Дурак и его первый парень

Дурак добрался языком до Мишкиного неба и почувствовал пинок в ногу. За ним второй. Он выскользнул из мужниного рта, убрал закинутую на широкие плечи руку и глянул на рядом стоявшую Глафиру — пинала она. В голове отчего-то гудело. Дурак не слышал смешков и подначек, Глафириного шипения, но окинув взором магазинную очередь, понял, что совершил нечто из ряда вон. Негодующая девушка пнула его еще раз, призывая таким образом убраться. В ход пошли ноги, потому что руки занимал большой сверток, который она держала с особой заботой и иногда покачивала из стороны в сторону. Мишка брезгливо вытер губы тыльной стороной ладони, а потом повел дурака, как маленького, за капюшон куртки вон из магазина. — Всыпь ему по первое число, Мишань! — крикнул кто-то из очереди. Хлопнула металлическая дверь, и в тускло освещенном тамбуре Мишка улучил считанные секунды, чтоб грубо сжать дураково лицо и укусить мужа в губы. — Сумасшедший, — прошептал он, слизывая соленое с уст дурака и еще раз кусая. Затем взял себя в руки и толкнул вторую дверь, ведшую на улицу. На дворе стоял конец октября. Первый снег уже основательно, почти без проплешин, лежал на земле, и яркий дневной свет на контрасте с магазинным больно ударил по глазам. Мишка швырнул дурака за порог и поспешил вернуть дверь с доводчиком обратно — чтобы не лицезреть одинокий силуэт любимого человека на фоне снежного пасторального пейзажа. Очередь он заверил, что урок преподал. Однако за вышедшим из магазина Степанычем на пороге — вновь показался дурак. У всех натурально брови поползли вверх. Мишка даже рот открыл. Очередь захохотала над доходчивостью первого парня и над дураком, зачем-то принявшимся расстегивать молнию на куртке. — Смотри, Мишка, как бы поцелуем дело не ограничилось, — высмеял кто-то дураковы манипуляции с молнией. Глафира от стыда спрятала лицо на Мишкином плече. — Вот сейчас с молнией разделается и... — продолжил еще один покупатель общий ход мыслей. — И нагнет! Очередь ликовала. «Нагибал, — подумал Мишка. — И это было заебись». — Хлеб в доме закончился, — сказал дурак, подойдя внаглую к кассе. — Не могу без хлеба. «Какое длинное предложение, — отметил с волнением Мишка, глядя на расхристанного мужа, — даже два». Характер у дурака был по большей части молчаливый. И Мишка не любил, когда муж начинал словоохотничать. Потому что это состояние у него сменялось долгим бессловесным ступором. — У Мишки во рту хлеб, наверное, искал? — подначила Варвара Павловна. — У него, чай, там не хлебозавод... Дурак не поддержал тему хлебобулочного производства и взялся грызть куцый ноготь большого пальца. — Да дай ты этому инвалиду вне очереди, а то еще к кому-нибудь целоваться полезет, — предложил Илья Иваныч. Дурак замер над ногтем. Мишка про себя ахнул. Всем стало не по себе от того, как «пошутил» Иваныч. А не робкого десятка Варвара Павловна попыталась избавить собравшихся сельчан от повисшего в воздухе стыда: — Тебе батон? Дурак кивнул и протянул мятые, как всегда, деньги. Забрал булку хлеба. На Мишку по пути обратно не взглянул, а только улыбнулся чему-то и, дошедши до Иваныча, остановился. Сунул батон подмышку, руки — в карманы куртки и уставился фирменным немигающим взглядом. — Чего тебе? — спросил Иваныч подобравшись. Дурак сложил губы трубочкой, дескать, твои опасения небеспочвенны. Иваныч показал кулак, дескать, но-но. Дурак было сделал еще один шаг навстречу шутнику, однако вторижды оказался пойманным Мишкой за капюшон. — Дурак! — прикрикнул в спину наглеца Иваныч, наблюдая второй за несколько минут вывод извращенцев из приличных обществ. В тамбуре Мишка на краткий миг вцепился мужу в отросшие волосы и прислонился лбом ко лбу. Затем отодвинулся и вновь швырнул