Дурак и его первый парень

Финский залив встретил их дождем и снегом. Дул промозглый северо-западный ветер, которому, наверное, и название научное имелось. Но в Мишкиной голове вертелось одно только словечко — сволочь. А под ногами — паскуда. Каша из снега и мерзлого песка, то есть. Короче, паршивая погода. Вроде один градус выше нуля, а стужа такая, что Богу душу отдать недолго. Вместе со всеми костями, которые выламывает, как у старой больной собаки на исходе дней. — Мерзлота собачья, — выругался Мишка и спрятался в куртку поглубже — с губами за стойку воротника. А дурак... казался самым счастливым человеком на свете. Задрав лицо к серому беспросветному небу, он улыбался. Как тогда, когда они танцевали в дураковой избе. Это было всего три недели назад. Однако с тех пор — странно — как будто минуло полгода, не меньше. В который раз Мишка убеждался, что не в количестве минут, часов и дней дело, а — в количестве событий, чередой которых и исчисляется жизнь. По случаю непогоды берег пустовал. Мишка высунулся из капюшона и, не доставая рук из спасительных карманов, поцеловал от нечего делать улыбавшегося дурака в губы, для удобства смешно привстав на цыпочки. — Уйди, — вдруг со стоном подытожил поцелуй дурак. *** Когда в конце ноября тесть мимоходом по телефону рассказал, что Марьянке — молоденькой почтальонше, разносившей в том числе пенсию сельским пенсионерам, — приходится в буквальном смысле прятаться по селу от дурака, Мишка чуть не сломал телефонную трубку от ревности. — В смысле? — глухо спросил он. — Домагивается, что ли? — Домагивается! — согласился тесть. — Только не Марьянки, слава тебе Господи. А пенсии! — Что с пенсией? — выдохнул Мишка. — Да не получает он ее, — как очевидное преподнес Павел Владимирович. — Дай-ка припомнить... С августа, кажется. Марьянка талдычит ему, что нет его имени в ведомостях. Вычеркнули. И что она ему не пенсионный фонд и не банк. И деньги, которых нет, чалить не в состоянии... — А он? — А он упертый дурак. Считает Марьянку последней воровкой и не дает проходу. Сумку даже пытался отобрать, представляешь? — тесть невесело усмехнулся. Мишка на мгновение убрал трубку от уха и приложился лбом к тыльной стороне ладони. — Глава наш говорит, что городской инспектор из энергосбыта приезжал, — продолжил добивать Мишку Павел Владимирович, — долгов у дурака по свету — хуева туча. Как дед помер, так не платил ни разу. За газ, стало быть, тоже. Короче, грозились отключить Игорьку и первое, и второе ближе к весне. Если не уплотит. «Убит», — сдал Мишка все четыре корабля тестю. — Нескучно живет, — съязвил он от безысходности и замолчал от кома в горле. «Голоден. Должен. Что еще?» — Приедете в субботу? — перевел тесть тему. — Тут холодильник от творога и молока ломится. Мать вам уже яиц с десятка три собрала. И это — мазь мою от радикулита привези. Два тюбика... — Всенепременно, — деланно весело согласился Мишка. — Ладно, бать, мне пора, я ж на работе. — С трассы на первом повороте съезжай, наш подъезд нечищенный, тракторов не дают! — посоветовал тесть. — Тимушке с Глафиркой привет от нас с матерью! Ждем в субботу! Мишка нажал на телефонный рычаг и под длинный тоновый гудок уставился в стену: до субботы оставалась еще целая пятница. Забив на собранный Глафирой тормозок, в обеденный перерыв Мишка направился в заводскую столовку и подсел к Маринке Ивановой из отдела кадров. Она всегда была охоча потрепать языками и знала трудовое право от и до. — Марин, — Мишка загреб столовские щи ложкой, — почему инвалиду, например, вдруг могут перестать выплачивать пенсию? Маринка бросила жевать салат и почесала наманикюренным пальчиком тонкую бровь. — Поподробней, — попросила она. — Группа? Возраст? Дееспособность? Мишка растерялся. Вернул ложку в щи и призадумался. — Ну, руки-ноги на месте. Двадцать один год. Вроде, дееспособный... — Переосвидетельствование прошел? — Маринка отправила в рот очередную вилку с салатом. — Это что такое? — удивился Мишка. — Раз в год инвалиды — не все, там есть исключения, — обязаны проходить медицинское переосвидетельствование, подтверждающее право на получение пенсии. Проморгал свой срок — до свидания, как говорится. Ну, так что? Мишка, уже поняв, что вот оно что не так с пенсией, глотнул мутного компота с крупным ломтем яблока: — Я поинтересуюсь… — А вообще ситуации разные бывают, — перебила его девушка. — Может, прошел медкомиссию и выяснилось, что здоров... — Это вряд ли, — отмел Мишка второй вариант. — А восстановить пенсию можно? — Нужно, — подбодрила Маринка. — Пусть обратится в поликлинику. «Как миленький», — обнадежился Мишка.   