Дурак и его первый парень

— Не вынуждай Нину бегать за тобой по селу, — напомнил Мишка, целуя дурака на прощание. — Я никогда ее не вынуждаю, — заметил Игорь. — Тебе таблетки надо принимать по часам, — легко постучал по мужниной голове пальцами Мишка. — Ты забываешь. — Я бываю очень занят, — аргументировал дурак. — Ну, и чем ты занят? — усмехнулся первый парень, застегивая молнию на дураковой куртке. Дурак прикусил замкнувшую его в ткани собачку, таким образом оградив свой рот от ответа, и опустил взгляд. — Ну? — нагнулся Мишка ниже уровня дураковых глаз, ожидая реакции. Попав в точку пересечения их взглядов, первый парень сообразил, что Игорь не здесь. И даже очень далеко отсюда. Дурак полез из машины. Хлопнула дверь с пассажирской стороны. Мишка остался один в волшебном салоне в непонятных чувствах. Глянув на часы — половина пятого, в пять надо было оказаться дома, — он припарковал УАЗик чуть дальше от остановки и догнал мужа на узкой снежной тропке под последним фонарем — дальше дорогу сельсовет не осветил. Он притормозил не торопившегося никуда Игоря за капюшон куртки. — Таблетки не забывай, — повторился от нечего сказать Мишка. — Давление свое меряй и записывай, как мы с тобой учили. Хорошо? — Да, Миш, — дурак не оборачивался. А Мишке нужно было видеть его лицо почему-то: — Повернись. Дурак повернулся и уставился на Мишку. А Мишка не мог понять, что не так с мужниным лицом. — У тебя тик, — заметил он, как ритмично и равномерно подрагивает верхняя дуракова губа. — Что — тик? — не вовлекая почти никакой мимики в вопрос, спросил дурак. — Здесь, мой хороший, — Мишка поцеловал нервный дураков тик. В завершении поцелуя он проверил губами тикавший рот и снова почувствовал ощутимое сокращение маленьких дураковых мышц. — Ты волнуешься, — рукой коснулся первый парень мужнина рта. — Мне нехорошо, — признался дурак и, как коршун, проследил взглядом за вернувшейся на место Мишкиной левой рукой. Первый парень в волнении вглядывался в лицо мужа и пытался обнаружить на глаз, что у того может болеть: — Тебе плохо, Игорь? — Мне очень не хорошо сейчас, — не поднимал дурак взгляда от Мишкиной руки. — Идти можешь? — взял Мишка мужа за плечи. — Что у тебя болит? Голова? — Ты у меня болишь, — не двигался с места Игорь. — Чего-чего? — тихонько повел-таки Мишка дурака за руку обратно к машине. Но тот сделал несколько шагов и остановил обоих. Поднеся Мишкину руку близко к лицу, дурак приоткрыл рот, заглотил вдруг безымянный Мишкин палец под основание и губами снял дедово кольцо. Из-за холода оно и так болталось на руке свободно, так что дураку сей фокус дался без труда. — Ограбление? — вяло улыбнулся на Игореву пошловатую выходку Мишка. — Развод, — спрятав, как леденец, кольцо за щеку, сказал дурак. — Развод? — весело переспросил Мишка. — Развод, — так же весело вдруг ответил дурак и вернул после точки прежнее равнодушие на лицо. Оба на минуту замолчали. До умного Мишки не доходило, что за эти несколько слов и обсасывание его конечности произошло. Развод, он сказал? Какой, к лешему, развод? Игорю надо, чтобы он развелся с Глафирой? Мишка глянул на свои руки: Глафирка блестела, Дурак — отсутствовал. — Так тебе плохо? — спросил Мишка, снова взяв дурака за плечи. Он уже догнал, как тормоз, что дураку нормально, но сказал: — Поехали, Игорь… — Уезжай один, — положил руки на Мишкины предплечья дурак и вгляделся в его лицо. Мишка понял, что сил на сердечные муки у него уже не осталось, исчерпал он их за этот день, поэтому стоял в спасительном столбняке, чувствуя, как совсем высохла дуракова слюна на пальце. Чувствуя, как палец погружается в мелкий пустынный песок. Чувствуя, как в песке засушливо-темно и скучно без — золотка. Без Игоря. Дурак попытался выйти из-под Мишкиных рук, но Мишка не дал. — Что за настроение? — сцепил он в замок кисти под капюшоном и подтолкнул дурака