Стекло и бриллианты

      — Ты ничего не забываешь. Бред какой-то, — пробормотал Рон. Гарри молчал, но по одному его виду было понятно, что он такого же мнения.       Гермиона вздохнула, стараясь сохранять спокойствие. Она не хотела рассказывать. Правда не хотела. Думала, что походит вокруг, повспоминает усерднее последние дни, полистает дневник и все устаканится.       Но вот с последним пунктом проблема и возникла.       Дневник пропал.       Обычно она доставала его только вечером или после уроков, когда эмоции захлестывали настолько, что не записать их было невозможно. Она никак не могла его потерять хотя бы потому, что слишком боялась этого, а потому следила внимательно.       Выкрасть тоже никто не мог. Не только потому, что она наложила три отталкивающих заклинания, а потому что о его существовании попросту никто не знает. Не знал, во всяком случае.       А Гермиона действительно записывала туда все, что с ней происходит. В книге по психологической помощи, которую она откопала в каком-то маггловском киоске, было сказано, что дневниковые записи помогают справиться со стрессом. А, видит Мерлин, у нее этого стресса хоть отбавляй.       Гермиона бы с радостью обратилась к живому человеку-психологу. Но маггловским специалистам не расскажешь про поиски крестражей, пытки круциатусом и смерти близких, а в волшебном мире психотерапевтов в принципе не существует. Как оказалось, если ты не кидаешься проклятьями ни с того ни с сего, ты считаешься здоровым человеком, и у специалистов из Мунго на тебя времени нет. Зато стало понятно, откуда у Волдеморта столько сумасшедших сторонников. Сумасшедших в принципе много на свободе.       Как бы там ни было, но дневника нет. И эта пропажа еще больше подливала масло в огонь подозрения, что потеря памяти неслучайна. Что-то все-таки произошло, и Гермиона мало того, что видела это, так еще и письменно зафиксировала. И кто-то обо всем этом узнал.       — Гермиона, подумай еще раз, где ты могла его оставить. Может, сдала в библиотеку вместе с остальными книгами? — предположил Гарри.       — Что вполне возможно. Ты же за книжками света белого не видишь, — добавил Рон, и Гермиона сразу вспомнила, почему не хотела ничего рассказывать.       — Нет, я там искала, и нет, ты говоришь глупости, Рональд.       Гермиона очень старалась сохранять ровную интонацию, но на самом деле хотелось стукнуть их обоих хорошенько. За непонятливость, несерьезность и просто потому, что хотелось выплеснуть злость.       — Нет, Гермиона, Рон прав, — Гарри смотрел на нее с такой жалостью, что даже неловко становилось. — Ты переутомилась. Ну подумай, зачем кому-то стирать тебе память?       — Ничего необычного не было. Ты, конечно, здорово поскандалила с Паркинсон в среду, но это нормально, — добавил Рон. — Все было нормально.       — Если бы что-то было не так, мы бы заметили, ты же знаешь, — продолжил Гарри, обняв Гермиону за плечи.       — Я знаю, — она оперлась локтями о колени и потерела виски. — Так вы мне не верите.       — Нет, что ты! — испуганно поправил Рон. — Гермиона, мы тебе верим! Просто ты и правда слишком себя мучаешь.       — Привыкла к худшему, всюду видишь… — Гарри запнулся, пытаясь подобрать слово («Что-то, что не похоже на слово «заговоры», — хмыкнула про себя Гермиона), — ожидаешь нападения. Как и мы все.       Под конец его голос дрогнул. Гермиона подняла взгляд. Ее друзья смотрели на нее так сочувствующе и печально, что на секунду ей стало за себя стыдно. Так бессовестно с ее стороны заставлять друзей переживать. Знала ведь, как они отреагируют.       Да и чего она могла ожидать? Если бы Рон рассказал ей, что потерял память ровно на два дня и за это время где-то забыл дневник, Гермиона тоже первым делом направила бы его к мадам Помфри и списала бы все на ПТСР. Хотя она не помнила точно, как стрессовое расстройство связано с потерей памяти, но всякое возможно.       Нет, здесь дело точно в другом.       