался — завтра у него большая игра, — оттого и потащил Тецуро с собой на последнюю тренировку, ну а тот по глупости (а может, и специально, вдруг подумал Кейджи) оставил сигареты дома.       Кейджи мимолетно улыбнулся. Нужно будет как следует его отблагодарить.       Рядом зашевелился Кенма, и Акааши лениво перевел на него взгляд. Глубокая синева его глаз, затуманенная дымкой, встретились с сонным блеском янтаря. Очередная струйка дыма ускользнула на улицу сквозь приоткрытое окно.       — Я думал, это Куроо, — хрипло проговорил Кенма, на что Кейджи лишь повел плечом. — Они давно ушли?       — Давно. У них тренировка в шесть, — стряхнув пепел в стоящую рядом пепельницу, просто ответил Кейджи, — а сейчас уже десятый час. Скоро вернутся.       Кенма что-то невнятно промычал, закопался в смятой горе одеяла и выудил из его недр мобильный. Пробежался взглядом по уведомлениям и довольно заулыбался. Ну, тут даже думать долго не надо.       — Как там Чиби-чан?       — На днях заедет в гости, — не прекращая улыбаться, сказал Кенма, быстро строча что-то в телефоне. Будь здесь Куроо, наверное, умер бы сейчас от любви. Или как минимум расплылся счастливой лужицей прямо на кровати.       Акааши сделал последнюю затяжку, затушил окурок в пепельнице и поставил на пол у кровати. Он снова посмотрел на Кенму. Да, Куроо пока нет, зато сам Кейджи сейчас здесь.       Комната с единственным окном тем временем незаметно тонула в полумраке — день медленно затухал. Тени заскользили по полупустым стенам, ставшим почти багровыми в странном предзакатном свете, и бархат персика дозревал на глазах. В воздухе снова повеяло ананасом, и Кейджи провел языком по пересохшим губам. На вкус они были ментоловыми. Взгляда от Кенмы он так и не оторвал. Внимательно следил, как аккуратные пальцы бегали по клавиатуре на телефоне, а лицо сияло такой непривычной улыбкой.       В груди все тесно сжалось.       Рукой, окрашенной в точно такой же насыщенный темно-розовый цвет, Кейджи потянулся к Кенме и мягко коснулся волос, упавших на плечо. Тот вздрогнул. Экран телефона тут же потух.       Янтарь встретился с синевой.       Они оба не проронили ни слова. Как всегда. И сейчас — не исключение. «Сейчас» на их немом языке означает, что ладонь Кейджи плавно спустилась вниз по чужому плечу, к жилистым и таким крепким запястьям. На Кенме — футболка Бокуто, безобразно огромная на нем и такая ярко-желтая, что глаза слепит. Воротник сполз, открывая притягательную худобу ключиц, на которых горели несколько свежих багровых отметин. Кейджи не помнил, чьи они — наверное, Куроо, — поэтому захотелось попробовать их на вкус.       На Акааши — ничего, только затухающий розоватый свет заката, но так даже удобнее, когда он выбрался из-под одеяла и на коленях подобрался к Кенме. Матрас чуть скрипнул, и это был единственный звук в мертвой тишине комнаты.       Губы мягко легли на самый большой синяк, Кейджи провел по его контуру языком, и возле уха раздался короткий вздох. Это одобрение. Пальцами он потянулся к краям футболки и понял, что Кенма успел и белье надеть после их последнего марафона. Губы тут же спрятали на коже улыбку и оставили легкий укус. Кенма отвернулся и смахнул с плеча мешавшие волосы. Это приглашение. У Акааши горели ладони, поэтому их тепло обожгло низ живота Кенмы, стоило ему слегка приподнять края этой нелепой футболки. Сквозь сжатые губы вырвался, наконец, тихий стон.       Это желание.       