любимого в яркий белый день. На сей раз перестарался: дурак некрасиво упал в снег, а его драгоценный батон отлетел в сторону. От жалкой картины чуть глаза из орбит не выкатились — на слезах. Мишка прикрыл рукой взор, и в спину тут же впечаталась дверь: кто-то пытался покинуть магазин. Бесили все. Бесило все. Мишке даже почудилось, что кто-то невидимый и большой погладил его против всего, что есть в нем человеческого. И дышать вдруг стало нечем. Затошнило. Он шагнул на улицу к показавшимся спасительным снегу. Набрал его в ладони и протер лицо. Немного полегчало. Дурак, не застегнувшись, удалялся в сторону дома, однако был еще близко. Близко для того, чтобы слепить снежок и запустить им в спину мужа. Сия нехитрая забава выручила. И даже очень. Дурак, в которого прилетел упругий комок, обернулся и приветственно помахал Мишке батоном. И Мишкин гнев — как рукой сняло. Глафира уже раздавала поручения Варваре Павловне, та бегала от одного стеллажа к другому, собирая названные продукты. Мишка встал рядом и застыл взглядом на утонувшей в рассоле селедке. «Мой муж инвалид. Официально. С пенсией...» — Миш, уснул? — донеслось до него Глафиркино. Мишка начал раскладывать покупки. В конверте захныкал сын, как будто ворча в унисон мыслей отца: «В городе закупились. Еще и здесь. Куда дальше двинем? Неужели недостаточно купленной снеди, чтобы выпить и закусить за мое здоровье всему селу? И еще двум близлежащим?..»   *** — Ну, вот, — вздохнула Глафира, — этот — приперся... Мишка поднял взгляд от тарелки и увидел на пороге дурака. Гости болтали, гремели вилками о фарфор, звенели рюмками, хохотали. Никто сначала и не заметил нового гостя, кроме Глафиры. Мишка опустил глаза и потер толстое обручальное кольцо на левой руке. — Игорек! — обрадовался тесть. — Проходи, дорогой! Изрядно навеселе Павел Владимирович наказал жене поставить для дурака прибор, а Глафирке — отвести парня в соседнюю комнату, где в колыбели спал «генеральчик Тимофеюшка», как ласково называл внука дед. — Ну, пап! — отбрыкнулась Глафирка. Тесть ударил ладонью по столу. Недобро звякнула посуда. — Отведи, — как будто это дело первостепенной важности, велел тесть. — Покажи ему нашего мальчика. Подоспела теща с тарелкой, вилками и граненым стаканом, стала накладывать вареного картофеля с укропом, мяса. Дурак так и стоял у двери, сложив руки в карманы. Недовольная Глафира со скрипом, достойным бесталанного скрипача, отодвинула стул и направилась в смежную комнату. — Иди-иди, — вальяжно ткнул пальцем в сторону удалявшейся девушки тесть. Дурак поплелся за Глафирой. — Что нос повесил? — поинтересовался Колька Салыч, разместившийся по левую руку от Мишки. Тот положил локти на стол, а подбородок на сцепленные в замок руки: — Устал.   Глафира подошла к кроватке, тихонько в нее заглянула, поправила легко что-то, сдула невидимые пылинки и развернулась лицом к дураку, сложив руки на груди. Неяркая лампа на низкой тумбе светила парню в глаза: он видел только силуэт девушки, а она видела его, как на ладони. Это показалось дураку нечестным. Некоторое время меж ними царило молчание, за дверью раздавались голоса гостей, звенели бутылки, посуда... — там все жило. Здесь, в комнате, была обратная сторона застолья. Дурак слышал, о чем молчит Глафира. Он не двигался, потому что знал: ему не покажут Мишкиного сына. — Пошел вон. Его мысли озвучили, и Дурак, моргнув, отвернулся. Когда он нащупал дверную ручку, Глафира добавила: — Вообще вон из дома. Понятно? Куда яснее. В открывшемся дверном проеме на него чуть не упал Мишка. Он пошел в комнату за этими двоими, так как знал, что ничего хорошо из тестевой затеи не получится. Дурак шмыгнул мимо него, Мишка обернулся на мужа, чтобы увидеть, как тот собирается