я тут написал тебе

как в каждом «нет» — реминисценция тебя. как каждый день к тебе уходят поезда. на которые я никогда не успеваю. у меня ведь теперь другая. которую больше с тобой не путаю.

      Шестого декабря, в понедельник, Северус Снейп впервые за долгое время появился в Большом Зале. Он посетил все уроки, и ни на шаг не отходил от Регулуса Блэка, будто сросся с ним задницами. Это невероятно раздражало Сириуса, которому теперь приходилось смотреть за мальчишкой издалека и очень не часто, чтобы вездесущий Джеймс Поттер не заметил его взгляда.       Он всё так же шутил и смеялся с глупых шуток Мальсибера, шептался о чём-то с Регулусом, низко склонив головы (когда Сириус впервые это увидел — еле подавил желание втащить младшему брату, потому что решил, что они целуются); будто не было прошлого года, и ему совершенно всё равно на то, что он больше не Питер Пен. Последние сказанные слова парня жужжали в ушах Сириуса надоедливой мухой, и ему хотелось бросить руку Марлин, прижать Снейпа к стене и разбить его лицо, потому что он не должен так легко переносить то, что между ними закончилось. Будто Сириус никогда не был для него кем-то важным.       Но он только сильнее сжимал маленькую ладошку Маккиннон и тянул её в Выручай комнату, потому что ему было просто необходимо сбросить напряжение после встречи со Снейпом, который так особенно трогал свои волосы, улыбался, облизывал кончиком языка пересохшие губы. Он избрал самую мучительную тактику: когда они оказывались на небольшом друг от друга расстоянии — полностью игнорировал Сириуса, даже смотрел сквозь него, но издалека внимательно смотрел на Блэка и едва приподнимал уголки губ, поводил острым плечом и собирал волосы назад, давая смотреть окружающим на его шею. На белую, мать его, снейповскую шею, с россыпью маленьких родинок и небольшим шрамом поперёк. Северус знал, что гриффиндорец смотрел и смотреть будет, а Сириус злился и ломал мебель в спальне.       Он чувствовал себя самым большим подонком по отношению к Марлин. Потому что она, его хорошая подруга, оказалась не менее хорошей девушкой, и, даже не зная, что происходит, терпела Сириуса и поддерживала во всем. Ему было стыдно за то, что он пользовался этим, за то, что не включал ей свои любимые песни и не рассказывал о Биттлз, жуках и уточках. Она ему нравилась, но он бы никогда не полез ради неё на дерево, не показал свою анимагическую форму, не пел ей под гитару. Он ненавидел себя за то, что, забываясь, в счастливые моменты называл её «Питер Пен».       Марлин Маккиннон была замечательной девушкой, вот только она не была Северусом Снейпом.       Но с каждым днём Сириусу становилось всё проще. Он больше не кидался на друзей, ему не хотелось разбить лицо своего брата, и он, наконец, принял тот факт, что теперь в его жизни всегда будет малышка Марлин. Это даже начало устраивать его. Ему больше не приходилось притворяться, что ему нравится прикасаться к её коже, целовать. Потому что её волосы были ничуть не хуже снейповских, она мило щурила носик, когда смеялась, её было приятно обнимать (и Сириус был невероятно рад тому, то теперь это можно делать где угодно, а не искать подсобки), а её тело на запах как вторники. А Сириус Блэк любил вторники.       Он каждый день видел Северуса, но от его взгляда больше не кололо в груди, а их лето навсегда осталось в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Он даже перестал писать Снейпу записки, которые никогда к нему не доходили. Он их не выбросил, но перестал, и очень гордился тем, что смог справиться с чувствами ничуть не хуже подлого слизеринца.       Только записка с «я просто боюсь, что лет в пятьдесят я не вспомню, как тебя зовут., а тебе разрешаю не помнить.»       осталась лежать под подушкой, и Сириус не готов был к ней прикоснуться.