Your devilishly beautiful eyes

      Чтобы решить проблему нужно просто поговорить. Но не всегда это так действует. Что дал тот вечерний разговор? Они стали ближе? Если только на шаг, находясь, все еще далеко друг от друга. Чон стал более открытым с ним? Точно нет. Стали больше общаться? Это да, но не думайте, что теперь это все вечера в разговорах. Все обходится лишь приветствием, дежурными фразами, но либо Чонгуку кажется, либо список этих фраз становится все больше.       — Что? Опять названивает? — Хосок указывает на ползающий от вибрации по столу телефон.       — Если бы я знал, что избавиться от него будет сложнее, чем от жвачки на штанах… — Пак скидывает очередной вызов и расплачивается за заказ.       — За все приходится платить, — Хосок добавляет несколько купюр к сумме Чимина и, надевая куртку идет к выходу, — ты пользовался им, чтобы отвлечься от Гука, теперь плати за разбитое сердце парня своими нервами.       — Что? Кто им пользовался? Он был мне интересен, — возмущается Пак и тоже начинает одеваться, путаясь в рукавах, — просто я понял, что он слишком… мне с ним… о-ох, — он вздыхает, устав объясняться перед другом, — его любви слишком много.       — Ну да, ты же привык, что ты не нужен, — усмехнувшись, Хоби идет на выход, ёжась от слишком сильного ветра.       — Что ты имеешь в виду? — Выбегая за старшим, мальчишка пытается его догнать, улавливая ехидную улыбку.       — Ой, прекрати, мы оба знаем, что он — не Чон, и в этом вся проблема.       Чимин останавливается, от возмущения часто хватает ртом холодный воздух, задирая плечи до ушей. Но быстро успокаивается, принимая правду хёна. Он — не Чонгук. …       Если бы Чонгук знал, он бы не поменялся сменами с Мино, желая, как можно скорее закончить новое граффити. Если бы Чонгук знал, он пришел бы позже. Если бы он знал, он взял бы больше черной краски. Но он здесь, пытается игнорировать крики и слезы неподалеку, безуспешно концентрируясь на спрей-арте.       — Почему? Я же вижу, что ты любишь. — Вот уже как пять минут Чонгук просто трясет баллон черной краски и слушает вопли такого ненавистного ему Широ.       — Широ, пожалуйста…       — Н-ну, прош-шу тебя…       Струна терпения лопается. Чонгук снимает новенькую маску с лица и идет в сторону парней.       — Сказали, отвали, — Чонгук не слишком дружелюбно отталкивает плачущего мальчика и встает между выясняющими отношения, парнями.       Нет, Чимин только рад избавиться от плаксы, но жест Чонгука был слишком грубым, и простите, но кажется, это не его дело. Он сам разберется.       — Какого черта ты лезешь?       — Если сам не можешь его кинуть — я это сделаю. — В глазах младшего самое настоящее раздражение. Но какого черта он вообще делает?       — Кто сказал, что он меня кинуть хочет? — Широ резко перестает всхлипывать и так же грубо поворачивает обидчика к себе, но выходит скорее плавно, сил в ручонках не хватает. А вот разозлившийся сучки в глазах, этого более чем предостаточно.       — Зачем ему такой бабоподобный экземпляр?       — Чонгук! — Очередь Чимина поворачивать младшего к себе.       — Я не прав? Посмотри на него, он же сейчас снова заплачет и кинется в ноги умолять. — Кидает на того презрительный взгляд.       — Не лезь, — впервые Пак так грубо говорит с младшим.       — Он надоедливый, хён. — Звучит как попытка убеждения. Но Чонгук сам не понимает, зачем пытается убедить. Хен выглядит строгим, но милым, с нахмуренными бровями и сложенными на груди руками.       — Он просто скучает, — парнишка за спиной Чона начинает утвердительно кивать на слова любимого, и глаза снова начинают блестеть, — представь люди, чувствуют подобное, когда долго не видятся.       Метнув суровый взгляд на Гука, хён обходит его, замечает несказанную радость в глазах парня, что быстро смахивает влажные дорожки с лица. — Но мы, правда, должны расстаться.       — Что?! — И снова крик и еще больше слез, — но ты мне нужен, ты мой!       — Он не твой, он что вещь? — Слышится из-за спины, а плеча касается, оказавшийся слишком близко, Чонгук. Чимин неожиданно для себя дёргается, чувствуя тепло расходящееся по телу.       — Лучше расстаться сейчас, чем узнать потом, что он тебе изменяет.       — Это правда выглядит очень странно со стороны. Чон так яростно настаивает на их расставании, что невольно наводит на определенные мысли и вселяет надежду.       — Изменяет?! — Обезумевший с горя парень подлетает и хватает Гука за воротник куртки. — С тобой? Ты его забрал у меня? А?       Плачущий парень начинает трепать плотно сжатую ткань, в надежде то ли оторвать от нее клок, то ли повалить, таким образом, конкурента. С убийственным спокойствием Чонгук лишь раз встряхивает баллон и делает короткий пшик, оставляя на светлой куртке парня черное пятно. — Чонгук! — Чимин пытается отцепить руки бывшего от чужого ворота, оказавшись меж двух огней. — Прекратите! Чонгук, не лезь, — обращается уже к младшему и тот как-то совсем не ожидавший подобного тона, зло хмыкает и отходит на шаг назад.       В ужасе заплаканный мальчишка отстраняется, долго смотрит на испорченную вещь, переводя полный ненависти взгляд на этих двоих и убегает, прочь всхлипывая на весь парк.       — Изменяю, значит? — Провожая взглядом удаляющуюся фигуру спрашивает старший. Непонятное чувство терзает нутро, беспокойным зверем мечась внутри.       — Что-то не так? Можешь догнать его. — Чонгук смотрит туда же, но только он чувствует странное спокойствие, пришедшее долгожданным облегчением.       — Зачем ты так? Он же тебе ничего не сделал. Куда ты вообще полез? Зачем? — Чимин чувствует себя маленькой собачкой кидающейся на льва, что гордо выпятил грудь вперед, прогнав несчастную косулю.       — Тебе нужен такой парень? Правда? Он только время твое отнимает.       — Какое тебе дело?!       — Ты мог бы на более приятную компанию его потратить!       — На твою что ли?!       — Мою что ли!       Только сейчас оба понимают, что кричат на весь парк, привлекая к себе внимание. Что-то это напоминает. До обоих медленно доходит, смысл только что сказанного.       Теперь становится тихо и они снова не смотрят друг на друга.       Что сейчас произошло? Похоже на ревность? Но глупость же? С чего ему ревновать? Он ведь даже от дружбы отказался.       — Давно экспертом однополых отношений стал?       — Не вижу в них особой разницы, если не брать в расчёт что вы долбит…       — Я понял. — Чимин поднимает ладошку, останавливая словесный поток младшего. — Без подробностей.       Странно все это выглядит со стороны. Как бы Пак не надумал чего лишнего.       — И все равно ты был не прав. Мои отношения с ним или с кем-то другим тебя не касаются. — Чимин хочет закончить этот разговор и собирается уйти, поворачиваясь в сторону лавочки, где лежат его вещи.       — Ладно! Ладно! — Чонгук поворачивает его к себе за плечи, крепко их сжимая. — Я не хотел, чтобы ты с ним общался, ты должен общаться со мной.       — Должен? — Со странным спокойствием Пак смотрит на взволнованного Чона, — Почему? Ты ведь отказался от дружбы со мной.       — Ты нужен мне. И не спрашивай зачем, я сам объяснить не могу.       — Вот как?       По венам разливается обжигающее чувство собственности. Он не должен спрашивать, просто должен понять. Чон не хочет чего-то, что выходит за его рамки «нормы». Это невозможно объяснить или доказать. Есть просто желание и старший должен это принять, как и тот факт, что Чон просто хочет его себе, вот так без повода и чувств, просто хочет, как что-то, что просто должно у него быть.       — Я согласен на дружбу.       Земля под ногами Чимина осыпается мелкими детальками пазла, и удерживают его только руки на собственных плечах. Чонгук не знает, но этой фразой выкопал себе огромную яму. Глаза старшего заблестели пьяным блеском, но лицо оставалось все таким же серьезным. И почему-то только сейчас Чимин понял всю глубину и масштаб тех чувств, что в нем пробудил младший. Ему кажется, что это началось еще тогда, в первый день знакомства. Эти глаза не смогли оставить его в покое все это время.       — Только на дружбу теперь я не согласен, — слова и воздух застревают в горле, пальцы на плечах начинают мелко дрожать. Он не хочет его понять, — теперь я хочу большего, Гук-и …       Как легко разрушить что-то незримое, невероятно хрупкое, и то, чего на самом деле и не было. Так же просто и затуманить разум, отключить сознание и поддаться внутренним желаниям. Или это желания другого? Немного сложнее признать совершенную ошибку. И совсем трудно возвращаться к началу. Но, есть еще «невозможно» и это — сделать вид, что ничего не было.       У Чона не получается «невозможно» и это на самом деле нелегко сделать, когда тот из-за кого ты ошибку совершил, перешёл в фазу активных действий. Нет, Пак не кидается с объятиями и поцелуями, не караулит за углом и не подливает приворотное зелье — он наседает. Конкретно так придавливает своей болтовнёй, присыпая сверху комплиментами, короткими касаниями и искрящимися сердечками взглядами. Он же совершенно не такой. Откуда взялся этот охмуритель в Чимине? Чону больше нравился прежний Пак, в меру скромный и с чувством достоинства, этого же приходится избегать.       У кого-то две недели «в бегах», а у кого-то ночи без сна и желание обнять весь мир. Ну, потому что накипело, взорвалось и накрыло с головой. Негативные эмоции, как и влюбленность нельзя сдерживать в себе, иначе бомбанет. И Пака бомбануло, да так что, ясно понимая, что душит младшего своим вниманием, но просто не может остановиться, как кролик, заряженный новыми батарейками Дюраселл.       — Чимин-а, — от написания очередного сообщения младшему, которые всегда остаются без ответа, отвлекает не кто иной, как лучший друг, — остановись, пока не послали.       С улыбкой натыкивая семнадцатый смайлик, Пак замирает и медленно поворачивается к другу.       — Не беспокойся, не пошлет. Я же говорил, что он изменился, и отношение ко мне изменилось, я го…       — Ты пугаешь его, — старший выглядит обеспокоенным, — вы, то не общаетесь, то ты и семи минут наедине с ним пробыть не можешь, то он дружбы захотел, а ты ему любовь выдал. Парень в шоке, я больше чем уверен, тем более, —хён касается плеча, и голос становится немного строже, — он натурал, не забывай об этом, и никогда он не изменится.       Невидимая рука крепким кулаком сжимается на груди, сдавливая ее. Когда-то сам Хосок говорил, что нужно пробовать, чтобы быть уверенным, что сделал все возможное и сам же сейчас пытается его остановить.       — Соглашайся на дружбу и не думай о большем — это лучшее что может быть между вами.       Чимин знает, но не принимает эту горькую как полынь правду. Он все еще верит в чудо и единорогов, как и в то, что чувства к нему в Чонгуке проснутся. Маленькое, крошечное зернышко даст свой росток, если ему дарить любовь. Чимин дарит, за эти две недели после признания дарит так много, что это зерно скорее сгниет, чем прорастёт от избытка чувств старшего.       Ободряюще похлопав по плечу, Хоби оставляет друга в толпе собственных мыслей.       — Эй, Пак. — Ну, кто там еще на промывку мозгов? Становись в ряд. Решительной походкой Юнги подходит к задумавшемуся пареньку, усаживаясь рядом.— Не знаю, что там у вас с мелким произошло, он не рассказывает, но исправляй свой косяк.       — Косяк? О чем ты? — Даже если настроение на нуле, Юнги тот, кто способен опустить его еще ниже. — Тем более, не знаешь, но уверенно скидываешь на меня, — наверное, это неправильно столь грубым тоном говорить с хёном, но уж простите, у нас тут борьба с внутренними демонами.       — Я знаю его, и твои виды на него, — осмотревшись по сторонам, Юнги хватает Чимина за локоть и притягивает к себе, — отвали от него, ясно? Или из-за твоих голубых соплей он свалит в Пусан, — брезгливо старший отталкивает схваченную руку, и снова оглядывается, не желая, чтобы его донсэн увидел их вместе.       — Ч-что? Уедет? — Растерявшийся и испуганный, как потерявшийся малыш, Чимин озирается по сторонам и едва не слезящимися глазками бегает по парку в поисках знакомой фигуры.       Порхающие и наполняющие тело чувством легкости бабочки, падают к ногам бездыханными тушками, когда глаза находят то, что искали. Ноги настолько тяжелые, что для первого шага приходится приложить максимум усилий, безжалостно ломая крылья упавших бабочек тяжелой поступью. Тихо он подходит со спины к младшему, что облокотившись на сырые и холодные поддоны, смотрит, не отрываясь в нарисованные глаза, так ненавистные Чимину. Он выглядит таким спокойным и умиротворенным, словно лишь в глубине этих глаз может найти покой. Но только один Чонгук знает, что в искусственной черноте зрачков он ищет ответы.       