и вовсе уйти по-английски. Глафира шикнула, дескать, дверь закрой — шум, разбудишь! Мишка прикрыл и услышал тещино причитание: — Игорь, а еда? Тесть вскинулся: — А выпить? За здоровье? Не порядок! Пока не выпьешь, не отпущу. В кои-то веки растерянный от всеобщего внимания к себе дурак не знал, что делать: то ли действительно выпить, чтоб отстали, то ли валить, как того хочет Глафира. Павел Владимирович громко поднялся со своего места, неуклюже добрался рукой до бутыля с самогоном. — Батя, ему нельзя, — вклинился Мишка, — наверное... — С какого это — нельзя? — не понял тесть. — Мой самогон — и нельзя? Да это живая вода, Мишк! Ее по четверть унции и младенцам можно. Павел Владимирович вдруг насторожился: — Или ты из буйных? Дурак не ответил. — Не буйный, — подытожил тесть и попросил передать жену дураков стакан. — Пидорас, да... Мишка не знал, куда деваться. Даже на «пидораса» не обратил внимания. Он глянул на мужа, но тот устремил взор на наливающего самогонку неверными — от количества выпитого — руками тестя «Убью, — пообещал Мишка, глядя исподлобья. — Ты же знаешь, что не надо. Убью суку!» — Иди, Игорь, к столу, — подозвала теща дурака. Тот, все еще в верхней одежде, выполнил просьбу и, получив в левую руку стакан, замер. — Тост, — потребовал тесть. — Скажи нашему маленькому что-нибудь хорошего. У тебя дед был мировой мужик! Зачем тесть присовокупил дуракова деда, Мишка не понял. А меж тем собрание по случаю рождения Тимофея Михайловича Попова ждало от дурака напутственных слов. — За то, чтобы дети никогда не делались дураками, — изрек дурак и опрокинул в себя самогон. Тестя впечатлило сказанное и он захлопал в ладоши: — У нашего Тимки голова большая, он точно вырастет умным! Дурак кашлял от горечи и самогонного огня в пищеводе, теща на закусь сунула ему в руку пирожок. Дурак съел добрую половину, и ему полегчало. Он сунул оставшийся кусок в карман куртки и попрощался. Молча, как умел. — Иди с богом, — перекрестила дурака теща, когда гости вернулись к разговорам и еде. «С богом иди, — зло подумал Мишка. — А я за тобой» — Куда ты? — буквально словила мужа вышедшая из соседней комнаты Глафира, обвив руками Мишкину талию. — Подышать, — ответил Мишка, убирая женины руки. — Мих, перекур? — засобирался Колька Салыч, завидев оказавшегося у двери в сени друга. Мишка выругался про себя: «Ты еще? Ну, нет...» Он отрицательно покачал головой и позволил чувству «не до тебя сейчас» проступить на лице. Колька сник от увиденного и, растерявшись, приземлился обратно. Не сводя, впрочем, взгляда со странного Мишки. — Недолго, ладно? — попросила Глафира.   Уличные фонари сельсовет по выходным не включал в целях экономии. Но на улице оказалось сумрачно светло: ватное низкое небо и белый снег, отражая друг от друга естественный свет, дали увидеть черную фигуру дурака на дороге. Тот уже миновал дом Собашниковых. Мишка улыбнулся. Улыбнулся, потому что за Собашниковыми следовал пустой участок Артеевых, погоревших два года назад, а за Артеевыми примостилась брошенная избушка Снегиревых, съехавших на городскую квартиру позапрошлым летом. «Там и поговорим», — пообещал Мишка дураку. Он убыстрился и нагнал мужа аккурат, где думал. Оглянувшись по сторонам, взял грубо за руку и повел в обход на задний двор, откуда из основательно разобранного селянами снегиревского хлева можно было попасть в сам дом. Буквально сунув парня в щель между болтавшимися, как в кино, досками, услышал треск — видимо, подрал дуракову куртку. Влез за ним и поторопился осуществить задуманное: — Рот открой, — попросил едва видя мужа в темноте хлева Мишка. Он обнял руками дураково лицо и пальцами нашел губы. Попросив у судьбы удачи, сгруппировался, развернул дурака боком, зафиксировал