близко к себе. Дурак по-дурацки улыбнулся. — Мы с тобой съездили к морю? Игорь кивнул. — Мы с тобой восстановили пенсию? Игорь кивнул несколько раз. — Тогда в чем дело? В Глафире? Ты ревнуешь? Игорь пожал плечами. Просто пожал плечами. — То есть, ты разводишься со мной и не знаешь, почему? — подвел Мишка и бросил дурака в мягкий снег, сел сверху, чтобы тот не сбежал. — Тогда, как бы, твой развод — это сиюминутное. Нет повода! Я не даю тебе развода, понятно? Мишка поцеловал дурака в щеку, за которой тот держал кольцо: — Верни обратно, — сказал он щеке. Дурак помотал головой. — Верни, — потребовал Мишка, пытаясь выгнать пальцами из-под кожи сокровенный предмет. — Высеку, — пообещал он после нескольких попыток, но угроза отразилась радостной дураковой улыбкой. — Тебе еще и смешно, паскуда? — первый парень куснул дурака в губы. Тот застонал, но даже рта не приоткрыл, не позволив Мишке юркнуть языком внутрь. Мишка от бессилья некрасиво матюгнулся и завалился на спину рядом с мужем. Дурак тут же вознамерился выбраться из сугроба, и… его никто не остановил. Он, весь облепленный снегом, стал над Мишкой. Достав изо рта кольцо, надел на большой палец и, толкнув ботинком мужнин ботинок, соизволил назвать причину развода: — Когда ты уходишь, мне становится нехорошо. — Это я уже слышал, — Мишка попытался приподняться, но Игорь толкнул его обратно. Ногой. — Очень не хорошо. — Ты повторяешься! — со злости и обиды пнув дурака в ногу, крикнул Мишка. Дурак поднял руки к небу и сладко выдохнул. — Извращенец, — прокряхтел первый парень, неуклюже вылезая из сугроба. — Ты же любишь боль… — Такую — нет. Море и все остальное — это прекрасно. Потом я ложусь на диван, и меня тошнит. Меня ломает! Мне нехорошо! — Мне, думаешь, нормально? — спросил сквозь зубы Мишка. — Мне так же нехорошо, как тебе. Надо терпеть. — Зачем? «Так ты без меня жить не можешь, или тебе все равно, кто перед тобой скачет на потеху? Лишь бы ХОРОШО было?», — изумился про себя первый парень. — Миш, я привыкаю быть один, у меня ход мыслей, — постучал, как Мишка до того, дурак по своему лбу. — Ты приходишь, настраиваешь меня по-своему, потом исчезаешь, я мучаюсь, — дурак накинул капюшон на голову и закрылся руками Мишка хотел сказать дураку, что их любовь — она такая, она особенная, и что жизнь — это череда событий, а не время. Он придумает еще развлечения. Они куда-нибудь поедут, надо настроиться, что между встречами будет бесполезный зазор времени. Некоторые в этом зазоре всю жизнь проводят. Потерпи, мой хороший. Я что-нибудь придумаю, ты — что-нибудь тоже… — Когда тебя долго нет, мне становится нормально, — услышал Мишка. — Ты уйдешь, я подожду, и все будет нормально. — А я? — почти одними губами спросил Мишка. — Тебе вообще все равно, что со мной? — А что с тобой?! — дурак убрал руки и задал вопрос исподлобья. — У тебя все есть! «Инвентаризацию проводил?!» — Мишка чуть не застонал от подведенного баланса. Он закрыл глаза и выдохнул. Ребенок. Жена. Квартира. Работа. Да, взял все, что понадобилось. Всех синиц на ладонях уместил. Один журавль вот у него постоянно маячит в небе: губами на минуту если лапы словил, уже радость. А потом лапами этими по роже и получаешь. — Без тебя — ВСЕ не то, — слабо сказал Мишка и поинтересовался: — Почему ты раньше мне ничего не говорил? — Я не понимал. — А сегодня дошло, да? — Да, еще у моря. — А если бы я тебя сейчас не остановил, когда бы ты развелся? Дурак промолчал. — Ты больной человек, Игорь, — Мишка не смог-таки сдержать некорректную правду. — И никому в этом мире, кроме меня, не нужен. Тебя это вообще волнует? — Я уже был никому не нужен, — напомнил Игорь про их добрачную жизнь. — Мне было нормально. — Потом что поменялось? — Мишка достал из карманов дураковой куртки варежки и надел их на окоченевшие руки Игоря. — Потом я сделал тебя своей частью, — последнее слово