Ненужная футболка быстро оказалась в руках Кейджи смятым комком. От нее пахло Куроо, Акааши слышал его призрачный сандаловый парфюм. От нее пахло Кенмой — словно на ткань пролили аромат чистоты, домашнего мыла и душистой пены для ванны. Кейджи поднес футболку к лицу и вдохнул. Больше всего от нее пахло Бокуто. Горьковатым одеколоном, что он подарил своему парню на их последнюю годовщину, едва уловимым запахом дезодоранта и самим Бо. Акааши снова сделал глубокий вдох, и где-то внутри него начала затягиваться тоненькая леска. Под свободной ладонью часто опускался и поднимался живот Кенмы. Леска медленно превращалась в жгут.       Футболка осталась лежать рядом, а поцелуи в открытую шею, мокрые и громкие, возобновились. Кейджи сцеловывал старые следы Тецуро с бархатной кожи и оставлял свои, крохотные, совсем не болезненные, которые сойдут на следующий же день. Кенма вцепился пальцами ему в плечи, в дурмане царапая их короткими ногтями. Он шумно выдыхал и часто сглатывал, а Кейджи ловил влажным ртом дрожащий кадык.       Пока язык выводил на помеченной шее щекотные теплые линии, пока губы горячо сминали мочку аккуратного ушка, самые кончики пальцев дотрагивались до мягких бочков, где тут же выступали ощутимые мурашки. Ладони Кейджи перемещались то выше, к груди, и слегка подергивали соски, за что тот получал благодарные стоны в ответ, то спускались вниз, дразняще залезая пальцами под резинку трусов. Акааши оторвался на миг, чтобы окинуть Кенму взглядом слезившихся от возбуждения глаз, и оцепенел.       Солнце почти село, день догорел. От багряно-розового осталась только мутная тень: отголосок летнего вечера и далекого ананасового ветра. И раскрытое загорелое тело Кенмы под Кейджи. К лицу Акааши прилил жар, и сухие губы сгорали — так сильно хотелось целовать каждый досягаемый миллиметр подсвеченной темнотой летних сумерек кожи. На светлой шее чернели налитые кровью засосы, на бедрах — Кейджи заметил их только сейчас — следы сильных пальцев. Куроо бы так не сделал. Бокуто, видимо, нервничал перед завтрашним днем слишком сильно.       Акааши выдохнул тихое «прости его» куда-то в абсолютное безмолвие, Кенма едва заметно кивнул. Проведя теплыми ладонями вниз по его животу, мазнув по выпирающим косточкам большими пальцами, по уже немного влажным трусикам, Кейджи обвел края чужих отпечатков. Пальцы у него длиннее, чем у Котаро, и нежнее, поэтому Кенма даже не зашипел, когда Акааши чуть стиснул посиневшие от недавней хватки места. Бедра податливо вздрогнули, и колени разъехались. Жгут внутри все сильнее натягивался.       Облизнув пересохшие губы, Кейджи припал поцелуями к дрожащим от нетерпения ногам. Он ласково гладил, несильно сжимал, вылизывал и жадно выцеловывал мокрые дорожки от колен до внутренних сторон бедер. В висках неистово стучал пульс, а от собственного желания сводило конечности. Прямо сейчас вся вселенная, казалось, сузилась до размеров лишь этой комнаты. До их смятой от многочасового секса постели, до Кенмы, который покусывал собственные пальцы, чтобы только не закричать в голос.       Кейджи знал, насколько Кенма чувствительный. Он слышал это в каждом сдавленном стоне и чувствовал во всех до единого порывистых движениях скользящих по простыням ног. Прихватив его трусы за резинку, Акааши плавно потянул их вниз, и Кенма приподнялся, давая окончательно раздеть себя. Как никогда захотелось дотронуться — до себя или до него, не важно. Их распирало прибоем нежной страсти, омывало с головы до пят ласковым возбуждением. Голову кружило от остроты обострившихся ощущений.       Прикусив губу, Кейджи повел ладонями вверх по приглашающе разведенным ногам, скользнул по бокам и придвинулся ближе. Знал, что испачкает Кенму сочащийся смазкой, чувствовал, как чужой член мазнул влагой о низ живота, но упрямо тянулся губами к губам.       