Легко догадавшись, что дурак если даже и ездил на медкомиссию, то только в райцентр — больше в их МОГО обращаться было некуда — Мишка в оставшиеся сорок минут обеда успел смотаться на своем УАЗике до городской поликлиники. На что надеялся и сам того не ведал. В регистратуре его пыл охладили: дескать, кто вы Пахомову Игорю Васильевичу? Почему не он сам явился? И вообще — конфиденциальная информация! Он был с ними солидарен, он все понимал и все-таки предполагал получить хоть какой-то результат вот так — с кондачка. Безуспешно. Дурака надо было брать за шкирку и везти в город. В пятницу Мишка просил на понедельник отгул — за сентябрьскую переработку. Со скрипом, но удалось-таки выцарапать день. В субботу в девять утра — закупался для мужа едой в гастрономе и, глядя на агрессивный маникюр кассиршы, выбивавшей чек, благодарил Бога, что Глафирка с Тимкой решила остаться в городе. В десять утра — он уже пил чай с тестем и слушал его и тещины причитания, о том, какая их дочь — бессердечная! — Я же Тимофеюшку на прошлой неделе видел, — возмущался Павел Владимирович. — Так забуду, как внук выглядит! В десять часов сорок минут Мишка втолковывал родственникам, зачем, для чего и почему он с полными сумками продуктов собрался в гости к сельскому дураку. Незаметно попасть в дом мужа средь бела дня не представлялось возможным. Поэтому в голову приоткрывшего рот от удивления тестя Мишка пытался уместить трогательную историю о том, как дед дурака — Михаил Анисимович — наставлял его, Мишку, проявить заботу об Игоре, если это понадобится. — И вот — понадобилось, — закруглил Мишка рассказ. — Постой-постой-постой, — притормозил зятя ошалевший от признания Павел Владимирович. — Ты же, как бы это помягче... недолюбливаешь его. Даже воспитывал за Глафирку! — Так по делу воспитывал, — парировал «недолюбливавший» дурака Мишка. — А теперь человеку помочь надо. Ему жить и жрать не на что. Он сам себя, как Мюнхгаузен за косичку, из болота не вытащит. Тесть молчал. Не вместилась-таки в голове его откуда ни возьмись взявшаяся Мишкина доброта. — Глафире не говорите, пожалуйста, — попросил Мишка, поднимаясь. — Другие за вас расскажут. — А ну-ка, приземлись, зятек, обратно, — остановил его тесть. Мишка вторижды бухнулся на табуретку, чувствуя неприятный разговор всем нутром. — Раз уж ты взялся благотворительностью заниматься, то Игорю, по-хорошему, нужна рента. Или не рента? Как же это правильно называется... — Павел Владимирович щелкал пальцами в надежде выцепить из памяти нужное слово. «Опека! Моя опека!», — чуть не закипел Мишка. — Батя, мне некогда, извините, — не находя сил для диалога, первый парень вновь встал из-за стола. Он — неожиданно для себя — соврал, что к часу ему в городе очутиться надо — в цеху какая-то запара. Что — а это уже правда — на следующей неделе обязательно привезет Тимку и Глафирку — уж не отвертятся. И что яйца с молоком и творогом заберет на обратном пути... — Не прощаюсь! — крикнул он тестю и теще из сеней и направился к Нинке Самохиной.   