Дурак и его первый парень

Пахло, как дома. Но к родному запаху нагло примешались чужеродные. Вот почему дурак «потерялся» в собственной избе. Он придерживал голову левой рукой под углом сорок пять градусов относительно шеи, а ладонью правой прикрывал глаза: видеть мир, даже мутными пятнами сквозь веки, оказалось делом невозможным. Еще хуже было обонянию: дурак мечтал о ведре и глубже вздыхал ртом воздух. Он знал, что блев может выручить и даже снять боль, но всегда терпел до последнего и не блевал. Грудь прислала очередной привет. Дурак убрал руку от глаз и стал рыскать воздух вокруг в поисках ведра. Больной мигренозный шар от этого простого двигательного акта выкатился из надглазья в щеку, челюсть, от челюсти двинулся к уху, оттуда — к затылку. По траектории качения прямиком за шаром проследовала мерзкая душная теплота, отчего море дурноты в Игоре мигом взволновалось до десятибалльного шторма. Ведро не прощупывалось. Дурак позволил себе мысленную улыбку. Улыбался он миру на обратной стороне головы. То есть сегодня — правому полушарию. Удивительное дело, но там царили тишина и покой. Нет! Не так. Они не царили, а, как бы издеваясь, разлеглись на морском берегу, лапали верхушки сосен, грызли лед из залива и о чем-то болтали: — Зря мы приехали, Тома, — в полтона сетовал низкий мужской голос. — Как видишь, не зря, — отвечала Тома. — Он же у тебя — совсем того, — мужской голос присвистнул. — Как подписывать документы будет? «Вот он, источник чужеродного запаха», — догадался дурак. От неизвестного настырно пахло шипровым одеколоном, и Игорь уже из последних сил справлялся с тошнотой. А еще он вычислил, что находится в сенях и сидит на маленькой голубой подножной табуретке, вновь спрятав глаза от света под лодочкой руки. — Подпишет, как миленький, — уверяла Тома. — Мы с ним разучивали в первом классе каждую буковку. Он почти каллиграф! От «учительницы» Томы пахло сладкими духами и сигаретным дымом, что придавало шипровой ноте особой тошнотворности. — Вот и подписала бы за него! — сказал очевидную мысль шипр. Мужчина прошагал мимо дурака, обдал ароматом, и смесь противных запахов довела-таки Игоря до предрвотной слюны: он только и успел, что повернуть голову к комоду и сблевать не в ноги дорогим гостям. — Фу, блять! — выругался мужчина. — Нужно вызвать врача. Он все-таки траванулся газом! — Не успел, — успокоила Тома. — Мы вовремя подъехали. Прям второй день рождения, да, сын? Дурака брал очередной заход рвотного рефлекса, но он показал большой палец в знак согласия. — То-то же! — весело удостоверилась Тома в своей догадке и обратилась к шипру: — Окна все распахнул? — Все, — вздохнул мужской голос. — Тома, мне это не нравится! Чего он блюет? Еще ноги протянет, потом проблем не оберемся. У меня репутация, между прочим! — А газ перекрыл? — пропустила Тома мимо ушей причитания. — Да! — повысил голос мужчина. — Что с ним? — Мигрень, наверное? — присела Тома перед дураком. — Его всегда мучила голова. Игорь почувствовал облегчение: случилось то самое редкое счастье — рвота забрала с собой и дурноту, и головную боль, оставив мелкие, но такие сладкие болевые крошки — в виске, челюсти и ухе. Дурак считал их дивидендами, которые мигрень начисляет каждому держателю головы, измученной приступом, и до того обожал это состояние, что даже Мишкины тумаки в его мышечной памяти отходили на какое-то время на второй план. Однако сегодня Игорь смекнул, что вволю понаслаждаться прекрасным состоянием ему не дадут двое дико пахнущих болтунов. Он выглянул из-за плеча и увидел коленки, обтянутые телесного цвета капроном. Над коленками разошлись в стороны полы короткой норковой шубки, а из-под коленок выглядывали носы модных — наверное, очень! Игорь не сомневался — на высокой платформе замшевых сапог. — Все нормально, — заверил дурак. — Я же говорила! — полы сошлись, потому что Тома поднялась, и дурак поразился длине сапоговых голенищ и их замшевой черноте. Обладательница впечатляющих сапог весело спросила: — Жить надоело? — Тома! — пригрозил мужчина Томе, потому что она задала, по его мнению, неуместный вопрос. Дурак, наконец, глянул на шипра. Мужчина, не такой старый, как дед, но и не такой молодой, как Мишка, прислонился плечом к дверному косяку и глядел на парня, странно уместившего свое угловатое тело на низенькой табуретке. — Сейчас — нет, — ответил Игорь, глядя только на мужчину. — Обнадеживает, — взмахнула руками Тома, чтобы поправить прическу. Дурак краем глаза приметил синие блики — под тусклой лампочкой сверкнули блестящие Томины ногти. — Чего он вылупился на меня? — тихо спросил шипр у Томы. Смешно, что не у дурака. «И этот тоже, — подумал Игорь, — не умеет глядеть спокойно. Только дед мог спокойно глядеть» — Он на все так глядит, — ответила сбоку Тома. — Документы — где? Мужчина кивнул на кожзамовую папку на холодильнике. Замшевые ноги обогнули дурака, взяли в руки папку, стукнули ею по наманикюренной руке и для убедительности и сказали: — Ну, что, сын, вспомним, как красиво ты можешь писать! — Впервые со мной такое! — вздыхал шипр, стоя на дураком, старательно выводившем на черновике свою фамилию буква за буквой. — Вот и поучись, — брала из ситуации свое Тома. — В Москву переезжаем, там такие таланты тебе пригодятся! — Мать может побыть с Лизонькой до двух, — напомнил шипр. — Ничего, задержится уж ради любимой внучки! — не отчаивалась Тома. — Где телевизор? — Оставил на лестнице в сенях. — Ну, так неси! — поторопила Тома, цокая грязными каблучищами по родному деревянному полу. Она переходила от буфета к печке и обратно. — Ну, так несу! — возмутился шипр и вышел из избы за телевизором — в начищенных