Мышцы рук противно задрожали, когда он уперся ими по обе стороны от головы Кенмы. Дыхание было одним на двоих, и воздух вокруг потрескивал, накаленный тысячью вольт. Кейджи облизнулся, чуть наклонился и кончиком языка коснулся его нижней губы. Прижав руки к часто вздымающейся груди Кейджи, Кенма лизнул его губы в ответ. Так осторожно и почти невесомо, словно в первый раз. Они встретились языками навесу и мягко игрались, распаляясь как в самом жарком танце. Короткие ногти цапнули Кейджи по ключицам, под ребрами, горячие ладони легли на лопатки и наклонили еще ближе.       Акааши прижался поцелуем к приоткрытому рту. Они целовались долго, влажно, с нажимом. Кенма вжимался в него, а Кейджи в ответ вжимал его в себя, потираясь членом о поджарый живот. Воздух прожигал легкие, пальцы обоих путались друг у друга в волосах — коротких и длинных. Они дергали их на себя и постанывали в мокрые от слюны рты. Кто-то прикусывал губу, кто-то посасывал язык — все перемешалось и смывало их похлеще цунами.       Кейджи оторвался от Кенмы со стоном. Сердце стучало бешено и, казалось, вот-вот лопнет. Он прижался к чужому лбу своим, стараясь отдышаться, а затем, не удержавшись, чуть отстранился и посмотрел на Кенму. Тот глядел в ответ из-под опущенных век. Ни капли смущения или стыда. Глаза его блестели, губы — тоже, и Акааши почудилось, что даже в темноте было видно, как раскраснелись его щеки, а волосы взмокли. Кенма впрямь выглядел так, словно они потрахались и ему хочется еще. Сам Кейджи наверняка выглядел так же и ни капли этому не возражал. Он снова поцеловал накусанные губы — на сей раз коротко и быстро, — и впервые за бесконечную тишину в комнате раздался его хриплый шепот:       — Кенма?       — М?       Он оставил теплый поцелуй на щеке и провел носом по взмокшей шее.       — Давай?       В отличие от Куроо, в отличие от Бокуто, Акааши спрашивал всегда, хоть и знал ответ заранее.       — Давай.       Кровать заскрипела. С тумбочки что-то упало на пол, пока Кейджи вслепую искал на ней смазку и презервативы. После чего снова устроился у раздвинутых ног Кенмы и запечатлел на согнутом колене мягкий поцелуй. Смазка, пахнущая чем-то приторно-сладким, прохладно и тягуче вылилась на пальцы. Акааши откинул колбочку в сторону, приблизился и коснулся скользкими пальцами узкого входа. Кенма всегда такой: горячий внутри и до невозможного тесный, потому что принимал только Тецуро и иногда, как сегодня, Кейджи. Котаро предпочитал лишь трогать или смотреть. Или брать в это время Акааши, прожигая насквозь хищными глазами.       Свободной рукой Кейджи начал нежно поглаживать его, ласкать немного обмякший член и наблюдать, как Кенма покусывал губы и впивался пальцами в несчастное одеяло под собой. Время, наверное, близилось к одиннадцати, раз яркий свет луны заливался через окно прямо в их постель. Кенма тонул в безупречной синеве, сливаясь со сверкающим серебром, и светился, притягивая взгляд словно мощнейший магнит. Жадно облизнувшись, Акааши добавил второй палец, двигаясь резче и глубже. Громкий стон наконец сорвался со вновь сухих губ, глаза, до этого зажмуренные, широко распахнулись. Потемневшие, растерявшие бездонную глубину зрачков, они сверкали теперь драгоценными агатами.       — Я просто обожаю... — сквозь сбитое напрочь дыхание зашептал он, легко потягивая себя за растрепанные волосы, — твои длинные пальцы...       