Нинка Самохина, фельдшерица, жила на окраине села. С Мишкой они учились в школе по девятый класс. В закадычную Мишкину компанию девчонок и парней она не была вхожа, однако характер имела открытый. И Мишка очень рассчитывал, что эта ее открытость поможет ему. А он — покуда немного поможет Нинке. Со снегом. С мужиками девушке катастрофически не везло, поэтому дом и хозяйство полностью легли на хрупкие девичьи плечи. И именно поэтому она, а ни кто другой, в это утро размахивала лопатой у дома. — Мишка, привет! Какими судьбами? — поприветствовала удивленная Нинка, вгоняя лопату в сугроб. — Привет, Нин, — Мишка подошел к девушке, вынул инвентарь из снега и принялся за дело. Нинка с недоумением отряхивала рукавицы и глядела на остервенело схватившегося за лопату парня. — Разговор у меня к тебе, — Мишка вдруг тормознул развернувшуюся было деятельность и глянул Нинке в глаза, — как к человеку разговор. Нинка усмехнулась: — Спасибо, что предупредил! Сразу почувствовала себя настоящим человеком... — Я про дурака хочу спросить, — заговорил Мишка вполголоса и вернулся к спонтанному дворничеству. — Что с ним? Почему — инвалид? — Больше спросить не у кого? — насторожилась Нинка, отошла к дому и присела на лавочку. — Да оставь ты снег в покое, ради Бога! Не мельтеши! Мишка вдруг понял, что ведет себя не совсем адекватно — с этой лопатой, — и сделал, как просили. Добравшись до Нинки, упал рядом. — Стало быть не у кого, — подвел Мишка и взялся за обдуманное вранье: — Мне его дед незадолго до смерти навет оставил — позаботиться о дураке, когда у него разладится. Сейчас самое время, по-моему. К Марьянке вот пристает, пенсию требует. Денег нет, еды тоже... Концы с концами не сводит. Да что не сводит — наверное, вообще их потерял... — Где ж ты со своим наветом гулял полтора года? — риторически спросила Нинка и спрятала руки в карманы телогрейки. — Сам не представляю, — начал раздражаться Мишка. — Совесть, считай, проснулась. Лучше поздно, чем никак, правда? Нинка цокнула и проводила долгим взглядом Терентьича, шедшего — совершенно случайно — узкой собачьей тропкой из магазина. Через ее последний на порядке дом. Нинка понятливо улыбнулась. — Я его медкарты не читала, — уступила она. — Так что точного диагноза не назову. Точнее — всех диагнозов. Со странностями Игорь с детства, это Михаил Анисимович, дед его, мне еще сказывал. А когда дураку было лет пятнадцать, у него случился инсульт. Ты что, не помнишь? Мишка чуть не упал с лавочки. — Что-то новенькое, да? — Нинка повернулась к парню. — А ты не удивляйся, это и с молодыми происходит. Повезло, дед был дома. Подумал сперва, что припадок с Игорем нервный. Говорил, трясло дурака с левой стороны как припадочного. А потом Игорь, доковыляв на карачках до чулана, зачем-то заперся изнутри на задвижку. Как будто спрятаться решил ото всех. Дверь Михаил Анисимович вдвоем с соседом Смирновым, покойником уже тоже, ломал. Смирнов же и домчал Игоря с дедом до города. Быстро все случилось. И это большое для дурака везение. Михаил Анисимович рассказывал, что за несколько минут до удара он глядел на наручные часы, показавшие 14:05. А в 14:40 они со Смирновым вытаскивали парня с заднего сидения машины на крыльцо горбольницы. Нинка надела варежки, снова их отряхнула, только уже не понятно от чего. — Как видишь, ходит. И отлично ходит, тьфу-тьфу. Разговаривает. Да, странновато. Да, с поведением нелады. С письмом и чтением вообще полный швах — еле школу со справкой закончил. И то — дед там, сказывают, к этой справке крепко руку приложил. Но в целом... Девушка поднялась с лавочки и прошлась до угла дома. Вернулась обратно. Скрестив руки на груди, продолжила: — Вызвался помогать, Мишка, бери флаг в руки. В райцентр дураку ехать надо. Знаешь, я пыталась Игоря в город затащить — уговорами, силками и не пойми чем еще. Куда там! Чуть сама от него не огребла — обещал сжечь мою хату, если еще раз про то с ним заговорю. Сжечь, представь себе?! Да еще с улыбочкой этой его дурацкой! «Сейчас закричу», — Мишка кусал губы, чувствуя, что не может сказать ровным тоном хотя бы слово — из-за странной колотьбы в груди. А Нинка продолжала сыпать фактами: — Дед с ним возился до последнего, по всем врачам водил, чтобы получить нужную терапию и добиться мизерной социальной пенсии. Игорь же не полный дурак, я ему напомнила, откуда гроши в его доме образуются, а он уперся как баран с раскидистыми рогами: Марьянка — мошенница. Ладно — пусть, мошенница. Пыталась другим брать, поважнее: инсульт — это же не насморк. Там по уму жизнь надо вести — по-новому: за давлением следить, раз, принимать курсы медикаментов, два, посещать логопедов, психологов и