шею мужа локтем левой и, наклонив их тела к деревянному полу, сунул указательный палец парню в его горячий влажный любимый рот. Нажал на корень языка, чтобы вызвать рвоту. Дурак замычал, протестуя и молотя без разбору локтями. — Еще разок, — надавив повторно в нужное место, потребовал разозленный от вырванных дураком с его головы волос Мишка. Не слыша дольше характерных звуков рвоты, он оттолкнул мужа в темноту. — Тебе же во благо, — оправдался он, вытирая палец о штаны. — Хочешь свалиться со своей башкой как в прошлый раз? Прошлый раз случился в сентябре минувшего года, когда дурака на дне рождения Кольки Салыча парни напоили ершом. Мишка даже участвовал в смешивании коктейля... А двумя часами позже, придя по обыкновению за любовью, встретил измученного и бледного, как полотно, парня, буквально бредившего от головной боли и заблевавшего весь диван. Оказалось, что у дурака проблемы с давлением или что-то в этом роде, Мишке так и не понял до конца спутанных речей мужа.  Ну и пить Игорю, по итогу, вообще нельзя. Высунув руку через доски на улицу, Мишка загреб свежего снега. — На, съешь, еще раз надо проблеваться, — сунул он дураку комок снега. — Отстань, — попросил дурак. Мишка, привыкший к почти мраку, сделал широкий шаг в сторону мужа и толкнул того в стену. — Ешь по-тихоньку, как мороженое, — сказал он, приложив к губам дурака снег. Дурак на удивление смиренно взял снежок и принялся за поедание. Мишка попытался сосчитать, сколько он отсутствует. Получалось — прилично недолго. Он отпустил себе побыть с дураком еще десять-пятнадцать минут. — Сам проблюешься или помочь? — спросил Мишка, когда парень закончил со снегом. — Давай ты, — выбрал дурак. — Давай я, — сунул в дураков рот большой палец Мишка. — Только волосы мои больше не выпалывай. Дурака вывернуло снова, а Мишка, несмотря не мерзость ситуации, не хило так воспрял нижним умом от обволочившей его палец дураковой слизистой. И от движений мужнина кадыка при глотании — предплечье, которым он обхватил шею блюющего, чувствовало эту мужскую косточку даже через одежду. Когда рвотные позывы отступили, дурак выбрался из объятий и сел на пол у противоположной стены. — Откуда куртка? — спросил Мишка, приземлившись рядом плечом к плечу. Проигнорировавший вопрос дурак балдел от успокоившихся внутри мышц. — Куртку где взял? — повторил Мишка. Он полноценно сел на задницу, согнув ноги в коленях, и уложил голову разомлевшего дурака между животом и бедрами. Нащупал кадык, так взволновавший его минутами ранее, и накрыл ладонью. — Заработал. — Продолжай, — попросил Мишка, убрав руку с кадыка и обводя своды нижней челюсти. Он уже знал от тестя, что дурака взял на поруки священник из сельской церкви. — Через снег заработал, представляешь? — вдохновился парень, подскакивая и отползая на коленках к лазу в стене. Он загреб снег двумя руками и восторженно вгляделся в него. — Буду убирать его вокруг церкви. Мне дали свою лопату, да не одну. Широкую, чтоб загребать больше, и штыковую, чтоб ломать наст... Он с удовольствие съел еще порцию. — Вернись, — попросил взволновавшийся от словесной тирады Мишка. Дурак с холодным лицом и ледяными руками вернулся к мужу и принял ту же позу. Мишка неудобно наклонился и провел губами по скользкому рту. — Укуси еще, как в магазине, — прошептал просьбу дурак. Мишка пытался угрубить поцелуй, но не вышло. Дурак заерзал затылком и, почувствовав твердый холм, сказал: — Гостем будешь? «Хоть стой, хоть падай», — вздохнул первый парень. — Не сегодня. — Прямо сейчас! — обрадовался дурак. — Чего — сейчас? Дурак поднялся, снял куртку, аккуратно повесил ее на подвернувшийся в стене крюк. — Я уже не считаю. — Не считаешь? — улыбнулся Мишка, догадавшись, чего надобно