Акааши тяжело выдохнул и прижался щекой к его колену. Жгут был готов треснуть. Пот стекал от висков к шее и вниз, щекотно очерчивал лопатки. Руки гудели от усердия, от желания остановиться и скорее взять. Он возьмет, но немного позже, когда на горизонте покажется тайфун. Кейджи потерся щекой о его ногу, снова поцеловал, двигая двумя руками в быстром непрерывном темпе. Стоны Кенмы, несдержанные, звучавшие хриплым интимным метрономом, рушили самообладание Акааши вдребезги.       Пальцы выскользнули из метавшегося под ним тела с влажным звуком. Разочарованный вздох из осипшего горла не заставил себя ждать. Руки дрожали, пока Кейджи нащупывал в ворохе одеяла упаковку резинок. Пальцы тряслись, пока он рвал никак не поддающуюся фольгу. Ладони липкие от смазки и пота обжигали и прожигали, пока он рваными движениями раскатывал презерватив по члену.       Перед глазами уже падали вниз звезды — у обоих. Акааши навалился сверху, губами ловя жадные вдохи; Кенма обхватил его мокрыми ладонями, направляя в себя. Их вело. От давления снаружи и внутри бросало в озноб, затяжные толчки плавно сводили с ума. Они задыхались друг другом, и трещали по швам легкие от учащенного дыхания.       Кейджи двигался невыносимо медленно, специально оттягивая пик крайнего блаженства, когда от звезд остается только волшебная пыль. Собственная спесь давно превратилась в одно лишь слово, от которого кололо язык перцовой остротой. Его глаза были закрыты, и он весь превратился в ощущение и слух: каждая частичка тела ныла от удовольствия, все шумы казались раскатами грома. Кенма сорвался на хриплый скулеж — звук, равносильный жалобной просьбе, мольбе дать больше. И Акааши давал.       Темп из плавного — в сумасшедший. Крики от хриплых — до исступленных. Жгут растягивался и рвался на тонкие нити. Кейджи подтянул Кенму к себе — на себя — и впился зубами в кроваво-синие следы от поцелуев Тецуро на покрытой отметинами шее. Обхватил руками бедра, повторяя отпечатки пальцев Котаро.       Накаленные до предела два мокрых тела тонули без шансов на спасение. Тайфун уже доходил обоим до груди — еще чуть-чуть, и они захлебнутся.       Неуловимые поцелуи рвали губы, высушенные жарким дыханием. В голове зашумело так, словно по черепу пересыпался песок, а пульсирующие виски болью стреляли в стиснутые челюсти. Толчки Кейджи совсем смазались, стали упоительно резкими, липкими и мокрыми от хлопков. Руки едва держали.       Раздался краткий задушенный вскрик. Первым кончил Кенма, пачкая их животы молочными каплями. Акааши толкнулся еще пару безумно бездумных раз, и его жгут тоже, наконец, дернулся и лопнул. Тело прошибло мириадами коротких спазмов. Предплечья совсем ослабли, и он упал на Кенму сверху. Конечности отказывались работать, только грудная клетка медленно приходила в пригодный для сохранения жизни темп.       Напоследок прикусив легонько мочку чужого уха, Кейджи выскользнул из горячего тела, стащил с себя резинку и, завязав узелком, отшвырнул ее на пол. Вскоре, перемазанная смазкой и спермой, туда же последовала и дурацкая желтая футболка. Хотелось в душ, но вместо этого Акааши улегся на подушку и приобнял уже мирно дышащего Кенму. Он укрыл их обоих одеялом, потому что сквозняк из открытого окна стал резко ощутимым, и закрыл глаза.       — Чуть-чуть полежим, — начал он, чувствуя, как дремой застилает глаза, — и в ванну.       — Ага, — едва слышно ответил Кенма.       Звезды взорвались и превратились в сонную пыль. Где-то вблизи и, одновременно с тем, вдалеке послышался скрежет ключа о замочную скважину.       Опоздали, с улыбкой подумал Акааши, уже во сне крепче обнимая сопящего ему в шею Кенму. Значит, в следующий раз комната и сигареты будут снова одни на четверых.