до блеска грязных ботинках. «Почему не уважаешь чужой пол? — чуть ли не скрипел зубами дурак. — Почему ты ходишь по нему в обуви? Почему явился и ходишь? Я не звал» Игоря ощутимо трясло от того, что эти уличные люди шлялись по их с дедом дому в обуви. Мишке он прощал, когда тот забывал разуваться. Но эти? Бесцеремонные, вонючие городские чужаки! «Я этому полу улыбаюсь, — дурак прижимал стержень к бумаге на грани фола и очень старался не наделать дырок и изобразить как можно быстрее фамилию так, как надо Томе и шипру. — Я улыбаюсь ему, прижавшись лбом к доскам, и с табуретки улыбаюсь, когда пью чай. А вы? Сложно разуться?» Когда в сенях что-то грохнулось, дурак чуть не перевернул коленками стол. С психу. — Ты замерз? — спросила Тома, обратив внимание на напряженную до видимой трясучки руку дурака. Дурак отрицательно помахал головой. Избу выстудило через открытые окна, но Игорь не замечал этого, ему жарко сделалось от еле сдерживаемого гнева и усилий, которые он прикладывал к листу. «Плохо, — подумал дурак, зыркнув из-за плеча в спину остановившейся у печки матери. — Тома остановилась, а цоканье — нет. Плохо». Дурак научился отличать реальные звуки от головных. Но так и не научился реагировать на это без нервов. И шипр этот хоть и вышел из избы, но оставил по себе много шума. И в сенях что-то сломал и все о чем-то громко пыхтел и шаркал, шаркал, шаркал ботинками! — Дом моего детства, блять! — не постеснялась признаться Тома, огладив круглую ручку-вертушок на маленькой печной заслонке. — Это не твой дом, — вырвалось из дурака заклинание для дома. Тома стукнула кулаком по печке: — А это мой бракованный сын! — медленно пройдя поганым замшем по второй и третьей половицам, положила норковую руку на Игорево плечо. Реальное цоканье совпало на краткий миг с нереальным и опять оставило второе солировать. — Выродок мой. Моя неудача. Самый первый городской промах. Смазливый красавчик в дорогих шмотках и пропиской в центре кончал в меня. Думала, все. Жизнь легкая впереди. Жизнь нетрудная. А он того — со справкой оказался. Тупой псих на вечном содержании двух железных состоятельных сук — матери и отца. Дурак продолжал рисовать овалы и петли, пока темно-синие Томины ногти что-то выводили на его шее. Оба вздрогнули от грохота, донесшегося из сеней. «Молоток», — определил дурак и постарался не закричать от звуков разрушительных ударов. — Ответь что-нибудь, сын. — Да, — ответил дурак, слыша поверх цоканья и молотка тихое позвякиванье золотых браслетов на женской руке. — Да, — принюхалась Тома к плечу сына. — Они выгнали меня скучающими голосами. Им было скучно видеть и слышать меня. Им оказалось не до того, что в какой-то деревенской несовершеннолетней девчонке прячется их маленькое отродье. Они вымели нас с тобой из своей жизни, как хлебные крошки со стола. Ладонью — в ведро, — Тома для наглядности провела ладонью по обеденному столу. Дурак проследил за этим движением и вернулся к рисованию. — А папаша, который псих, — продолжила Тома, — который вместе со мной пережил не одно удовольствие, — Тома усмехнулась, — позволил на прощание — из форточки на всю улицу, представь — крикнуть нам вслед, что имеет право убить тебя. — Да, — сказал дурак, ниже склонившись над листом. — Он даже приходил за этим однажды, — мать провела ладонью по столу под частые удары молотка. — Я пнула его в лицо, — прошептала довольная Тома, глядя на себя и сына в зеркало, висевшее напротив обеденного стола. — Как в кино. Первый этаж. Он полез душной ночью в открытое окно, а я со страху выпнула его на улицу. Не думала, что это возможно! — Молодец, — сказал дурак, не поднимая головы. — Ты молодец. Дурак обнадежился: молоток заработал реже. Да и цоканье стихало. И цепочки перестали звякать, потому что Тома впилась пальцами дураку в горло: — Я пинала его за страшный сморщенный кусочек больного мяса, — сникла она. — Который так и не смогла полюбить. — Да, — сказал Игорь, не понимая, о каком мясе речь. — Было сложно полюбить тебя таким, — оправдалась Тома. — Отец мне советовал, чтобы я с тобой построже была. Я и была. Но у меня дыхание спирало от мысли, что со странным мальчиком, похожим на животное, придется провести всю жизнь. В сенях посыпались на пол гвозди. — Но потом, знаешь, оказалось, что дело не только в тебе! — Тома усмехнулась, притопнув каблуком. Дурак, восприимчивый сейчас ко всем звукам, чутка не подскочил с табурета — от гвоздей и каблука. Она убрала норковый рукав, разогнулась и надавила на плечи сына руками так, что дурак изогнул овал буквы «о» в непонятную каракулю. — Я ж тебя когда к отцу отправила, как полной грудью задышала, — шепотом призналась женщина. — Будто узел кармический развязался Игорь вспомнил то счастливое утро. — Думала, клин клином вышибет: удачно вышла замуж, родила здоровую дочь… — продолжала исповедываться Тома. — И знаешь, что? На этом вопросе все звуки в доме стихли, дав плотную тишину. Дурак, счастливый и не слышаший, о чудо, ни единого шага, молотка, ни звяканья, молча рисовал фамилию. — Материнство для меня оказалось китайской грамотой, — шептала она, любуясь собой в зеркале. — Я эту здоровую дочь — не люблю. Тома поправила волосы. — Ну, знаешь, в том духе, как рассказывают счастливые мамаши. — Ага, — согласился Игорь. — Не умею, оказывается… Тома снова надавила сыну на плечи и переступила с носков замшевых сапог на каблуки. Это движение дало отмашку всем шумам: из сеней снова донеслись удары молотка, а по полу заходила настоящая и ненастоящая обувь. — Кому, как не тебе, я бы еще рассказала подобное, — позволила себе полный голос Тома. — Слава Богу, Лизу обожает отец. А я… Так — функционирую рядом: знаю, как надо, и делаю, как надо. Хожу в красивых шмотках. Красиво живу… Молоток участил удары. — Что он там делает? — отвлеклась Тома от своей ущербности, встала на полную стопу и убрала руки с Игоревых плечей. Дурак сжал зубы и опять мелко затрясся от звуков и запахов, которые принесли шипр и Тома. Молоток бил его дом. Молоток бил его дом. Цоканье издевалось над полами. А с чужими голосами изо ртов вылетали жирные кислые слюни — все было ими уделано! — А ты, как всегда, воняешь, — сказала Тома, отстранившись от звуков молотка и сменив вдруг тему. Она наклонилась к Игорю и обняла убитым зверем шею сына. Игорь и сам чувствовал, что дурно пахнет. Он обещал себе помыться сегодня же вечером. Если не забудет. Если звуки не сведут его с ума и не уложат на диван на несколько дней — лицом к спинке. — И между прочим, отец не успел написать завещание, так что моя это земля и МОЙ это дом, — врала в отместку Тома, перебираясь пальцами к тонким Игоревым губам. — Хочу, продам. Хочу, сама въеду. А хочу — сожгу к ебеней матери. Дурак ругался на свою забывчивость: купил бы позавчера спичек и сам с радостью сейчас поджег двух незваных пришельцев. И накормил ими местных собак. Игорь оторвал стержень от листа бумаги и застыл в таком неудобном положении. Мечта пришлась по вкусу. ОН вспомнил, как вчера Мишка сказал ему стать собакой, если дурак хочет. И он стал ей — легко. Вот и сейчас ему не составило труда воплотиться в бездомного пса. И он завыл, как шальной, во всю глотку. Тома от неожиданности попыталась забить завывший рот рукавом шубы: — Заткнись, — взяла она свою любимую воспитательную ноту. — Замолчи… Но дурак вышел из своего воображения и спустил тормоза: укусил подстать собаке Тому за рукав, а когда та со страху ретировала руку, успел вцепиться в сладко-прокуренную кисть и даже попытался отгрызть синий неживой лаковый отросток. Игорь ненавидел маникюры. — Тома, куда его? — как гром посреди избы грохнул шипров бас под аккомпанемент тяжело хлопнувшей по откосу двери. Дурак разжал челюсти и облизал губы. — В пизду! — крикнула от боли Тома, пряча руку в широкий рукав, чтобы скрыть странное происшествие от мужа. Но шипр выбрал диван. — Глянь, тут, кажется, что-то нарисовалось! — изобразила она через дикое раздражение радость, указав на стол. — Сойдет, — шипр вгляделся и указал пальцем на нужный вариант. — Повторишь? Дурак кивнул и повторил на черновике. Шипр вынул из папки нужную бумагу и, замявшись класть ее на грязную клеенку, застопорился. Но на Томин выразительный взгляд сообразил и положил документ на папку, а папку — на стол. — Ты паспорт сверила? — спросил он. — Где твой паспорт? — переспросила ничего не успевшая за время отсутствия шипра проверить Тома. Дурак встал с табуретки и пошел к шифоньеру. С опаской оглядываясь на гостей, Игорь отворил нужную секцию и принялся рыться в недрах. — Как отец, ебаный в рот! — развеселилась укушенная Тома. — Тот вечно все деньги и документы за шмотом в этом шифоньере прятал! — Успокойся! — попросил шипр. — Я тебя не узнаю, Тома! — Поживи с ебанутым на всю голову, — предложила Тома. — Забудешь, как зовут… — Тома, — пригрозил шипр. — Он больной и ни в чем не виноват. — Мне кажется, он прикидывается, — нервно хихикнула Тома. — С пеленок прикидывается. Оборотень он. Мне его как медсестра на кормление принесла двадцать два года назад, так он все никак не кончит надо мной издеваться. Собака! — Ты совсем с катушек рядом с ним слетаешь, — прошептал шипр. — Не истери. Нам еще по сугробам до машины добираться, будь они не ладны! В два надо быть дома… — Я все детство и юность с лопатой на этом снегу провела! — возразила Тома. — Ничего. Добралась в шестнадцать лет до города… — О, Господи! — только и воскликнул шипр. — Ты невыносима сегодня. Нам просто надо подписать сраную доверенность! Замолчали оба, потому что дурак прошел с паспортом обратно к столу и сел на табуретку. Раскрыл нужный разворот и с рук показал шипру. Тот попытался взять паспорт, но дурак, строго наученный дедом никому не отдавать своих документов, вцепился в корочку тонкими пальцами. — Так сверь, — посоветовала Тома шипру, наблюдая смешное в своей комичности перетягивание паспорта. — Он не отдаст. Шипр вздохнул, сверяя данные. — А я о чем! — подтвердила вздох Тома. — Сын, мы тебе телевизор привезли, — обрадовала она Игоря содержимым коробки. — Цветной. У всех в селе были телевизоры, у одних нас — Пахомовых-пришибленных, нет. Даже у Васнецовых, многодетных, черно-белый имелся, у нас — одно ебаное радио. — Все верно, — прервал Томину исповедь о теле- и радиовещании шипр, и Игорь спрятал документ в карман. — Я там в сенях только что в подпол провалился, — обратился вдруг шипр к Томе, показывая порванную брючину. — Рассыпалась в труху доска на лестнице. Забил куском подвернувшейся фанеры, но надо бы нормальную доску постелить. Том, еще немного и дом совсем обветшает… — И что? — Может, оставишь комнату парню? — внес предложение шипр. — Тем более она приватизирована на двоих. А здесь даже канализации нет… — Нет, — без промедления ответила Тома, разглядывая маникюр. — Этой собаке ничего не достанется. — За копейки ведь продаешь, — не сдавался шипр. — Я эту комнату знаешь, как заработала? — тихо задала риторический, для себя, вопрос Тома. — Подъезды мыла. С ним вот, — Тома взяла дурака за чуб той самой рукой, — под сердцем на карачках ползала по зассанным пролетам. Мое. Заработала. Продаю. Шипр вздохнул: — Ты, — показал он на Тому, — воды в рот набрала, и молчишь, — а ты, — показал он Игорю на бумагу, — пишешь свою фамилию, точно как в черновике. Под показавшееся всем громким тиканье