прочих, три, хотя бы раз в два года ездить в какой-нибудь санаторий, четыре... Короче, Миша, ты понял уже, наверное, что дурак был занят каким-то десятым делом все эти полтора года? «Напьюсь, — точно понял Мишка, — куплю бутылку водки и возле гастронома залпом». — Обращалась анонимно в городскую соцзащиту, объясняла ситуацию, что нужен соцработник, что человек на селе живет, что инсультник. Они посоветовали, как я и думала, определить Игоря в ПНИ. Но ПНИ, Мишка, это такая печаль, — Нинка спрятала лицо в ладони. — Короче, решила, будь что будет — пусть так живет, покуда — живется. Нинка вынула из сугроба лопату. — А про то что голодный он — ты не беспокойся. Его наши сельские подкармливают, теща вот твоя — то одно, то другое подсунет... Священник — на работу определил. Правда, дурак прогуливает, но... «Не поспеваю я за своим мужем, — жег себя Мишка. — Обещал везде поспевать, а вон оно как получилось: любимый человек живет как ненужный ошметок. Да еще с такой „раной“ в голове». — Что делать? — спросил хрипло Мишка, унимая тошноту. — Миша, с тобой все нормально? — вгляделась девушка в его лицо. — Я уже сказала. — Подробнее, пожалуйста, — попросил он. И Нинка, отругав его на чем свет стоит за то, что по селу пойдут толки и что Глафирка из города ей все космы повыдергает, позвала Мишку в дом на чай. Чтобы по буквам рассказать, какую роль в аргентинском сериале под названием «МСЭК» ему придется отыграть.   Дурак убирал снег у церкви, но совсем не заботился о своем участке. После нескольких метелей от тропинки к избе осталось одно воспоминание, и потому Мишка добирался до дуракова порога, приподнимая над сугробами продуктовые сумки и наступая в глубокие провалы, оставленные в снегу Игорем и его сапогами. Зайдя в избу, Мишка поставил пакеты в изножье панцирной кровати. Сняв шапку с головы, по-детски уткнулся в нее на секунду лицом: от вида царившей в избе тоски заныло сердце. Дурак лежал на диване в излюбленной позе — лицом к спинке. На обеденном столе разорялся о «крыше дома моего» радиоприемник. Рядом с радио, как в насмешку, сгрудились пустые и полупустые банки с мочеными яблоками, солеными огурцами, помидорами, непонятного цвета вареньем... Мишка спрятал шапку в карман и, похрустывая шелухой от семечек, коей был усеян пол, подошел к столу и воозрился на созданный руками мужа «натюрморт»: прошлогодний настольный календарь был оприходован всего лишь на полгода и убеждал, что на дворе 18 июля, понедельник, а не 29 ноября, суббота. Мишка сорвал листок и поднес ближе к лицу: «Именинники: Виссарион, Елисей, Ефим, Илларион, Иона, Софрон, Сусанна, Фёкла. Понедельник — благоприятный день для водных путешествий и домашних дел. Луна — в Тельце» «Вот оно что, — подумал Мишка. — Вот она — где». Он смял листок и уставился на серые и черные комья одежды, развешанные на радиаторах: мятые рейтузы, рубашки, скомканные носки... Чуть выше не хуже половых тряпок на окнах болтались занавески. Подоконники украшали фантики из-под конфет и даже кое-где подсыхающие огрызки съеденных яблок. А уж что уж творилось в кухне — это Мишка даже запретил себе представлять. Радиоприемник продолжал иронизировать над ситуацией куплетом из песни Юрия Антонова: Мир полон радости и счастья, Но край родной милей всего. И так прекрасно возвращаться Под крышу дома своего, Под крышу дома своего. Песня отыграла. Включилась сбивка, и диктор объявил, что далее в эфире Петро.фм прозвучит композиция «Карнавал» в исполнении несравненного Валерия Ободзинского — обладателя уникального лирического тенора... На первых аккордах Мишку оглушил горячий шепот в правое ухо: — Это моя любимая. Потанцуем? Первый парень как-то ненормально улыбнулся окружающему бардаку и расстегнул куртку. Дурак поторопился помочь мужу раздеться, потому что певец уже «обещал сказать те слова, от которых закружится голова». Бросив куртку на диван, он развернул Мишку к себе лицом и озорно задвигал плечами. Вроде как в «Цыганочке». Мишка еле сдержал улыбку. Он не собирался переплясывать мужа на цыганский манер. Уловив в воздухе обе дураковы руки, соединил их со своими. Мишка