дурак произнес с сарказмом. — Как — сам не понял. Мишка улыбнулся: любовь — она такая, Игорь! Не замечаешь, что человек уже везде, что уже по грудь — в тебе. Что комом в горле застрял и в бровях после горла стал путаться. Попробуй потом вынь его из кончиков волос… Вот оно — твое признание, мой хороший… — Этого, наверное, никто никогда не понимает, — сказал счастливый Мишка, облачая в рукавицы и свои руки. — Курс для непонятливых. Доходит? Дурак пожал плечами. — А знаешь, почему не доходит? Дурак вновь пожал плечами. «Потому что ты дурак. Дурак ты у меня — полный муж. То есть, журавль — полный дурак. Нет, что-то не то… Господи, сейчас чокнусь. Ты у меня — дурак, каких поискать. Через десять минут, глядишь, опять поженишь на себе и — не поморщишься. Надо что-то придумать. Думай, Миша! Думай…» — Слабак ты, — скинул с дураковой головы капюшон и взял мужа за шею колючими варежками Мишка. — Тебе просто тоскливо без меня. Ты не умеешь терпеть. — Зачем? — повторил дурак вопрос, чувствуя нешуточное давление на горло. — Нравится? — спросил Мишка про горло. — Как ты без них, — Мишка намекнул на руки, — будешь? Дурак в третий раз пожал плечами и прохрипел ответ на первый вопрос: — Очень нравится! Задуши меня, Мишк. А потом увези к морю и кинь в лед. Там — очень хорошо. Мишка разжал руки. Задыхаясь, он сел от бессилья на корточки, уставившись на носы дураковых ботинок. «Псих. Псих. Псих! Опять завел эту свою шарманку про смерть. Опять у него этот заскок! Опять — как тогда…» — незаметно для себя заплакал Мишка. — Так обычно люди разводятся? — спросил присевший напротив дурак и отклонил голову Мишки от коленей под свет фонаря — для удобства созерцания. — Кто-то плачет? — Я тебе что, животное подопытное? — размечтался Мишка сломать тонкую жестокую шею и оборвать все голосовые связки. — Мне просто интересно, — провел варежками по Мишкиной шапке дурак. «Так все, еще секунда и я ебанусь, — чуть не перешел грань странного безумия Мишка. — Дам ему развод. Ладно. Пусть. Хуй с кольцом. Все равно от меня никуда не денется. Хочет жить во грехе, — посмеялся про себя Мишка, — будем жить во грехе, а не браке». — Развод ты получил, — сказал Мишка и задумчиво окинул бывшего мужа взглядом: — Только вот имущество надо поделить… — Давай! — хлопнул в варежки дурак и сник: — А что делить? — Тебя! — Меня? — Пахомова Игоря Васильевича, — взял официальный тон Мишка, вставая с корточек. — Надо произвести расчет, чтобы выяснить, сколько ты мне должен. Предположительно, гражданин Пахомов должен гражданину Попову по гроб жизни. — Денег?! — подскочил изумленный дурак. — А ты думал! Но их у тебя — шиш да ни хрена. Будешь расплачиваться натурой. Так люди и разводятся, — передразнил дурака Мишка. — Кто-то — платит! Дурак, Мишка чуть не заржал, испуганно поглядел на первого парня. — Попробуешь удрать на тот свет, достану, — пригрозил Мишка. — Должок за тобой! — Я деда не смог достать, — осмелел дурак. — Врешь, Миша! — Еще раз повторяю: убьешь себя или попросишь кого в том помочь… — Миша приложил ребро ладони к своей шее, показывая тем самым, что не миновать Игорю расплаты. Какой, Мишка и сам не знал и надеялся, что дурак не завопрошает подробностей, ибо нет их. Дурак, не моргая, глядел на Мишку и повторил ранее сказанное: — И зачем я сделал тебя частью себя?! — Хороший мой, — улыбнулся Мишка, крепко обнимая бывшего мужа, который оказался совсем не против объятий. — Милый мой, — шептал он в дураково ухо. — Но зачем же так плохо, когда ты уходишь?! — упрекнул дорогу за спиной Мишки дурак. — У меня тот же вопрос, — прошептал Мишка. — Мне кажется порой, что ты фрагмент и я фрагмент одной личности. Не родственные души. А развалившаяся на два куска душа. Понимаешь? — Не совсем, — ответил дурак. — Надо подумать. — Подумай, Игорь, — разомкнул объятия Мишка. Дурак завороженно снял варежку с руки и тронул