часов, дурак нарисовал в доверенности буквы фамилии и в честь удачного подписания нажал на кнопку красивой авторучки. Было в этом жесте что-то настолько деловое, что ему очень понравилось, и он нажал на спусковую кнопку вторижды, чтобы стержень высунулся наружу. Затем опять, чтобы убрался. И опять. И опять, покуда Тома не отобрала игрушку у дурака. Игорь услышал, что в какофонии шумов вступил еще один — механизма авторучки. В голове играл симфонический оркестр из каблуков, подошв, молотка, щелкающей ручки, золотой цепочки, и он прикрыл одно ухо рукой, когда снова вдруг грохнула тяжелая деревянная дверь, ведшая в избу, и после непродолжительного молчания раздался еще один женский голос: — Вы кто такие? — спросила Нинка Самохина. Шипр сел на диван рядом с телевизором. — А ты — кто такая? — не растерялась наглая Тома, пока шипр пытался сообразить, что ему делать с доверенностью и как этот эпизод может сказаться на его дальнейшей карьере. — Я фельдшер, — застыла Нина от наглости вопроса у входа. — Принесла Игорю таблетки. — Девушка, простите! — вдруг развеселилась Тома и захлопала в ладоши. — Я уж подумала грешным делом, что вы наш конкурент! — Конкурент? — переспросила Нина. — Я вас не понимаю. — Мы продаем телевизоры, — объяснила Тома и кивнула в сторону массивной коробки. — Приехали из города. Нашими товарами стали гарцевать спекулянты по селам и деревням: покупают по одной цене, загоняют простому рабочему народу плюс тысяча рублей сверху. — И что? — подошла-таки Нина к коробке. — У нас акция! — обрадовала девушку Тома. — Для инвалидов на селе. Шипр открыл коробку для убедительности. Нина убедилась в наличии телевизора и повернулась к дураку: — Игорь, ты опять забыл зайти в медпункт, — выказала недовольство девушка виновнику своего появления. — А что все окна на распашку? — возмутилась она. — Тут же околеть уже недолго. — Запах спертый, — пожаловалась Тома и дала распоряжение шипру: — Николай, закрой окошки, будь лаской! Николай, весь в поту, глянул на Тому так, что даже ей, неробкого десятка бабе, сделалось не по себе. — Игорь Васильевич не виноват, — выкрутилась Тома, натягивая на укушенную руку кожаную перчатку. — Мы привезли ему из города заказ, от компании, с хорошей скидкой в честь дня рождения. Задержали вот. Тут же документы еще подписывать надо передаточные… Уже уходим, — взяла она папку со стола. — Кстати, какие таблетки принимает Игорь Васильевич? — поинтересовалась Тома, передавая Николаю папку и вызывая в том чуть ли не нервную рвоту. — Может, мне пригодятся. — Не дай бог, — достала Нина из кармана таблетницу и погремела для пущего эффекта содержимым. — Хотя тут есть хорошие витамины для кровообращения сосудов головы, — и Нина назвала препарат. — Спасибо, запомню, — поблагодарила Тома и обратилась к дураку: — Ну, еще раз с днем рождения, Игорь Васильевич! Дурак не ответил. Он слушал симфонию и путался в речах, обращенных и не обращенных к нему. На прощание он успел увидеть только высокие черные замшевые сапоги, грациозно преодолевшие их с дедом порог, кажется, навсегда. Нинка попрощалась за себя и за дурака. — Странная женщина, — протянула она задумчиво. — Истеричная даже… А у тебя день рождения? Дурак кивнул. — Мне казалось, ты весенний, — высказала сомнение девушка. — Ну, с днем рождения, Игорь. Крепкого здоровья! — И Нина положила таблетницу, стукнув ее по столу, перед парнем. Но дурак проигнорировал пожелание: вдруг подскочил с табуретки, метнулся к окну, распахнул его и крикнул: — Разуваться! Шипр с Томой, тяжело пробиравшиеся по сугробам, обернулись: — Надо, — крикнул обернувшимся Игорь, кинув огрызок яблока, засохший на подоконнике, — Разуваться надо, — и закрыл окошко. Упавши на табуретку, он глянул на блестящий местами от стаявшего с подошв гостей снега пол. «Придется мыть», — подумал он, оглушенный звуками шагов ушедших людей. Собака ему помогла: он когда провылся и укусил чужую плоть, будто из разума своего больного вышел — на плато инстинктов. Смог на автопилоте сделать все — и нарисовать фамилию, и подошвы невеждам не поотрывать. И даже сейчас звуки, по-прежнему резонирующие где-то внутри его головы, в каких-то особых слуховых полях, не сводили с ума, а требовали обыкновенного человеческого трепа — без комков мяса, маникюра, шепота… Нина тоже ему помогла. — Не уходи, — попросил он ошарашенную девушку слишком громко, чтобы наложить свой голос поверх шума. — Игорь, у меня рабочий день, — развела руками Нина. — Двадцать минут до окончания перерыва. — Двадцать побудь, — утвердил дурак время. — Я, между прочим, не обедала, — пододвинула к Игорю проигнорированную ранее таблетницу недовольная Нина. — Пей свои колеса живей! — Есть еда, — забросил в рот дурак все таблетки сразу и, обрадованный, поторопился в кухню за чайником. По пути он громко мычал неузнаваемую мелодию и, едва проглотив лекарства, бросился в сени к холодильнику: выудил оттуда кастрюлю с позавчерашними пельменями, болтавшимися отдельно клецками и кусочками фарша в мутном бульоне. Нина покачала головой на сомнительную трапезу: — У тебя есть такие же, но не вареные? Дурак закивал, отставляя кастрюлю на стол и вновь исчезая за дверью в сенях. — Где спички? — спросила Нина, наливая в кастрюлю ковшом воду из ведра. — В магазине, — расстроился напевающий под нос дурак. — Я сбегаю! — Угомонись, — поставила кастрюлю на плиту девушка и достала из кармана зажигалку. Дурак знал, что Нина курит. От нее пахло. Но пахло иначе, чем от Томы. Душистый табак с огорода сгорал вкуснее магазинного. Пламя от зажигалки слабо вспыхнуло и через несколько мгновений сошло на нет. — Что такое? — рассердилась Нина, сдвинув