обдумывал, как танцевать вдвоем под такой бодрый темп — так чтобы не выглядеть безумным козлом, — и потому некоторое время, улыбаясь, просто глядел, как дурак без стеснения смешно выталкивал вперед то одно, то другое плечо. А Ободзинский меж тем признавался: Я бы с тобой даже тысячу лет танцевал, Только бы не кончался наш карнавал. «Пофиг», — сдался Мишка и предался-таки неуклюжим па, достойным субботней колхозной дискотеки. Он переставил одну руку дураку на талию, вторую запечатлел крепко сцепленной с мужниной и умудрился наступить на первом повороте партнеру на ногу. Мишка извинился. Дурак обрадовался — нарочно ведь, шельмец, в ногах путаницу устроил. И в танце не вел, а ведь приглашал! Мишка не выпускал холодную дуракову кисть. Глядел, по совету певца, в дураковы «большие» глаза — иначе, чем до сегодняшнего разговора с Нинкой. Без опаски и с особым вниманием. Ведь за этим странным дураковым взором, в этой нечесанной головушке был спрятан все тот же причудливый с фиолетовыми тараканами мозг, но, как оказалось, выпотрошенный и полуразрушенный жуткой хворью. На припеве Мишка перешептал в мужнино ухо слова из песни, тупо повторив все от и до — подошли как нельзя кстати: c песней оно ведь проще полным придурком являться, признаваясь, что втрескался в человека — как ущелье в горную систему. Или как кракелюр — в красочный слой. Или как кусок стекла, в которое бросили камень. Мишка мысленно дал себе оплеуху за очередной акт мечтательности. Надо было обмозговывать не горные долины и красочные слои, а то как подлатать и уразуметь больную дуракову голову, чтобы сохранить «волшебный добрый их карнавал» на долгие лета. И все остальные времена года. «Далее — выпуск новостей», — сообщил диктор, и Мишка, вновь соединив свои ладони с дураковыми, завел их парню за спину и прижался к груди мужа. Оба чувствовали сбившееся дыхание друг друга. — Ты с дедом ездил в город? — с корабля на бал начал Мишка. — В поликлинику? — А что? — вопросом на вопрос ответил дурак и клюнул Мишку в щеку. Мишке сделалось тепло на сердце, но он не поддался: — Не беси меня, — внимательно глядя на дураков искусанный рот, предупредил Мишка. — Ездил? Дурак кивнул. — Другое дело, — улыбнулся первый парень и, не убирая рук, развернулся и сел на диван, увлекая на колени мужа. Ровнехонько на уровне Мишкиных глаз теперь маячил дураков кадык. Он поднял глаза и усмехнулся: — Значит, Марьянку тебе придется оставить в покое. Дурак недовольно цыкнул. — Да, мой хороший. Оставить. В покое. Пенсия твоя — в городе. В город ехать надо. Туда, куда с дедом ездил. Понятно? «В Вологде прошли соревнования по волейболу среди юношей...» — Мишка с опаской дал волю рукам, дотянулся до радиоприемника на столе и, крутанув колесо тюнера, вырубил эфир. Воцарилась блаженная тишина. — Игорь, — предупредительно начал Мишка, взяв лицо дурака в руки, — про Марьянку — забудь. Это же форменное домогательство! Она участковому пожалуется — ни пенсии, ни меня, ни моря не увидишь. Дурак отвернул голову влево, шумно пропустив выдох через зубы. — Я обещаю, что отвезу тебя на море, если ты поедешь со мной в город, — вернул на исходную лик любимого первый парень. Дурак сделал вид, что не поверил в сказку. А в равнодушном по обыкновению взгляде даже отразилось недовольство — Игорь выглядел как обиженный на весь мир дикий зверек. Мишка приобнял дурака за многострадальную голову и шепнул в ухо: — Море я тебе — гарантирую. Дурак настойчиво вывинтил голову из мужниных рук и закатил глаза к потолку. Опять нервно выдохнул. — А ну-ка набери воздуха в грудь, — попросил Мишка. Дурак глянул недоверчиво, но вздохнул так, будто собрался участвовать во всех чемпионатах мира одновременно. «Вот так, — собрался Мишка целоваться. — Хочу долго» «И темно», — закрыл он глаза, обняв за шею любимого. «Хочу с земли на небо», — снова впадая в лирику, получил Мишка легкий удар в несколько любовных вольт, соприкоснувшись с мужем губами. Дурак выдохнул все, что набрал, сию же секунду — через нос. Приоткрыл рот и — взял инициативу. «Молодец», — приятно удивился Мишка дуракову языку и всему дураку. После