дураку. Того же, чего и ему. — Дней не считаю без тебя. Сбился со счета. — Поэтому накинулся на меня в магазине, олух? — тихо спросил Мишка, теряясь от признания. Они были вместе в начале октября, когда родился Тимоха. В то утро — сын появился на свет в половине шестого — он рванул из города в село: сообщить от первого лица тестю с тещей, что те стали дедушкой и бабушкой, что три шестьсот, что все нормально и с Глафирой, и с ребенком. Еле отговорил новоиспеченную бабушку от поездки в город. Отцовство же свое отметил ночью, после попойки с парнями — да как подобает: на мягкой кровати, кончая, засыпая, просыпаясь вновь, беря дурака опять... и так до утра, покуда не выжал себя досуха. — Мази нет, — огорчился Мишка. — Есть. Сейчас. Дурак полез в дом и вернулся с пластиковой бутылкой, из которой пахнуло прогорклым растительный маслом. «Жизнь?» — думал Мишка, размазывая масло по концу. «Жизнь», — отвечал Мишка, соскальзывая в дураковы горячие потемки и позволяя полностью перевести свой вес на стоявшего под ним на коленях и руках дурака. — Упаду, — пожаловался муж, и Мишка уперся ладоням в деревянный пол, соединив их тела близко-близко. Вжавшись носом в дураков затылок, качнулся раз. Он даже куртки не снял, только приспустил штаны. Дурак под ним был практически голый, в одной рубахе и, смешно, сапогах. «Пошлятина какая», — думал он, снимая с дурака и рубаху. — Тебе не холодно? — поинтересовался Мишка, снова наваливаясь сзади и укрывая бока любимого полами расстегнутой куртки. — Нет. Где-то в углу разваливающегося сарая пованивало рвотой. Мишка медленно, как в трансе, двигался туда-обратно, получая древнее, как мир, удовольствие. В какой-то момент помимо чувства сладостного трения его мозг переработал масляный звук соития. Первый парень услышал его и очнулся, как будто кто-то рядом ударил колотушкой в гонг. Под ним молчал голый несчастный человек, которого он так и не отвез на море. Не случилось — все время съел ремонт, переезд, увольнение, устройство на новую работу и так далее. Растительное масло фантомно начало горчить на языке. От секундной рефлексии, накатившей на него, Мишка взял дурака за плечи и уткнулся лицом в дуракову лопатку. Он уже и сам был готов к проблеву, вспомнив дураков тост и то, что он выпил-таки самогон, хотя знал, что это чревато ему сильной головной болью или чем хуже. Вспомнил тестева «пидораса», магазинного «инвалида», отлетевший в снег батон... Он разогнулся, не переставая толкаться в дурака, и скинул куртку. Наклонился вновь, чтобы взять мужа за запястья и отвести его руки как можно дальше назад, на себя. Дурак выдохнул. Мишка ощутимо сдавил запястья, затем большими пальцами надавил в центры ладоней и, предупредив дурака, что отпускает, дабы тот не пропахал пол лицом, отпустил сначала одну, а потом вторую мужнины руки. Забыв о соитии, прошелся локтевыми суставами по обеим сторонам от хребта вверх-вниз. Услышал еще несколько выдохов. Затем ласково провел ладонями по боками, сделал пару фрикций, и костяшками пальцев продолжил прорабатывать спину. Его дурак — шумно дышал. Ему, кажется, было хорошо. Отмассажировав обе стороны спины костяшками, а затем и ребрами ладоней, он вернулся к своему удовольствию. Жалел, что темень и ничего толком не видно: ему нравилось смотреть, как плоть уходит за края любимого тела. И как в это время ему хорошо. Простая в своей пошлости картина, которую видеть он сейчас не мог. Поэтому нагло щупал и обводил расходившуюся от движений дуракову кромку пальцами. — Отец Василий, — слабым голосом вдруг сказал дурак, — обещал найти хорошую девушку. Мишка смолчал, не до слов ему было. — Он ее даст мне, и я буду жить с девушкой в одной избе. Она обо мне позаботится... — Правда? — как во сне