кастрюлю. Дурак воззрился на черную сердцевину плиты, откуда обычно вырастали короткие огненные лепестки. — Ты зачем газ перекрыл? — удивилась девушка, с усилием выкручивая вентиль на трубе. Дурак сел на пол у плитки, поближе к Нинкиной юбке. Щелкнула колесом зажигалка, высекла искру, и девушке, дурак знал, прилетел в лицо теплый плиточный ветер. Ели они под гремящее эстрадными песнями радио. Песни одна за другой все о любви да о любви — счастливой, несчастной или неразделенной. «Неужели мать одна такая? — спрашивал себя дурак. — Неужели все могут любить, а она нет? Странно, ведь мать, — дурак помнил, — красивая…» Дурак неотрывно глядел на человека напротив. — Ты тоже красивая, — жуя пельмени, перекричал монотонные биты Игорь. — Куда уж, — отмахнулась обжегшаяся бульоном Нина и так смущенная под ненормальным дураковым неприкрытым соглядатайством. — Не такая, как Глафира, — дотянулся левой рукой до лба девушки дурак и убрал прядь. — У тебя много красивых черт. — Эй, руки, — ударила Нина дурака за нарушение личного пространства. Но ушибленная конечность со лба переместилась Нине — на бедро! Она опустила взгляд и молча наблюдала, как дуракова рука, будто ища что-то на девушке, сдвинулась выше. — Руку убрал, — обхватила дураково запястье Нина и положила непослушайку на стол, к тарелке. — Вон, пельмени свои лапай, а то остынут. Игорь сделал, как Нина сказала: взялся за обед обеими рукам да без вилки. — Ты здесь тоненькая, — облизал пальцы дурак и показал Нинкину талию на себе. — А выше, — он переместил руки на плоскую грудь, — кругленькая. Это очень красиво… У тебя воздуха, наверное, много там. — Где? — Здесь, — Игорь прижал ладони к своей груди. — Много воздуха. -Ты тело когда-нибудь женское видел без одежды? — усмехнулась Нинка на дурака. — Нет. Покажешь? — оживился дурак. — Мне тебя жалко, но не да такой степени, — скрестила Нина руки на красивой груди. — А что в этом такого? — не понял дурак. — Я чувствую, с тобой можно. — Можно что? — нервно изогнула губы Нина. Дурак не знал, как объяснить эту возможность. Нинка добрая, а под рукой даже ручки не оказалось, чтоб на подвернувшейся позапрошлогодней дедовой газете изобразить ее грудь. После подписи на доверенности дурак чувствовал, что может перенести на бумагу любой объем, любую форму, и все перенесенное будет прекрасно. — Есть ты, — начал дурак, уставший от размышлений. — Есть белый лист. И я. Потом есть ты на белом листе. — Ты про позирование… — несколько успокоилась Нина, но руки, скрещенные на груди, не размокнула. — Нет, забудь, это не про меня. Да и не художник ты, чтоб перед тобой раздеваться. — Художник, — вцепился в тростинку, поданную девушкой, дурак. — Я тебя буду рисовать. Ты красивая. Снимай одежду. — Сейчас по морде получишь и не вспомню, что инсультник, — обрадовала Нина дурака и поднялась с табуретки. — Мне на работу пора. Пока! Дурак тоже подскочил и чуть не подавился сунутым в рот пельменем: — Нина, а почему ты одна да одна? — А почему ты один? — усмехнулась Нина. — Со мной все понятно, — проглотил пельмень дурак. — Вот и со мной — все кристально ясно. — Может, ты того, — поплелся за девушкой в сени Игорь, — любить не умеешь? Нинка расхохоталась, вдевая ноги в валенки: — Отвали, моя черешня. Уже на улице Нинка вспомнила, что у Игоря день рождения. Тот проводил ее до порога и теперь стоял в дверном проеме, глядя вслед. Жалкая картина. — Любишь пироги с яблоками? — поинтересовалась она. — Да, — кивнул дурак. Он же не мать, чтоб пироги с яблоками не любить. — Зайду вечером, после семи, — пообещала она. — С тебя чай. Если б у дурака имелся хвост, он бы им завилял. — Я его прямо сейчас и заварю, — обрадовался он и кинулся сию секунду в дом. Нинка не стала его останавливать. *** Новый год отмечать тесть с тещей приехали в город, к детям и внуку. А Рождество договорились встретить на селе. Чета Поповых явилась не запылилась к родителям около девяти вечера шестого января. Получили они нагоняй от старших за опоздание. Теща с градусником тут же подвизалась готовить для Тимки деревянную лохань для помывки. А тесть ставил чайник и разогревал ужин. За трапезой Глафирина мать сообщила, что на литургию не пойдет: давление. — Тогда, Наталья Павловна, побудете с Тимой, я хочу сходить, — удивил семью Мишка, хоть и крещеный, но не особо падкий даже до таких обязательных обрядов. — Пожалуйста, — соблаговолила теща, укачивавшая на руках Тимушку. — Миш, — дернула за рукав мужа Глафира. — Может, отдохнешь? Мишка только махнул на нее рукой. — Он молодой мужик, Глаша! — проявил участие тесть. — Да и литургия сейчас — так, для слабаков. Вот раньше… Теща унесла Тимку от развязавшего язык Павла Ивановича в соседнюю комнату, а Мишка, поедая картошку с мясом, вполуха слушал тестевы россказни и поглядывал на хмурившуюся Глафиру. Жена — молодец, не стала болтать при стариках лишнего. Сегодня утром Мишка проснулся от сердца, которое билось как только что пойманная рыба о дно лодки: дурной сон об Игоре привиделся. Чуть в обморок не упал при жене от дурноты. Сослался на форточку: он не мог спать при закрытой, а Глафира — при открытой. Да и Тимка малек еще, ему сквозняки вредны. — Вот и получи, — дышал он прохладой из приоткрытой оконной створки, упав локтями на подоконник, пока перепугавшаяся жена уносила запищавшего сына в соседнюю, без сквозняков, комнату, и пыталась найти в аптечке что-то от сердца. В церковь он повадился за одним лишь. Чтоб увидеть — его. Живым и существующим. А не как в том дурном сне. Сегодня, в сочельник, он вряд ли бы добрался до Игоревой избы, а завтра — боялся, что в бытовой суете, которую вечно устраивают то тесть, то