продолжительного поцелуя Мишка вновь выдвинул свои требования, и дурак сдался, кивнув — дескать, ладно, будь по-твоему. — Что на тебе надето? — Мишка страдальчески взялся за воротничок дураковой рубашки, легонько потряс и расстегнул до груди. — Почему ты такой худой? — продолжал впустую Мишка, наминая дураковы ключицы. — Я тебе наказывал мыться, — легко водил пальцами по жирному загривку мужа Мишка. Сально-душный запах немытого тела он учуял сразу, как очутился в избе. Мишка спустил рубашку с дураковых плечей, а тот достал из рукавов руки. Первый парень опасался, что однажды его перемкнет, и белая кожа мужа покажется ему вдруг противно бледной, запах — невыносимо чужим, рот — склизким, как илистое дно, а то, что они вливают друг в друга — горьким и тухлым белком. Мишка разглядывал тело мужа, а дурак пытался снять с Мишки свитер. — Не-е-е-т, — отказался тот обнажаться. Дурак пожал плечами: нет, так нет. Начал слезать с Мишкиных коленей, но тот грубо «попросил» обратно. — Сначала ты поешь, — Мишка тронул губами дураково ухо, — потом мы тебя будем мыть, — провел ладонями по плечам дурака вверх-вниз, — потом обсудим наш с тобой понедельник, — натянул рубашку обратно, — и уже на сладкое, если достанет времени, станем основательно любить друг друга.   Дурак искал в глубинах шифоньера свои документы. Мишка, не разбирая что просрочено, что надкусано — собирал по избе хлам. На одной конфорке газовой плитки грелось ведро с водой — для грязного дурака, на второй — побулькивал в кастрюле борщ. Добравшись-таки с уборкой и до буфета, Мишка неаккуратно задвинул торчавший ящик, отчего из-за проема между стеной и задником буфета что-то с грохотом повалилось. — Это еще что? — не понял Мишка, поднимая с пола обломки деревянных реек и куски цветного полиэтилена. Дурак на вопрос мужа выбрался из шифоньера и — как с лица спал. Мишка собрал с пола все — да и догадался: обломки были некогда тем несчастным змеем, которого дурак мечтал выгулять на море. Мишке сделалось не по себе. Он неловко задвинул змея восвояси и обернулся на скрипнувшую никелированную кровать: дурак лег лицом к стенке, забыв о документах в недрах шифоньера. Мишка набрал в чашку холодной колодезной воды, принесенной чуть ранее со двора, и подсел к дураку на кровать, чтобы и дух перевести, и мужа успокоить. — Эй, — позвал он тихо отвернувшегося парня и сделал глоток. Дурак и не подумал реагировать. Но его тело как будто о чем-то беззвучно вещало. Мишка, кажется, понимал. С дураком творилась тихая истерика по итогам варварского демонтажа их совместной летней безделицы — змея в персиках. Мишку пугал этот немой разговор, и он тронул подрагивавшее дураково плечо. Плечо ушло от прикосновения. Он коснулся макушки, дурак прикрыл затылок руками. Мишка допил остатки воды в чашке, вдел указательный палец в завиток ручки и, легши за спиной дурака, положил голову мужу на плечо: — Я все равно люблю тебя, — прошептал Мишка, зависая на узорах настенного ковра. Наступила короткая пауза. Холодная вода в желудке у Мишки от работы сердечной мышцы, казалось, нагрелась до горяча. — Я сам не понял, как сломал, — обреченно прошептал Игорь. — Злой был, очнулся от зла — а вокруг обломки... Мишка влез выше, пытаясь разглядеть выражение лица, но дурак и вовсе отгородился. — Это я виноват, — отозвался Мишка, целуя сцепленные в замок дураковы кисти. — Ты, — не постеснялся дурак. Мишка обратил поцелуи в легкие укусы — просто поддевать зубами костяшки мужнииных пальцев оказалось хорошим успокоительным. — Но больше все-таки я, — дурак спустил руки на шею и ударился лбом в стену. — Я! Мишка поспешил предотвратить следующий удар, перевернув мужа на спину. Получилось неудобно: первый парень оказался совсем скраю кровати рядом с колотящим себя кулаком по коленке дураком. — Игорь! — не выдержал Мишка и прикрикнул. — Что?! — не переставал издеваться над коленкой дурак. — Что — Игорь? Мишка умудрился прижать кулак дурака к ноге из своей позиции: — Так обращаться с тобой могу только я, — нерешительно раздал роли первый парень. Наступила пауза. Дурак задумался и даже поглядел на Мишку. — Все так, — прошептал дурак, отворачиваясь. — Все так… Первый парень в рассеяньи крутанул на указательном пальце чашку и услышал, как дурак тихо, вполголоса — зарыдал, пряча лицо в подушку. — Поплачь, — предложил морально истерзанный Мишка и зачем-то не встал с кровати, а сполз с нее, очутившись коленями на полу. Наблюдая на уровне глаз содрогающееся мужнино тело, Мишка, как во сне, поднялся и вспомнил, наконец, о борще на плитке — пора было собирать на стол.   