холодными пальцами мокрые Мишкины щеки, затем попробовал слезы на вкус. — На новую луну развелись, — ушел из-под фонаря дурак и поглядел в заволоченное тучами вечернее небо. Проведя большим пальцем с золотым кольцом по своей нижней губе, он посоветовал бывшему мужу: — Строй планы на будущее. — Мне строить нечего, все уже есть, сам сказал, — отнекнулся от Луны Мишка. — Это ты строй. — Я строю, — дурак обкусывал ноготь. «Ты ломаешь», — Мишка сунул руку в боковой карман на уровне груди и прижал ладонь через подкладочную ткань к сердцу. А дурак — развернулся и пошел по узкой собачьей тропке к селу. — Все? — спросил разочарованный Мишка. Он ждал, что Игорь пообещает маленькую совместную жизнь, но… — А еще что-то делать надо? — не понял дурак, заинтересованно оборачиваясь на Мишку. — Ничего не надо, — махнул Мишка рукой. — Иди с Богом! — Миш, — все-таки обернулся дурак. — Ну? — Сколько денег я тебе должен? — У тебя столько нет, не было и не будет, — улыбнулся Мишка. — У меня есть деньги, — тоже улыбнулся дурак. — Сколько? — Ну, значит, сколько есть, все мои, — не стал конкретизировать Мишка. — И ты со всеми деньгами в придачу. Варежку надень! — напомнил он мужу про голую разведенную руку. Затихал звук скрипящего под ботинками дурака снега. Бывший муж уходил в темноту — туда, где сельсовет да или просто — мироздание с сельсоветом сговорились увести его любимого в какой-то тайный ход, чтобы спрятать Игоря надежно, как Бог прячет своих детей. В целом, Мишка остался доволен. Вроде бы удалось развестись — без скандала. Вроде бы — не в совсем ляминорной тональности. Вроде бы по разводу ему достались какие-то все дураковы деньги и весь дурак, как он есть. Весь — его. С почками и потрохами. Но… Из Мишкиного рта маленькими облачками поднимался парок. Темнота вокруг фонаря казалась черной рекой, обступившей Мишку, как островок с некрасовскими зайцами. Сейчас Мишке надо сделать шаг в темные воды и найти где-то там машину. Мишка шагнул и… попал ногой в протоптанную тропинку. Шагнул еща раз — и вошел во вкус. Радуясь каждому шагу, как чуду, он добрался до УАЗика и смеясь, завел машину. Включив поворотник и выехав на трассу, только что получивший развод Попов Михаил Александрович, улыбаясь, как ненормальный, поехал в город. *** Глафира не истерила. Пока. Но Мишка ждал. Она звонила на работу, а муж, оказывается, взял день за свой счет. Муж, оказывается, возил горячо ею любимого дурака на МРТ сосудов головы в Ленинград, читай — ебался с полным идиотом на заднем сиденьи УАЗика в ущерб семейному бюджету. А Глафира об этом — ни сном, ни духом. «Как сдерживается?» — с уважением не понимал Мишка. — Миша? — позвала Глафира, стоявшая спиной к мужу и занятая приготовлением супа. — Да, Глашенька? — порадовался про себя Мишка: «Еще одна истерика от кого-нибудь за сегодня, и я начну… выгрызать новую проводку из стен!» — Ты тратишь на него очень много времени, — пожаловалась Глафира. — Ты тратишь на него наши деньги. Я что-нибудь с ним сделаю, обещаю тебе… Я весь декабрь терпела, но сегодня ты перешел все границы. «Сегодня день такой — пересекания границ, — подумал Мишка, разглядывая посыпанный сахаром лимон на блюдце. — Я развелся, Глаша, и это меня — расстроило…» — Глашенька? — Что? — не переставала помешивать суп девушка. — Если ты с ним что-нибудь сделаешь… Глафира обернулась на условие. — Бог тебя не простит. Глафира улыбнулась: — Миш, ты пьян? «Несколько — ДА», — подтвердил про себя женину догадку Мишка. По дороге домой он купил в фирменном магазине недешевый коньяк и выпил из горла четверть бутылки — в машине у подъезда. Мишка понял, что если не выпьет, то просто сдаст себя жене с потрохами. Точнее выплюнет пережеванное бывшим мужем сердце на коврик у двери. — Мне жалко дурака, — потер подбородок Мишка, показательно блуждая взглядом по соблазнительным бугорками и ямкам, которые