Глафира, — просто не успеет встретиться с близким человеком. В церкви на литургии Мишке стало плохо. Во-первых, дурака он не смог выцепить взглядом: не было его среди паствы. А во-вторых, в маленьком помещении оказалось нечем дышать. Залетали от злости и нехватки кислорода блестящие мухи перед глазами. Застучал в висках пульс. Он шепнул Глафире, что ему надо на свежий воздух. Та забеспокоилась, дескать, она же говорила ему отдохнуть. Но муж заверил, что все в порядке — просто духота обморочная, — и обязал жену отстоять литургию за двоих. На бегстве с богослужения его остановила тетка Марфа: — Уходишь? Мишка вяло кивнул. А Марфа Петровна, пошарив в кармане юбки, достала ключ и сунула его Мишке: — Выручай бабку! — шептала она ему на ухо. — Там в лавке дурак спит. Отведи этого болезного домой, а то уперся перед ночной: спать хочу, в снегу лягу, если погоните. А у меня в лавке свечки, книги, иконы — все. Короче, закрой, а ключ кинь в дупло. Столетний тополь, росший у церкви, имел широкое дупло. Мишка, оживший после элементарной просьбы, про себя улыбнулся в ширину этого дупла. Первый парень не знал, что это: грешному рабу подарок или просто судьба. Но внешне принял ключ спокойно, чтобы не выдать своего счастья. — Поднимайся, Игорь Васильевич, — чуть ли не пропел от нетерпения в темноту лавки надышавшийся свежим воздухом Мишка. — Выспишься дома. Через мгновение на пороге нарисовался Игорь с одутловатым со сна лицом. Он зевнул не стесняясь и обратил взор на Мишку. Тот залюбовался живым дураком и втолкнул себя и его обратно в темноту — подальше от чужих глаз. — Пошли домой, — позвал он дурака после грешного поцелуя, прижавшись лбом ко лбу. Закрыв лавку и опустив ставню, Мишка спрятал ключи в дупле и кивнул дураку в сторону дороги. Дороги! Сельсовет разжился трактором к Рождеству и проторил широкий путь от магазина до церкви — хоть танец маленьких лебедей поперек пляши — по пять лебедят в ряд. — Миша, дай руку, — попросил снова зевнуший дурак у бывшего мужа. Миша дал. И дурак обернул свою конечность вокруг Мишкиного бицепса: — Веди, — пояснил он. — Я еле ноги волочу. — Что так? — разволновался Мишка от необычных чувств: идти рука об руку с Игорем по главной дороге. Ночью, в Рождество… — Лопатой полдня снег разбрасывал, — объяснил дурак причину. — А вчера не спал. Телек до утра смотрел. Про телек Игорь с гордостью сказал. Телека у Игоря не было, значит, откуда-то он взялся. «Выясним», — пообещал себе счастливый Мишка. Счастливый от всего, но больше от того, что ему было разрешено Марфой Петровной вести дурака домой. А если вести, значит под руку. А если так, то завяжите языки веревочкой все, кто еще не успел. Я с ним под руку по праву и по любви. Сердечные капли, которые Мишка сегодня несколько раз по требованию Глафиры разводил в воде и пил, кажется, успокоили его всегдашний стыдный страх до неприличия. До распущенности даже. До здоровой апатии к потенциальным мыслям окружающих: — Руку на шею перебрось, — снизил градус показухи Мишка, решив, что так возникнет меньше вопросов. — И откуда телек? — скрепил он их с Игорем фигуру хватом на дураковом предплечье. — Мать привезла. — С какой это радости? — неприятно удивился он. — На день рождения, — зевнул Игорь. — А что так — «заранее»? — Почему заранее? — спросил Игорь. — Вовремя. — Та забыл, когда на свет вылупился? — поинтересовался Мишка. — И она вместе с тобой? И вообще странное дело — дуракова мать на Мишкиной памяти никогда сына и словом не поздравляла, а тут целым телевизором. — Она сказала, с днем рождения, — ответил Игорь. — Я взял. Что отказываться? — Ладно, Бог с ней, — с осадком закрыл тему телевизора Мишка и подошел к другой. — За две недели жениться обратно не надумал? Дурак снял зубами варежку с левой руки: на большом пальце блестело кольцо. Мишка на ходу наклонился, и Игорь согнул палец, дескать, не надумал. — Динамо, — укорил раздразненный Мишка, а дурак вдруг встал посреди дороги и дернул Мишку на себя. — Чего? — воззрился тот на Игоря от внезапного торможения и тишины. Дурак, не отпустив Мишкиной шеи, повернулся к зданию сельсовета. И первый парень тоже. Напротив центрального входа сельские жители поставили снежную тумбу метра полтора высотой, в которую воткнули живую ель. Еловые лапы украсили гирляндой из низковаттных бытовых лампочек, стекло которых покрыли вручную цветными красками. Трогательная елка нарядилась. Мишка улыбнулся. — Мне в лавке снился сон, — сказал тоже улыбавшийся елке дурак. — Рассказывай, — заинтересовался первый парень, наслаждавшийся свежим воздухом, безлюдностью, цветными огоньками и близостью. — Эта же елка, — показал он пальцем, — но без фонариков. Было темно. Ночь была. Очень темная ночь. Но елка затемняла даже ночь. Я все ждал, когда же солнце встанет. Или Луна выкатится. Ждал света. — И? — Вдруг в небе как цепь звякнула звеньями и вдалеке загорелась белая точка. Еще одна цепь зазвенела. И опять точка. За ними еще десять цепей зазвенели и десять точек засветились. Точки увеличивались, цепи гремели громче. Когда первая точка оказалась у елки, я понял, что это — белый гусь. На шее гуся кольцо, а в ушко на кольце вдета цепочка. Когда все птицы прилетели, стало совсем светло, но не так как днем. — Ого! — Первый гусь взмахнул крыльями, — дурак для наглядности изобразил движение левой рукой, — взлетел на дерево, и цепочка обвилась вокруг одной ветки. Все остальные гуси сделали то же самое. И елка нарядилась белыми птицами. — Красиво, — предположил Мишка, намеренно теряя фокус зрения, чтобы фонарики разбежались мягкими цветными блинами. — Красиво, Миш, — подтвердил дурак. — Елка нарядилась. А гуси