Когда он вышел в сени к холодильнику и увидел лениво водившего по телу мочалкой дурака, только покачал головой и попросил мочалку к себе в руки — дескать, так дело не пойдет. — Ты, мой хороший, ополоумел? — спрашивал в процессе вспотевший Мишка, надраивавший подреберье дурака. — С тебя грязь не смывается. Еще немного и чешуей зарастешь! Он смачно шлепнул мужа по ягодице и вернулся к проблемному месту. Дурак стоял в большом алюминиевом тазу посреди сеней, весь в пене. Мишка грел уже второе ведро воды, чтобы вымыть мужа до относительно гожего состояния. Набиравшиеся тазы он носил сливать в давно опустевший от кур и прочей живности хлев. — Понедельник. Послезавтра. Семь часов утра. Ты стоишь на автобусной остановке и ждешь меня. Понял? — в который раз повторил первый парень. — Понял, — отплевывался от пены дурак. — А за Нинку ты у меня еще по жопе получишь, сукин кот, — снова ударил по дураковой ягодице Мишка. — Ты вообще соображаешь, чем человеку угрожал? Дом спалить? Шутка ли. Она тебе прежнюю жизнь пыталась устроить, а ты! Дурак молчал. — Сечь тебя надо, как Сидорову козу, — подытожил бесполезное свое нравоучение Мишка и поцеловал дурака в губы, чтобы немного растормошить парня. Дурак обнял мыльными руки Мишкины бока, соглашаясь, что сечь надо и обязательно. Только не как Сидорову козу, а как — сукиного кота! — Нинку — слушайся отныне во всем, — вымолил повеселевший Мишка. Девушка обещала посильную помощь в прохождении МСЭК, но только при условии, что хату ее не подпалят. — За море — все что угодно, — расстегнул ширинку на брюках Мишки дурак.   Нинка Самохина оказалась сто раз права. Миновала неделя, за ней — вторая. Декабрь уже по середке, а медкомиссии конца и краю не видно. То и дело Мишка проводил обеденные перерывы в очередях в поликлинике — с заветными дураковыми талонами. Брал то там, то тут оставшиеся от сентября переработанные часы, вызывая недовольство начальства и коллег. Нинка, конечно, вложилась в их мероприятие — как в подешевевшие акции ГАЗПРОМа. Если бы не она, Мишка бы точно свихнулся от наступившей в его второй жизни так необходимой суеты. Хорошо еще, в городе семью Поповых пока никто толком не знал. Добрыми знакомыми, которые бы напели Глафирке в уши о странных местах, где порой обретается ее супруг, молодая семья обзавестись покуда не успела. Для сельских — Игорем занималась Нинка. Так что в целом, Мишка с дураком катались от райцентра до села как два куска сыра в сливочном масле — только на УАЗике. Или на автобусе. Глядя на листки рецептов, выданные терапевтом, Мишка мечтал, что они поставят дураку голову на место. Ну, или хотя бы рядом. Нинка скептически считывала протянутые Мишкой бумажки и, не подозревая, что дело не столько в дедовом навете, сколько в сильном чувстве между двумя такими разными людьми, говорила без прикрас: — Миш, мозг — это конкретика. Тут на чудеса рассчитывать не стоит. Можно, конечно, после хорошей терапии дожидаться компенсации из соседних областей — не пораженных инсультом, но... Пусть хоть так — надо поддерживать то, что осталось. А осталось, по словам Нинки, не так чтобы много. Но и не мало. Наконец, когда все нужные документы лежали у главврача на столе, и больше не надо было бежать на УЗИ сосудов шеи и головы, или пытаться не разреветься при виде задумавшегося дурака, когда тот не мог сложить на приеме у психиатра восемь с пятнадцатью, или выслушивать гневную тираду от невролога, или еще — много чего... — Мишка, стоя с дураком на крыльце поликлиники, прижавшись к кирпичной стене спиной и забивая на «общественное место», выпускал в воздух длинные струи сигаретного