Ссоры с Панси Паркинсон Гермиона тоже не припоминала. Совсем. Кроме пары косых взглядов и беззубых подколов в свою сторону — ничего. Уж точно не «скандал», о котором Рон упомянул. Гермиона вообще старалась не рассказывать друзьям о проблемах с некоторыми слизеринцами, чтобы еще больше не распалять пожар ненависти.       После того, как змеи практически полным составом покинули замок перед битвой, а затем как ни в чем ни бывало вернулись в школу доучиваться, все резко стали их не любить. Не то чтобы их до этого не считали эгоистичными придурками, но теперь они, в добавок, еще и предатели. Что еще хуже, потому что если эгоистичных придурков стараются избегать, то предателей открыто презирают.       Гермионе это казалось не очень справедливым. Все-таки оставаться или не оставаться умирать — добровольное решение. Неправильно осуждать детей за то, что они хотят жить.       — Нужно поговорить с Паркинсон, — вздохнула Гермиона. Рассказывать ей о потере памяти — очень плохая идея, но Гермиона надеялась, что и без этого сможет что-то выяснить.       — Зачем? — нахмурился Гарри. — Или тебе так понравилось отбывать наказание весь вечер?       Гермиона поджала губы. Какое еще наказание?       — За что меня наказали?       — Ты так и не рассказывала, — пожал плечами Гарри.       — Тогда откуда вы знаете про скандал?       — Оттуда, — скривился Рон. — Мы встретили Малфоя, пока искали тебя. Он трепался о твоем наказании, пока объяснял, за что снимает десять баллов. Нес какой-то бред про то, что ты подралась с Паркинсон.       — Это же Малфой, он все драматизирует, — отмахнулась Гермиона.       — Мы тоже так подумали, — кивнул Гарри, — поэтому хотели найти тебя и спросить.       — По пути встретили Хикса, потеряли еще десять баллов и выяснили, что ты действительно наказана, — мрачно добавил Рон, казалось, больше расстроенный потерей баллов. — Чертов комендантский час.       Гермиона бессильно обмякла в кресле, хотя все ее нервы напряжены до предела. Из-за чего она могла подраться с Паркинсон? Это вообще на нее не похоже — драться с кем-то. Разве что чьей-то жизни угрожает опасность. Но вряд ли Панси собиралась кого-то убить. Обычно она ограничивалась дурацкими придирками к внешности. Гермиону это не волновало, скорее раздражало. Особенно когда Паркинсон ржала на весь коридор над какой-нибудь мелочью вроде неуложенных волос. Обычно она как бы между делом шепотом бросала: «Уродка!», проходя мимо.       Видимо, на сей раз Паркинсон устроила что-то грандиозное, и это стало последней каплей. Либо Гермиона сходит с ума и бросается на людей, а потом забывает об этом. И страшно предположить, какой вариант верен.       — Послушай, Гермиона, — начал Рон осторожно, — тебе стоит отвлечься от этого. Завтра идем в Хогсмид — первый раз за год между прочим.       Гермиона хмыкнула. Пойти, конечно, можно, но почти все лавки закрыты. Мало кому удалось сохранить бизнес, пока пожиратели тиранили замок. Если где-то и можно отвлечься, то в «Кабаньей голове», опрокинув пару стопок огневиски. Что не самый плохой вариант, учитывая ситуацию.       — И потом, скоро Рождество, — продолжил Рон. — Мать зовет нас всех в «Нору», но я подумывал остаться в замке. Все-таки это наш самый последний год здесь. Нужно запомнить его как следует.       Как бы Гермионе не хотелось возразить, но Рон прав. Последний год в школе. И единственный без угрозы быть убитыми. Гермиона не хотела быть сентиментальной, но ничего поделать не могла. Она знала, что будет чертовски скучать по Хогвартсу. Накопить побольше хороших впечатлений и не беспокоиться ни о чем — как раз то, чем она планировала заниматься в свободное от учебы время.       Пока ей не вырвали целый отрезок из памяти. Гермионе невольно засмеялась: все как обычно.       — Мы отлично проведем время, — обнадеживающим тоном Гарри, заметив усмешку и, кажется, расценив ее совсем неправильно.       Гермиона потянулась и закрыла глаза. Как все это надоело.       — Очень жду завтра.       «Чтобы достать Паркинсон и узнать все подчистую», — добавила она про себя.