устали: они спряталали клювы под крылья и уснули. Они спали прямо на елке. И ветер раскачивал их тела. И цепочки слабо звенели. Дурак замолчал. «Хороший сон про гусей. Прекрасный. Мне такие не снятся», — думал Мишка, и цветные пятна без фокуса плавали перед его взором. Он вздрогнул от любимого голоса, вновь раздавшегося в тишине: — Расскажи свои сны. — Мне только дурные снятся, — отнекнулся Мишка и глянул в светлой от снега темноте ночи на Игоря. На Игореву шею без шарфа. — Я не просил хороший, — возразил дурак. И Мишка рассказал, что привиделась ему накануне одна дуракова голова посередке их с Глафирой кровати. И больше ничего: ни ребра, ни ладони. И что он пытался вытащить что-нибудь кроме из постели, но Игорь, сказал, что ничего ТАМ больше нет. А почему голова есть, спрашивал Мишка. Но Игорь только улыбался, как Будда. А потом Глафира открыла форточку, влетел северный ветер и сдул Игореву головушку с кровати на улицу. — Ого! — воскликнул дурак. — Одна голова? — Больше ничего, — подтвердил Мишка, мечтая добраться до Игоревой шеи и наложить зубами — швы. Для надежности. Или от пошлости натуры. Или от чего третьего. Но не на дороге же! И он поторопил Игоря. По пути в очередной раз высмеял ленивого дворника за собачью тропу у дома. Споткнулся об «отремонтированную» шипром ступеньку в темноте. Выругался неприлично. Недовольно оглядел пустые полки в холодильнике и забитую под завязку мороженым в вафельных стаканчиках морозилку. Дурака ночная гулянка не взбодрила. Как только он переступил порог, бросился в одежде на диван. Мишка включил свет. Включил телевизор, который показал два канала. Задвинул шторки. Выпил из чайника воды. Разгреб на обеденном столе гору бумаг, изрисованных силуэтами рук, ног и даже, кажется, голов: наверное, муж нашел себе новое хобби — рисование. Сходил до морозилки — вынул два стаканчика. Выключил свет. Выключил телевизор. И лег на узкий диван, впечатав Игоря лицом в спинку. Тот, видимо, опять уже видел своих гусей, потому что не издал ни звука. Мишка лыбился, ощущая через ворох своей и дураковой одежды тело, смаковал на языке жирный пломбир и вспоминал, как в новогоднюю ночь с силой натягивал на лицо улыбку. Тесть даже шутил что-то про складки старого кислого чайного гриба. Мишка не морщась запил сравнение тестевой бражкой — горячей, как его любовь к дураку. Тот ведь шагнул в Новый год одиночкой, с нелепой и невкусной трапезой за щеками, в темноте и на продавленном диване. За двадцать километров Мишка чуял это одиночество, транслировал свое на семью и готов был сам с собой развестись за грешную жизнь. Он понимал мужа. Только не знал, в какой ЗАГС идти ему. Первого января после обеда Мишка, дурея от сердечной тоски, шерстил раздел «Недвижимость» в городской газете объявлений. Оказалось, что его единоличных сбережений не хватало даже на зачуханную комнату в общежитии. Он размечтался вдруг купить дураку хоть какую-нибудь крышу над головой — здесь, в городе. Чтоб поближе. Чтоб общий дом. Потом понял, что покупать — пока — не обязательно. Можно ведь снимать. А там Мишка что-нибудь отложит, из дурака, авось, какие-нибудь копейки, которыми тот хвастал, вытрясет… Он мог бы заезжать к нему в обед и проводить по минут сорок в день рядом. За рабочую неделю — это три с лишним часа. Роскошь ведь, а! Мишка добрался до вафельного донышка, заглотил остатки и сжал рукав дураковой куртки. Которая требовала стирки. Которая уже требовала и штопки. Весь дурак этого требовал. Какие бы вещи не покупал ему Мишка, они быстро изнашивались от нова до дыр. Они тут же покрывались пятнами, плохо стирались и затаскивались до такого убогого состояния, что первого парня жег стыд. Он тронул дуракову шею — без шарфа. Да она всегда зимой без шарфа. Самостоятельная какая. А руки? Мишка сжал пальцы на холодном кулаке Игоря: обветренный и сухой, с огрызочками ногтей… А пустой холодильник с безалаберной морозилкой? А давление? А голова? А таблетки? А пенсия? Дурак требовал ухода. Требовал надежного друга рядом. Который помог бы ему не слиться с помойкой. Не поехать головой. Не вываливаться из дыр на одежде. Не падать в голодный обморок. Принимать вовремя лекарства. Любить платонически и скотски… — Игорь, а ты бы не хотел перебраться в город? — спросил Мишка, не зная, услышит его дурак или нет. — Не хотел, — ответил неспящий Игорь без раздумий. — Здесь дом. — А если бы дом был там? — Дом здесь! — обозначил дурак. — Здесь дед! Мишка уже не спросил про себя. Он получил развод: считай, никто. «Считай, нигде», — потерся Мишка лбом о дуракову курточную ткань. — Зачем я в городе? — спросил дурак. — Чтобы я любил тебя, — ответил Мишка и осекся: бесстыдство какое — на слух. — Миш, а ты любишь сына? — спросил вдруг дурак от глагола «любил». — Конечно, — погладил рукав дураковой куртки Мишка. — Как ты это делаешь? — вопросы продолжались. — Как, как… — поразмышлял Мишка, в какие слова облечь свою отцовскую любовь. — Ну, например когда Тимка плачет, я беру его на руки, устраиваю в люльке локтя поудобнее, прижимаюсь губами к мокро-бархатному личику и хожу из угла в угол… — Так просто? — прервал дурак. — Хожу, — продолжил Мишка, — пока тельце его не перестанет извиваться неспокойной гусеницей, пока плач не перестанет сотрясать, пока глазки его не глянут на меня также кругло и радостно, как всегда… — И у тебя получается? — засомневался дурак. — С бутылочкой теплой водички и соской — так вообще на ура! — закинул Мишка ногу на дураково бедро. — Понятно… — сказал дурак. — У тебя есть материнский инстинкт, значит. — Отцовский, — улыбнулся Мишка. — Ах, да, — стукнул дурак себя по лбу. — Ты же отец, а не мать. Зря