образовывались благодаря группам напряженных мышц на икрах девушки. — Твой муж сострадательный. В сострадании ты меня упрекаешь, милая? — весело заметил Мишка улыбающейся Глафире, оторвавши глаза от идеальных ножек. От Глафиры не укрылся этот взгляд. — Мне — неприятно, что ты общаешься с ним, — смягчилась девушка. — Учти и мои чувства, пожалуйста. — А ты — мои! — поторопился Мишка, но Глафира не истолковала сказанное, по счастью, как есть. — Повторю, ты тратишь на него НЕПРИЛИЧНО много сил и средств, — повернулась Глафира к Мишке из полуогляда передом. — Ты в чем-то себе отказываешь? — поинтересовался Мишка. — Да! — просияла девушка и показала мужу ладони. — Я отказываю себе в том, чтобы обратиться в социальную службу. Им должны заниматься специалисты, а не инженер с завода. — Его тогда, наверное, поместят в интернат, Глаша, — в раздумьях водил безымянным разведенным пальцем по столу Мишка. — Вот именно! Там он будет под присмотром! — втолковывала мужу очевидное Глафира. — Ты хотела сказать — там он будет — дальше от нас? — тыкался Мишка одиноким пальцем в выпуклый рисунок какого-то цветка на скатерти, — Ты бывала в подобных учреждениях? — Нет, слава Богу, — насторожилась от мужнина тона и действий Глафира. — Слава Богу, нет, — повторил Мишка. — Молодому парню там не место. Он почти нормальный, а твой безосновательные страхи могут разрушить его и без того мало радостную жизнь. Представь, что тебе хочется прогуляться по городу, а разрешение на прогулку ты получишь только если какая-то там комиссия позволит? Или, например, за стенами интерната остался любимый человек, а ты — можешь потрахаться с ним, только с разрешения той же комиссии? И не факт, что тебе разрешили хотя бы прогулку, что говорить о любви? Что еще… Денег нет, личных вещей тоже. Не жизнь, а сказка, да, Глаша? — Он больной человек, — повторила Глафира некорректное определение Мишки. — И о какой любви ты говоришь? У дурака?! Мишка стукнул пальцем по цветку и взял с блюдца дольку лимона. Кинул ее в рот, а не в чай. Чтоб занять рецепторы языка и не сказать лишнего. Глафира ждала продолжения разговора. Но Мишка не собирался развивать тему. Без толку, когда две разные головы пытаются о чем-то договориться. Он собирался молча повыбрасывать из жены побольше ненужных мыслей. Дожевав горькую лимонную корку, первый парень запил кислое чаем и глянул на жену оценивающе. — Ну-ка, подойди ко мне, Глашенька, — ласково поманил Глафиру Мишка, облизывая кислый палец до пресноты. Глафира сложила руки на груди. — Ну, иди, — снова подозвал Мишка девушку. Та нехотя оторвалась от столешницы и подошла, встав в упор напротив разместившегося на стуле за обеденным столом мужа. «Какая я сука», — думал он, развязывая пояс на коротком халатике жены. Он развел полы халата и увидел полную грудь в специальном бюстгалтере для кормящих. Опустив глаза ниже, подивился в который раз, какой все-таки сильный пол эти женщины, если идут на такие жертвы. — Какая ты у меня красивая, — накрыл Мишка ладонью Глафирин живот. — Мечта! — согласилась с иронией Глафира, всегда теперь недовольная своим внешним видом после родов. — Ты женственная, — вовлек вторую ладонь Мишка. — Ты — породистая, — провел он по бокам Глафиры до подмышек, скинул с плечиков халат до локтей и размял руками кожу на предплечьях. Глафира не сопротивлялась. Любовь она любила и умела получать удовольствие. Он вовсе избавил ее от халата и спустил бретельки верхнего лифчика, под которым прятался второй — специальный. Белая ткань очертила коричневые ореолы. Он привстал и легко прикоснулся губами сначала к одной, а затем ко второй. Глафира жаловалась, что ее бесит процесс кормления и что после родов она и вовсе пока не понимает, зачем ласки этой части ее тела. Поэтому Мишка дал недовольно вздгрогнуть девушке и, отлепившись, обнажил Глафиру до последнего стыда. Девушка