Совсем не хочется нарушать так трепетно воссозданное умиротворение вокруг младшего, поэтому так же тихо и осторожно Чимин присаживается рядом на холодный край. Но идиллия нарушена. Чон отрывается от любования артом, в какой-то необъяснимой панике пытается найти слова, чтобы уйти или прогнать, но Чимин начинает первым.       — Ты все-таки решил уехать в Пусан? — Кто бы знал, каких усилий стоило Паку это спокойствие в голосе и взгляд в эти фальшивые глаза, а не в живые и так полюбившиеся.       — Да, думаю над этим.       — Хотел уехать, ничего не сказав. — Пак утверждает и не нуждается в ответе. Он совершил ошибку, дал волю чувствам и напугал парня. Стоило немного подождать, сблизиться, а не бросаться со своими чувствами, но их так много, что удержать этот рвущийся из груди поток невозможно.       — Нет, это не так, я собирался сказать, просто… просто… — Это впервые в жизни младшего, когда он пытается оправдаться, только выходит как-то дерьмово.       — Как давно ты это решил Чонгук? Две недели назад? — Наконец Чимин поворачивается к нему и парня обдает ледяным холодом разочарованных напротив глаз.       — Нет! — выходит немного резко, он выдыхает и продолжает уже спокойнее, — пару дней назад.       Тишина в ответ и этот взгляд так и кричащий «ну конечно, я верю тебе Чонгук» снова подталкивают к желанию оправдаться, но это чувство лишь раздражает.       — Слушай, Чимин, если ты думаешь, что это из-за тебя — это не так. Я реально собирался уехать к отцу, только все сомневался. — На слова правды это мало похоже, было бы куда убедительнее, если бы он не тер ладони и не метался взглядом по промерзшей земле.       — Ну да, а принять решение помог тебе я своим признанием.       — Да при чем тут твое признание?! — От крика и холода в тоне хочется съежиться. — Я и до этого знал, что ты запал на меня, просто — уже тише и снова спокойнее, — просто здесь мне не место, а тебе не место со мной.       — Не с тобой? Это ты так решил? — Чимин не хочет выглядеть как Широ в этой же ситуации, но сейчас как никто другой он понимает поведение парнишки.       — Да, я, — и снова выходит зло и серьезно, — то что ты там себе придумал больше на одержимость похоже, — и он наконец смотрит, но лучше бы ослепнуть в этот момент, чем увидеть острый лед в глазах, — потому что тебя даже не останавливает тот факт, что я натурал, на-ту-рал Чимин, не гей.       — Но ты даже не даешь нам шанса разобраться в этом, себе шанса не даешь. — И снова выходит, как мольба, он все еще настойчиво придерживается слов Хосока «надо пытаться».       — В чем разбираться, Чимин? У меня никогда не было сомнений, мне девчонки нравятся, понимаешь? Красивые, стройные, с длинными волосами и грудью. — Чонгук смотрит вопросительно, будто ждет ответа «я понял», только Чимин и не собирается понимать.       — Так вот что для тебя главное — обертка? Блестящий фантик с гнилой конфетой внутри.       — Да нет, не только…       — Только, только это тебя интересует. Какой она была? — Чимин вскакивает с места и указывает на глаза бывшей, — наверняка красоткой на зависть всем. Ну и что тебе дала ее красота? Вожделение и желание похвалиться отхваченной красотой?       — Мы любили друг друга полтора года, и ты ничего не знаешь о наших чувствах! — Парень не заметил, как поднялся следом и склонился над хёном.       — Полтора года, а потом ты уехал и ее «любовь» растворилась там же на перроне? Может ты и любил, но только где эта любовь сейчас? Там? В Пусане, куда ты так рвешься?       — Прекрати… — Невероятная усталость резко обрушивается неподъемной тяжестью на плечи. Смысла в споре нет. Все уже решено.       — Ты ощущал хоть раз это невероятное чувство, когда тебя любят, и это не в словах Чонгук, это в поддержке и заботе, которую поверь я дам тебе сполна. — Надежда с каждым словом меркнет в глазах Пака, лишая их прежнего сияния. Он делает что-то не так, возможно всё, но не хочет принимать и понимать это.       — Ты словно не слышишь меня, мы не будем вместе, Чимин, никогда. — Из тела словно высасывают энергию. Чонгук снова садится на поддоны и Пак тут же оказывается рядом.       — Что в твоем понимание вместе? Поцелуи, объятия, секс и прогулки за ручку? Поверь, я смогу обойтись без этого, если ты просто позволишь любить тебя. — На правду мало похоже, но за тягость ожидания, счастьем будет и лишенный безразличия взгляд.       — А кого буду любить я? Это же смешно. Ты хочешь быть рядом, хочешь заботиться и не просить ничего взамен, а терпения тебе хватит? Хватит сил стерпеть, когда я буду заниматься сексом хотя бы для физического удовлетворения, а что будешь делать, когда я влюблюсь в кого-то или захочу завести семью, что тогда будешь делать со своей заботой? — Он нанес сильнейший удар, от которого Чимина сильно шатает и невозможно поднять голову, чтобы увидеть четкое «НЕТ» в глазах Чона.       — Ты не успеешь полюбить кого-то другого, — тихо себе под нос бубнит Пак, словно себя пытается убедить в этом.       — Что?       — Ты не успеешь полюбить очередную, мне нужно лишь немного времени и возможность быть рядом, поверь, этого будет достат… - Он все же сорвался, опустившись на уровень Широ.       — Чимин, — Чонгук хватается за узкие плечи хена, поворачивая к себе и смотрит в полные одержимости глаза, — тебе нужно заканчивать с этим, серьезно, перестань строить воздушные замки, посмотри на ситуацию реально.       — Это не замки, это любовь. — Может он и выглядит также жалко сейчас, но до слез не опустится. Не должен.       — Тогда это больная любовь, от нее нужно избавляться. Это как пластырь, чем резче избавляешься от него, тем скорее проходит жгучая боль, — Чимин улыбается и Гук думает, что, наконец, достучался до него.       — Пластырь? Серьезно? Ты сравнил мои чувства с пластырем? — Ох, это оказалась злая усмешка, а не тень доброй улыбки.       — Господи, я просто хочу чтобы ты меня, наконец, услышал…       — Я услышал тебя, — Все же он покидает поле боя, одержав в этой короткой битве сокрушительное поражение.       — Только у меня будет одно пожелание, даже просьба, — В потухших глазах, в тени умершей надежды, черной тенью бродит грусть. Чонгук молча кивает.       — До твоего отъезда, не игнорируй меня, пожалуйста.       — Я и не собирался. …       Предчувствие. Или даже тревога. Знаете то чувство, когда волнуешься ни с того ни сего, просто так, едешь в метро, сидишь на паре или идешь по делам и понимаешь, что необъяснимо волнуешься? Не должно произойти долгожданной встречи или чего-то значимого, все как всегда, за исключением неприятного нервного состояния. Весь день Чимина был именно таким. Вчерашний разговор закончился спокойно, несмотря на оставшееся разногласие, но хоть в одном сошлись и Пак несказанно рад возможности пообщаться с младшим еще немного. Все-таки он был не прав, не стоило отпускать чувства и распускать их, закидывая вниманием Чонгука. Но они могут еще немного побыть вместе, не так, как хочется, но это лучше, чем ничего. У них есть общение до отъезда. Когда кстати он уезжает?       Чимин достаёт телефон и набирает младшему короткое сообщение, снова пряча телефон в карман, продолжая записывать лекцию. Чимин Привет. Когда ты уезжаешь?       Кажется, младший не спешит с ответом, и это можно списать на время пары. Освободившись должен ответить, ведь так? Он же обещал.       Но, ни через час и не через два, ответа так и не приходит. Причина волноваться теперь точно есть и это чувство лишь усиливается, неприятно скручивая внутренности. Чимин Ты занят? Почему не отвечаешь?       Тут же решая, что это глупо ждать ответа, Пак набирает вызов. Недоступен. И так пять раз подряд. Сердце не на месте.       Обед проходит в прострации. Пак не помнит, сколько сидит в столовой и пялится в остывший обед, игнорируя рассказы одногруппника. Телефон неприятно прожигает бедро сквозь карман своим могильным молчанием, беспокойство достигает своего предела, оставляя растерянность на лице и мраморную кожу на руках.       — … а у него уже было такое в прошлом году, помнишь?       — Салон! — Чимин резко выпрямляется, пугая парня напротив.       — Салон?       — Точно! Кажется, сегодня его смена, — Пак вылетает из-за стола, вытаскивает телефон из кармана узких джинс и несется на выход, игнорируя крики друга «а как же обед?».       Трясущимися пальцами Пак не с первого раза, но попадает на Мино, нервно начиная откусывать кожицу на пальцах, дожидаясь ответа.       — Привет, Чимин.       — Мино, Чонгук сегодня работает?       — Чонгук? Уволился три дня назад. Кстати, я тут кажется, напортачил с его договором, когда ты придешь?       Пак сбрасывает, не отвечая хёну. Досидеть пары не в его силах потому с невероятной для себя скоростью он бежит на выход. Парк. Нужно в парк, там он точно его найдет.       — Пак Чимин! — Его спринтерский забег останавливает рука преподавателя Кана, — даже не думай пропустить мою пару, сегодня тестовый срез.       — Но…       — В аудиторию, немедленно!       Пара. Всего одна пара и тогда его точно ничто не остановит.       А пока он набирает сообщение Хосоку. Чимин Привет хен, ты случайно не в парке? Не видел там Чонгука? Хосок не инквизитор, как Чонгук, и отвечает моментально. Хосок Я на паре, из наших в парке точно Юнги, а вот насчет Чона не знаю, а что случилось? Чимин облегченно выдыхает. Если Юнги в парке, то младший точно с ним. Чимин Все нормально) просто спросил …       Никогда еще Чимин не топал так громко ногой подгоняя автобус и не бежал так быстро, не чувствуя собственных ног. Никогда он не был так рад видеть ворота парка и взгляд его никогда не напоминал голодную гиену на охоте.       Запыхавшись Пак оббегает весь парк и каждое пустое место все сильнее расстраивает. Но надежда есть, потому на любимых Чоном поддонах он замечает Юнги.       — При… привет хён, — Чимин сгибается и зажимает рукой колющий бок. — Не видел Чонгука?       Юнги лениво выпускает дым, наблюдая, как тот клубится в воздухе.       — Чонгука? — Так же медленно и лениво переспрашивает, раздражая не меньше молчания Чона. — Так уехал Чонгук.       Нервные узлы, что спутались за время этого мучительного ожидания, лопаются, пронизывая каждую клетку болью.       — У-уехал? Как? — Сбитое бегом дыхание совсем пропадает, реальность ударяет слишком сильно, выбивая почву из-под ослабших ног.       — Собрал вещи и уехал.       — Когда? Когда он все успел? А билет? А мама? Он что с ней не попрощался? А я? Почему мне не сказал? Он обещал… — Голос ломается на последних словах. Боль из резкой и пронзающей превращается в ноющую.       — Он еще пару дней назад купил билет, а насчёт прощаний… — тушит бычок и переводит взгляд на Пака, что на удивление все еще сдерживает слезы, — на это я не могу ответить.       Вокруг все резко стало серым, так же как и внутри. Волна разочарования все смела на своем пути, оставив безжизненную пустоту.       — Отодрал все-таки…– тихо себе под нос шепчет Пак, горько улыбаясь.       — Что отодрал?       — Пластырь, — уставившись в одну точку с широко раскрытыми глазами, примеряет сравнение на себе, — и не обманул и правда больно.       Юнги не пытаясь разобраться в словах отчаявшегося парня, подходит к тому и ободряюще похлопывает по опущенным плечам.       — Если не попрощался, значит, так было нужно ему, — Пак снова горько усмехается, — но подарочек тебе оставил, всю ночь не спал.       Получив будто жадный глоток воздуха Чимин поднимает полный надежды взгляд на Мина, а тот лишь кивает в сторону.       Как-то с опаской и слишком медленно Чимин поворачивается в сторону бетонной рампы и теряет устойчивость в ногах. Там, на месте когда-то ненавистных черных глаз, этого угнетающего мрачного граффити, яркий, пестрящий всеми оттенками розового арт его собственных, чиминовых глаз.       Пак закрывает лицо руками, часто и прерывисто дышит в трясущиеся ладони и уже не может сдержать слез. Те, что напротив полны жизни и радости, они сияют, немного щурясь от улыбки, а его щурятся от щипучих слез, полных обиды, разочарования и любви.       Когда-то на этом месте сидел Чон Чонгук, не отводя взгляда от глаз когда-то любимой девушки. Сейчас тут сидит Пак Чимин и смотрит в свои собственные, но в каждом штрихе видит так горячо любимого Чонгука. Любовь младшего прошла, и Паку тоже предстоит от нее избавиться.