спрашивал… — Почему зря? — потряс за плечо Мишка парня. — Потому что у Лизы — любящий отец, — ответил дурак. — У какой Лизы? — не понял первый парень. Игорь проигнорировал Лизу, поднялся и неудобно перелез через первого парня. За две минуты он расправился со всей одеждой: в кромешной темноте Мишка видел очертания темно-серого тела с черными точками сосков, черный провал неприкрытого срама и лицо, спрятанное в отросших волосах. Дурак стоял без стыда. И молчал. Мишка лежал. Дурак стоял. Мишка лежал. И не знал, что делать. Брать дурака? Он же разделся. Значит, брать. Или нет? — На, съешь, а то растает, — первый парень сел на диване, нашел на столе порядком уже мягкое мороженое и всунул лакомство в дуракову руку. — Кушать надо ртом, — напомнил Мишка прописную истину и приподнял парню кисть по направлению к лицу. Процесс пошел, а Мишка решил-таки начать «брать» дурака и, нащупав Игоревы тазовые косточки, притянул парня за бедра ближе, прислонившись носом к паховому сгибу и вдохнув Игорев запах. — Воняю? — раздалось сверху. — Если только вербально, — обрадовался реплике и в то же время обиделся Мишка, ведя носом до другого сгиба. — Я мылся на Рождество! — пережевывая мороженое, воскликнул дурак. — Я чувствую! — передразнивая, прикрикнул Мишка. В полной темноте вестибулярный аппарат не сразу дал понять, что это не он съезжает лицом по теплому телу, а тело Игорево едет куда-то вниз. «В город?», — обнадежился Мишка. «Вряд ли, — ответил он себе. — Тогда куда?» С набитым мороженым ртом дурак очутился на коленях перед первым парнем, поднял голову и замер, как степной зверек, пережевывающий ужин с оглядкой на неспокойный пейзаж. Мишка удивленно воззрился на два блестящих черных камушка — бликнувшие от непонятного источника света дураковы глаза. Камушки эти приблизились к Мишкиным за счет дураковых рук, которые, как гусиные цепочки вокруг еловых лап, охомутали шею и отклонили на себя. Блики увеличились вместе с блестящей чернотой, и Мишкины губы тут же влипли во что-то сладкое и холодное. — Разве плохо? — спрашивал Игорь, отлипая на мгновение. Мишка вертел головой, дескать, замечательно. Продолжай. Хорошо. О чем ты вообще? О сне, что ли? Забудь его. Давай еще. Давай! — Значит, сон не плохой? — Игорь раздвинул Мишкины колени. — Не плохой, — расстегнул ширинку тот. Дурак обнял Мишку за бедра, сцепив руки у Мишкиного копчика. А Мишка водил пальцами меж сведенными от напряжения дураковыми лопатками. Потом он притулил затылок на спинке дивана и контролировал скорость скольжения дураковой слизистой по естеству через дуракову шевелюру. Иногда разминал хрящики Игоревых ушей, зачем-то лез в них пальцами… Порой обводил надбровные дуги, гладил лоб. И всю дорогу чувствовал животом теплые дураковы выдохи через нос. Съезжал с этой дороги он в шершавых руках Игоря, так и не подняв затылка от спинки, но каким-то чудом снова влипнув губами в уже горячий рот: наверное, муж забрался повыше, на диван. «Увезу», — искал в темноте скользкие ладони дурака Мишка. Большой палец, который с кольцом, от прикосновения согнулся. Мишка шепнул: «Ну, и дурак». Дурак ничего не шепнул в ответ. Он бухнулся на диван рядом и уставился в потолок, где витая змея проводки ползет по балке к лампочке. Мишка глянул на парня, чей профиль высветился на фоне окна и… показался странным: Игорь как будто сглатывал что-то — раз за разом. Первый парень тронул Игореву шею — мокрая! Мишке как коркой лимонной в глаза брызнуло: опять что-то отрабатывал или нарабатывал? И он ударил дурака по плечу кулаком: — Скотина! Дурак опустил голову. Мишка вытирал ему руки платком: — Зачем, Игорь, ебаться, а потом плакать? И снова удар в плечо. За ним — по коленке, потому что плечо не срабатывало. — Сначала надо было плакать, а потом … И вообще можно было сделать что-то одно, ведь так? Что-то важнее минета, — укладывал себе на грудь дуракову голову Мишка. — Что ты плачешь? — Мишка крепко прижимал дурака к груди и бил, но не в полную уже силу, по лопатке. Дурак извивался в объятиях, как червяк в яблоке. Мишка держал, ожидая, пока парень прорыдается и начнет выдыхаться. Он грубо пропускал через пальцы дураковы волосы. «Втыкался» подбородком в мышцы шеи и спины. Пытался свести дураковы лопатки поясом сильной руки… Когда от укачивания и кулаков слезы из сердца перелились через глаза в желудок и на грудь, Игорь спросил: — А почему твой сын плачет? — Потому что проголодался, например, — ответил Мишка. — Вот так из-за еды? — простая причина удивила дурака. — Он совсем крошка, у него потребности базовые, — убрал челку с дуракова лба первый парень. — А ты — из-за чего? «Из-за чего же?» — не понимал дурак, ища концы своего состояния в темной груди. Наверное, причин много, и они смешались в кучу. Как реклама в телевизоре: то йогурт, то дезодорант, то шоколад, то антикомарин. — Да из-за телевизора, — придумал дурак. — Сериал аргентинский в восемь вечера смотришь, что ли? — предположил Мишка. — Да… — растерялся дурак от прозорливости. — Откуда знаешь? — Да его все смотрят, — собрал дураковы губы со щеками в кучу Мишка и коротко поцеловал. — Не все. — Кто, например? — Тома, — назвал еще одно женское имя дурак. «Она не умеет любить. А фильм — о любви». — Это еще кто? Дурак лежал в люльке Мишкиного локтя успокоенный. — Кто такая Тома, Игорь? — задал вопрос Мишка, наклонившись к самому уху Игоря — чтобы тот его точно расслышал. В тишине он целовал соленую дуракову шею, и в той же тишине Игорь снова наблюдал за змейкой, ползущей в выси темного деревянного потолка: она была чернее прежней, ее мало интересовала лампочка, и дурак на всякий случай прикрыл ладонью Мишкин затылок.