вышла из упавших до щиколоток трусиков и села мужу на колени. — Спиной, — развернул Мишка Глафиру. Та покорилась и тяжело задышала от горячих пальцев мужа, знавших без проникновения, куда и как надо надавить. Когда после прелюдии девушка откинула голову ему на плечо и выгнулась от удовольствия, Мишка привстал, приспустил кальсоны вместе с нижним бельем до колен и, как коллекционер бабочку, насадил девушку на себя. — Выпрямись, — посоветовал он ей, проведя рукой по позвоночнику. Глафира выровняла спину послушно и взяла нужный темп. Мишка был счастлив, что слышит только ее дыхание и иногда бульканье супа в кастрюле. «Ты очень долго думала и говорила об Игоре сегодня, — Мишкины пальцы заставляли дрожать Глафиру и порой странно выгибаться от удовольствия. Он нашел ее женскую горячую точку и пользовался этим теперь всегда. — Но ТАК долго о нем думать имею право только я!» Глафира, чуть не плача, постанывала и пыталась сняться. «Хотел когда-то Глафиру? — спрашивал в запале Мишка дурака, вспомнив ту неудачную помолвку. — Получай!» «Но только через мой хуй!» — нарочно вылетал из Глафиры Мишка, тут же упорно влезал во влажность обратно и, уставившись в позолоченную ручку на кухонном гарнитуре, повторял: — Я помогаю не в ущерб, — шептал он, чувствуя тяжелое Глафирино дыхание, когда она останавливалась, чтобы передохнуть. — Слышишь? Глафира слышала, наверное, но не отвечала. Он проводил по половым губам пальцами. Глафира слышимо, но скромно, чтобы не разбудить сына в соседней комнате, в голос выдыхала. — Я буду помогать ему и впредь, — ставил в известность жену Мишка, чувствуя, как Глафирина развязка обволокла его скользким белым белком. Она дрожала и колени ее тряслись. А он все не мог кончить. — Руками, — попросил первый парень, дождавшись пока Глафирино тело возьмет свое и успокоится. Жена села перед ним, взявшись ладонями за воспаленное до предела место. Его телу было хорошо с ней. Но… «Так я могу с любой, — думал он, выплескиваясь в нежные руки жены. — Так я могу с кем угодно». Он видел, как сокращаются мышцы его органа, толчками выбрасывая семя. И сквозь пик удовольствия думал, что как животное он может и будет с этой женщиной. Опасный маникюр Глафиры покрылся семенем. Мишка затихал, и когда наконец все кончилось, он, весь обляпанный, усадил Глафиру к себе лицом на колени. — Я его терпеть не могу! — пожаловалась девушка, пряча грудь обратно в бюстгалтер. — Он псих. Он весь какой-то странный, неприятный, пугающий. Он… когда думаю о нем, даже как-то противоестественно на душе. Подними халат, пожалуйста! Чувствуя, что терпение на нуле, Мишка поднял халат и позволил себе крамольную мысль: «Мне плевать на твои противоестественные чувства. И тебе лучше не думать. Не думать о нем вообще» — Твои предложения? — пока Глафира вдевала руки в рукава, спросил Мишка и начал совершать круговые движения руками по животу девушки, переходя к бедренным сгибам и обратно, но не тревожа пока самого главного. — Ты где этому научился? — положила ладони Глафиру Мишке на руки, намекая на зарождающийся и любимый ею массаж и напрочь забыв о своей претензиях. — Удивительно, да? — обвел указательным и средним пальцами коричневые горячие Глафирины складки Мишка. — Что — удивительно? — присоединила к мужниным пальцам свои Глафира и снова задышала неровно. — Отсюда, — Мишка аккуратно разместил внутри жены средний и безымянный пальцы, — появился наш с тобой Тимка. — Он погладил с одобрением жену там. — Чувствуешь мою благодарность? — Миша, блин, надо суп выключить, — уже рвано дышала девушка под его руками. — Пошли вместе, — поднял он их со стула и, развернув жену спиной к себе, повел на пальцах неверную девушку до плиты. Пройти было надо всего два метра. Но Глафире пришлось дотягиваться рукой до регуляторы температуры, потому что Мишка поставил ее коленями на пол раньше и довел до второго