все-таки ответил Мишка. — А девушка, случайно, не из того снега, который ты убираешь? — Из мяса и костей. Я уточнил, — ответил дурак. — Я спросил, дадут ли мне детей, как тебе, только не дураков, как я, а нормальных... Мишка замер. Любовный туман исчезал на глазах. — И что? — Сказал, если Бог даст, значит даст. Миш, ты к богу за сыном ходил? Это сложно? Мишка остановился и со злости и ревности долбанул кулаком в пол. В эту дурацкую голову ведь если что взбредет, так хоть об стену ею бей, чтоб вылетело обратно. — Твою мать!.. Мишка ударил себя по губам раньше, чем понял. Дурак бессильно упал лбом на пол и взялся за волосы. — Прости, — Мишка обнял мужа, отдирая руки от дураковой головы. — Прости, — шепнул он в драное ухо и, обняв поперек груди, поднял от пола, одновременно покидая тело. Неудобно и смешно обошел дурака на коленях, чтобы оказаться лицом к лицу. Облизнув губы, прижался к дураковым устам и вновь почувствовал соленое. Но соленое другого рода — слезы. Тонкие дураковы руки доверчиво обвили Мишкину шею. «Зачем обманом обнадеживать юродивого, — думал Мишка. — Найдет он ему девушку, как же... Хорошую няньку на всю оставшуюся жизнь — с дополнительными функциями источника дохода, давалки, прачки, стряпухи и матери с отцом. Ну, и кто из нормальных баб возьмет на себя такую непосильную задачу? Вопрос риторический, ибо любой нормальной бабе нужен нормальный мужик. Нормальный, ясно? А не такая психическая икебана как ты, мой родной». Мишка задыхался от горячего мужнина рта. Дурак наваливался сверху, а сам он — терял точку опоры. Наконец, бухнувшись на пол и едва не стукнувшись зубами о дураковы зубы, первый парень принял тонкое тело на себя. Дурак шумно задышал ему в шею. — Так ты ходил? — шепнул дурак. — Куда? — забыл Мишка. — За сыном? — Ходил, — Мишка обнял дурака. — И как? Далеко? — Не далеко, — взбесился Мишка, поднимаясь. — Хочу в тебя. Пусти, пожалуйста. Когда дурак напялился на мужа и выдохнул от наполненности, то услышал: — У женщин два входа, — Мишка толкнулся вверх, призывая дурака к действию. Тот понял и задвигался. — Вместо этого, — он нежно провел по дуракову стволу, — у них впадина. Я в нее кончаю, как в тебя. Мишка закусил нижнюю губу и поджал от удовольствия пальцы на ногах. — Та вязкая и горькая слизь, понял? — Да. — Эта слизь — куча возможных сыновей и дочерей. Самый сильный из них занимает особо выгодную позицию в женщине и высасывает из нее девять месяцев жизненные соки, чтоб вырасти до размеров одного такого ребенка, как Тимофей. Ты же видел моего сына? Дурак не ответил. — Через девять месяцев он выходит из впадины, чтобы продолжить расти среди людей, — Мишка провел ладонями по груди дурака. — А остальные? — остановился дурак. — Какие остальные? — перевел дух отъехавший Мишка. — Ну, эти — которые возможные... — Они погибают, — Мишка поднялся с пола, чтобы поцеловать дурака в губы. А тот, Мишка почувствовал, знатно прибалдел от полученной информации. — Выходит, что через несколько минут тебе будет хорошо со мной, и они - все погибнут?! «Господи боже! — простонал про себя Мишка. — Сейчас начнется...»   Дурака подкинуло с Мишки, как с батута. Он было полез из хлева на улицу голый, но Мишка в последний момент удержал его за ногу. — Оденься! — Что ж ты раньше не говорил? Почему никто об этом не говорит? — сквозь истеричные всхлипы спрашивал дурак, нашаривая в темноте вещи. — Почему все так спокойно живут?! Мишка пребывал в ахуе от хода дураковой мысли, и его мозг отчаянно искал какой-нибудь нелепый довод, который смог бы вывести мужа из невменяемого состояния. — Да ты и сам когда-то погубил всех братьев и сестер! — мрачно сообщил он, идя ва-банк. — Такой же подлец, как и все люди! Дурак обомлел. — Ну, подумай... — аккуратно, как