дыма по случаю завершения всех частей Марлезонского балета. Дурак топтался рядом, спрятав руки в карманы, и вожделенно глядел на сигарету. — Че смотришь? — спросил довольный Мишка. — Тоже хочу. — Ты — не куришь. — Попробовать надо. Мишка улыбнулся и выпустил изо рта в лицо любимого голубоватое колечко дыма. Дурак рад-радешенек попытался словить его носом. Мишка изготовил еще одно кольцо — Дурак опять взялся ловить. За этим кольцом у Мишкиных губ получилась целая серия мягких ватных колечек... Два влюбленных дурака посредь бела дня дурачились на крыльце госучереждения, пытаясь через свою дурашливость позабыть о терниях, через которые им пришлось пройти. Мишка тут же организовал на работе день — за свой счет, обещая взметнувшему брови начальнику, что по-ударному закончит декабрь — в пределах норм всех показателей. Сверхаккуратно накануне отъезда он разложил Глафирку, которой уже оказалось «льзя». Съездил на заправку, купил продуктов домой и — на морской берег. Нашел Нинке в галантерейном магазине несоизмеримую, но все-таки ощутимую, благодарность. Короче, сделал все, что только можно и нужно, а в итоге... получил дураково «уйди». Чуткого и выдохнувшегося за декабрь Мишку это повелительное наклонение перенесло в какой-то сволочной и одинокий следующий абзац... *** — Уйди, — вдруг со стоном подытожил поцелуй дурак. Из Мишки все хорошее как вымели поганой метлой. Почему — «уйди»? И куда? Он сжал замерзшие руки в кулаки и растерянно заозирался. Кольнуло в сердце. От некуда деваться Мишка, оскальзываясь, пошел прочь. Чтоб, так и быть, «не мешать» мужу. Остановился неподалеку, у группы высоких сосен. Ветви деревьев клонились под тяжестью осевшего на них мокрого снега, который налип и на стволы с подветренной стороны. Мишка всмотрелся в рисунок коры на ближнем дереве — крупные абстрактные фракции. Он водил глазами по причудливому узору и пытался уловить суть. «Суть коры?» — высмеял он себя. Нервно отряхнув укрытую снегом часть ствола, Мишка прислонился к дереву плечом и огляделся. Сине-серая вода в десятках метрах от берега скрадывалась льдом и белыми пиками торосов. Морской ветер играл ветками и временами сбивал с них комья снега. А когда несколькими минутами ранее первый парень стоял рядом с мужем у самой воды, то наблюдал, как тонкий ледок, пытавшийся, видимо, дорасти до размеров приличной льдины, разбивался волнами о большие и маленькие камни. Сейчас — он каким-то неведомым образом будто слышал звуки этой ломки. Море пыталось замерзнуть. Мишка чувствовал, что тоже пытается это сделать. Ветер наподдал холоду и тоски. Первый парень вздрогнул, заметив-таки долгожданное движение: дурак отделился от пейзажа и, отыскав Мишку взглядом, побежал к мужу шустро, как молоденький собачонок. А добежав, свалился вдруг Мишке в ноги и глянул вверх: — Миша, — шепотом на шумном берегу позвал дурак. Мишка всеми силами пытался изобразить равнодушие — не менял позы и прикипел взором к самому громоздкому торосу в море. — Это не тебе — «уходи», — дурак собирал складки на мужниных брюках. Капюшон с Мишки вдруг сбросило морским поддувом и он сбился с намеченного курса, машинально опустив глаза. Багровые от холода дураковы руки нервно терзали его штаны. Инстинкт согнул оба Мишкиных колена. — Кого тогда гнал? — спросил Мишка, оказавшись с мужем лицом к лицу. — Ее, — ответил дурак, расстегивая Мишкину куртку. Мишка дал ему сделать это. — Ее? — Показалось, мать пришла. Показалось, что накрыла своей тенью и украла все море до горизонта. Я ополоумел, — рассмеялся дурак. — И выгнал ее. А оказывается, выгнал тебя. Это понятно? — Ага, — все понял Мишка, рассеянно потирая грудь слева. — Хорошо, — поставил оценку за понятливость дурак и полез руками под мужнин свитер. — Любовь хочешь организовать? — спросил Мишка. — Здесь? — Здесь! — подтвердил тот. — И всюду. Дурак выправил из-за пояса Мишкиных брюк майку-борцовку и, без манер огладив ледяными ладонями бока, добрался до лопаток и обнял. — Ох, бля... — нецензурно среагировал Мишка, обнимая дурака за плечи в ответ. — Ох, бля, — зачем-то музыкально повторил мужнину фразу дурак.