оргазма аккурат на одной вертикальной оси под кухонным абажуром. Первый парень радовался, что курсы массажа пригодились не только Игорю. Глафира подсела на его пальцы и руки так, что сама часто просила сделать ей именно ручное рандеву. Сельские парни не верили в его россказни. Говорят, пробовали со своими, но… Мишка их успокаивал, дескать, нет, так нет. Пользуйте тогда по старинке. Главное, чтобы дрожь в женских членах была и мысли ненужные из головы улетучивались! Мишка надеялся, что вот таким примитивным способом изгонит дурака из Глафириной головы и снимет его с девичьего языка. Катая в пальцах вязкое Глафирино удовольствие, он разулыбался, вспоминая дураков танец в избе. И дураковы ледяные объятия на берегу Финского залива. И дураковы слезы, которые он пытался спрятать от него, Мишки, в настенный ковер. И то горячее кольцо, которым он согрел его полтора года назад на полу своего разваливающегося дома. Просто взяв и без спросу женив. И это его сегодняшнее вывернутое с изнанки признание про часть себя и часть его… Так волноваться всем духом своим — Мишка мог только с ним. С дураком. Глафира приняла улыбку на свой счет и толкнулась с языком в мужнин рот. Мишка поддержал девушку. Он уставился взором куда-то далеко внутрь себя, где хранился муж. И как всегда выполнил поцелуй механически. Без душевных затрат. — Ты когда так улыбаешься, на маленького похож, — заметила Глафира, переводя дыхание. Коньяк расслабил его, и недавний развод казался теперь фиктивным, тем более по его условиям Игорь доставался Мишке полностью. Поэтому он улыбнулся еще ярче. — А вот так уже перебор, — заметила Глафира, поцеловав Мишку в странную улыбку на губах. «Погано у меня сегодня с артистизмом», — подумал тот, убавляя яркости. Глафира обняла мужа и попросила: — Не надо его в нашей жизни. Хорошо, Миш? «В нашей — ни в коем случае. Есть наша жизнь, Глаша, а есть — моя. А хорошо или нет это, я даже не спрашиваю» — Хорошо, Глашенька, — положил он ладони на девушкины ягодицы. — Нет, нет, нет, — отстранилась Глафира, — еще раз — только в кровати. Я устала. Мишка вдруг взялся за борта Глафириного халатика и натянул ткань на кулак. — Начнем с тебя? — спросил Мишка. Глафира уставилась на мужа во все глаза, пытаясь найти в человеке напротив немного привычной уравновешенности. — Я запрещаю тебе вспоминать этого человека в НАШЕЙ семье, — приблизился Мишка к Глафире настолько, насколько нельзя приближаться к другому животному, если не собираешься с ним спариваться. Они часто бывали с ней еще ближе, но только сейчас девушка почувствовала угрозу. В первый раз в их супружеской жизни. — Да, Миш, — согласилась растерянная Глафира и не преминула добавить: — Тебе тогда тоже. — Само собой, — Мишка отпустил халатик и попытался разгладить образовавшиеся мятые складки. — У нас с тобой ребенок растет, — сказал к тому же Мишка, поднимаясь. — И — что? — не поняла очевидного Глафира, глядя на парня снизу вверх и пытаясь уловить в контровом свете выражение его лица. Мишка объяснил: — Не гневи Бога, бегая или обзванивая соцслужбы нашего города. Глафире почему-то захотелось прикрыться: от позы — своей и его, от света, от тона и от глупого объяснения. Выручил супругов сынок. Они вздрогнули одновременно, когда в соседней комнате расхныкался Тимка. Мишка, оставив девушку на полу в странных чувствах, поспешил на детский плач, чтобы успокоить крошечную копию себя. А Глафира, застегивая халат чуть ли не под горло, молча кляла на чем свет сельского дурачка. *** Дурак пил чай у окна и все поглядывал через левое плечо на оконный карниз, укрытый снежной шапкой. Что-то нервировало в этой картине. Что-то чесалось даже как будто в теле, призывая убрать снег восвояси. Обратно в верх. Приподняв пальцем шпингалет, он нажал на раму, и створки распахнулись в стороны, обдав дурака морозным воздухом. Снег был свежий и