норовистого жеребца, пытался уговорить Мишка мужа. — И дед твой, и я, и вообще все... — Я подлец... — прошептал дурак. «Ну и вечерок! — офигевал Мишка, стоя в неглиже в разваливающемся снегиревском хлеву. — Достаточно десяти минут в компании товарища Пахомова, чтобы съехать с рельсов...» — Но я не помню этого, — тихо парировал дурак. — Да разве бы я мог... «Оттаивает», — воодушевился Мишка и пошел намеченным курсом: — Никто не помнит. Так устроено. Поэтому никто ни в чем не виноват. Дурак сел голый на пол, обняв себя за коленки. Мишка помог ему найти вещи и одеться. — Миш? — Что, мой хороший? — Давай перестанем ебаться — зря? Мишка, хохоча, как ненормальный, обнял мужа. Хохот, однако, быстро сменился жжением в глазах и комом в горле. — Мы не зря, — ответил он, впрастывая пуговки на рубашке дурака в петли. — Мы по любви. И закрыли тему. Дурак последовал совету. Наступило редкое по неловкости меж ними молчание. — И еще по поводу девушки... — не зная, как подойти к волнующей его теме, начал Мишка, но муж его опередил. — Думаю, отец Василий врет, — поразил в который раз Мишку парень. — Как ты — с морем соврал... Так и он. Не найдут мне невесту. Никто не пойдет за такого дурака... Мишка влепил мужу отрезвляющую пощечину, не давая закончить предложение. — Я чуть не умер от ревности, — глухо признался в низменных чувствах Мишка. — Ты — мое и ничьим больше — не будешь. Дурак глубоко вздохнул и остановил застегивание рубашки. «Напугал?» — трактуя дураков жест, задавался Мишка вопросом. Он и сам себя напугал. В уме даже пролетело «Свидетельство о государственной регистрации собственности...», где объектом права значился Пахомов Игорь Васильевич, а субъектом — Попов Михаил Александрович. — Никто за меня не пойдет. Но не потому что я псих, — сказал дурак, убирая пальцы мужа от пуговиц и принимаясь за обратный процесс. «А почему? Ну, почему?» — А потому что я женат. «Сил моих уже нет», — подумал Мишка, но все равно приставил дурака к стене и провел губами по обнаженной груди. Обе горошины прикусил. Дурак извернулся и наклонился, приспустив штаны. Мишка закатил глаза и, распоясавшись, вошел в любимого, чтобы... Чтобы услышать: — Несправедливо, — тихо сказал дурак, упершись руками в колени. — Снова?! Мы же все решили! — изумился Мишка и стукнул кулаком по стене. — Стены не трогай... — Тебя забыл спросить. — Забыл, — напомнил дурак. — Мне завидно, забыл? — Извращенец, — в который раз напомнил он мужу, грубо обведя локтем шею. — Так что несправедливо? Дурак молчал. — Что? — Мишка отлетал в подпространство. — Ну, что? — пытался узнать он, кончив сей раз так, что боязно стало за человека под собой — семенники грозили подкинуть того до седьмого неба. — Несправедливо, что победил я, — ответил дурак и закрыл лицо руками. *** Вернувшись домой, он упал на диван и прислушался к дому. Дурак еще летом спрятал змея за буфет и с того дня часами мог гипнотизировать предмет мебели взглядом, чтобы из-за выдвижных ящиков, битых чашек, полупустых дедовых блистеров с таблетками, старых газет, окаменевших конфет — короче, всего того, что таил в себе буфет, — пытаться увидеть горизонт, поверх которого голубело небо с бледным желтком солнца, а ниже линии — орали чайки и шумело синее море, обязательно — с блестящими камешками по берегу. Чаще всего — не виделось и не слышалось ничего. Но сегодня — картинка сложилась почти сразу. Он достал из кармана остатки пирожка и взялся за нехитрый ужин, отщипывая маленькие кусочки и смакуя сдобу на языке. Он пытался разломить хлеб на столько частей, сколько предполагал у себя убитых по неосторожности братьев и сестер. И пытался каждому, кого «победил», дать через свой косный язык хоть немного человеческой еды.