легкий — такой дунь, и разлетится пшеничной мукой. Дурак, как второсортный фокусник, провел ладонью над сугробчиком. Затем обратно. И снова. Снег лежал как его положили. И ничего не происходило. Его всегда ломало на новую луну. В эту фазу дурак делался лунной марионеткой: с неба спускался большой палец и тыкал подушечкой прямо в мозг. Под отросшим ногтем сего пальца, кстати, жили белые черви. Саблезубые. Они откусывали при каждом тычке по кусочку то от одного важного мозгового отдела, то от другого. И особенно парню не нравилось, когда прилетало в затылок и виски. И в области за ушами. И вообще, всюду. Он видел все это со стороны и говорил себе, что надо встать. Надо поизвиваться. Палец огромный, маневра в нем мало. Если ты будешь ходить из угла в угол, сворачивая под разными предлогами, то он не успеет коснуться. Не успеет выкусить важное. Не успеет… Поэтому в новолуние дурак то ходил из угла в угол, как слон по шахматной доске, то, подобно уроненной сардельке, катался по холодному полу. Помогало. Сегодня палец еще не подоспел, но первый его признак — нервозность на все окружающее — был тут как тут. Он взял в ладони снег и подбросил его, что есть сил. Часть снежинок, сдутых слабым ветерком, прилетела в дурака. От такой наглости он прикрыл лицо руками. И понял, что сделал хуже. Кожа не почувствовала холода, но глаза… Эти скользкие шарики прижгло, будто ледяным утюгом. Игорь, жмурясь, обождал, пока холод оставит его в покое. А выждав, убрал ладони. Снежный склон перед домом, белый до недавнего времени, напоминал теперь бумажную салфетку. Точнее, обрезки от салфетки, как если бы из нее вырезали молодую Луну. Рог был одновременно и черным, как гудрон, и ослепительным, как Солнце, а силуэт его извивался сотнями блестящих червей. Дурак зажмурился и, отвернувшись, открыл глаза на досках пола. Пол тоже напоминал обрезки. И клеенка на столе. И ковер на стене. И шторка на печке. И печка. Дураку вдруг пришла в голову гениальная мысль: что растопит попавшую в глаза Луну? Огонь! Он кинулся к газовой плитке, выкрутил движок и стал нашаривать на полке спички. Найденный коробок пустовал. Дурак вспомнил, что давеча в сельмаге купил пряники, пельмени и батон, а спички — не купил. Спичек в доме, стало быть, не было. Дурак вздохнул и снова зажмурился. Гнетущие мысли навалились вслед за полной темнотой, в которой так и мерцал противный рог: «Будь у меня спички, спалил бы дом сию же минуту, и дело с концом. Главное ведь, чтоб наше с дедом барахло не растащили. Здесь же столько дедовой любви и пыли». Отшелушившаяся кожа, выпавшие из бороды волосы — дурак был уверен, что все это еще пряталось по углам и следило за ним. Дед наблюдал, Игорь не сомневался. Он проделал в туманной вечности крошечное отверстие и с прищуром глядел из мира горнего на мир поднебесный. Интересно, и как ему, что его внук развелся? Помнится, дед всегда хулил разведенных, дескать, соединил жизнь с кем-нибудь по любви, будь добр идти до конца. Не становись обезьяной. Займи руки и голову делом, молись утрами и вечерами, и чаша любви в твоей груди не расплескается в никому ненужные стороны… Накатывала головная боль. Дурак поцеловал золотой ободок на большом пальце — он сам взял и развелся: отобрал кольцо и в снег. — Греховодник! — укорил заглянувший под веки дед. Его лик был бледен, как полтора года назад, когда дурак нашел деда в кровати бездыханного и накрыл остывшее тело всем, что нашлось в избе. Получилась знатная гора. Он думал, согреет. Он думал, засушит, как лист между страницами книги, на веки вечные. Но сельские не дали — спрятали его по-своему, рядом с чужими… Дурак почувствовал, что дальше думать некуда. Он осел на пол и уткнулся глазами в колени. И Мишки не было рядом. И тошнило от разыгравшейся мигрени. И он сам себе вонял немытым телом до дурноты. И головы его вдруг коснулся — тот самый палец…