Обратимость

Джоске просит отнести его на кровать, хватается за плечи Джотаро — тот так зол, что раздевает его прямо на столе, но останавливается. Star Platinum подхватывает Джоске на руки, уносит в спальню. И исчезает, как только они падают на матрас. Джотаро шарит по Джоске руками, нависает, но тот залезает сверху — очень хочется, чтобы Джотаро был под ним, — и он позволяет себя оседлать. Позволяет двигаться так, как хочется, а потом всё равно цепляется за бедра, бока, руки Джоске, заставляет упасть к нему на грудь. Джоске уже и забыл, каким он может быть нетерпеливым. Джотаро кусает его, прижимает к себе, вертит им, как хочет, толкается в него глубоко и медленно, пока они оба не кончают. Джотаро, который гладил его по лицу и просил жить настоящим. От него останется слишком много синяков. Джоске лежит у него на груди и не может отдышаться. Замечает, как широко раскрыты глаза Джотаро. Он редко бывал с ним так груб: значит, правда злился. Сдерживался. Только бы не началось: «О черт, что я натворил». Но Джотаро лишь тяжело вздыхает, достает из прикроватной тумбочки сигареты. Джоске удивленно смотрит на него. — Я думал, Вы бросили. — Да, — процеживает он и щелкает зажигалкой. Джотаро курит, а Джоске вспоминает запах. Те же сигареты, что и всегда. Те же сигареты, что и в тот вечер, когда Джотаро сказал: «Я воспользовался тобой, и это больше не повторится». Когда он молчит слишком долго, Джоске внаглую спрашивает, можно ли остаться на ночь — они вполне бы уместились на этой огромной кровати, — но Джотаро завтра на работу, а эта ночь явно не будет спокойной. И... он хотел бы постирать простыни. Похоже, просто не готов к такой резкости. Заговорил совсем по-другому. Теперь клятвенно обещает, что они ещё и увидятся, и поговорят. Хоть завтра. У него правда полно дел в университете, домой он приедет к восьми и будет выжат, как лимон, но Джоске может прийти, если не утерпит до выходных. Он очень удивляется, когда Джоске говорит, что подождет: ждал три года. Выпутывается из его рук, одевается, подбирает с пола в кабинете несчастный учебник; и Джотаро заставляет Джоске забрать шоколадку, потому что... теперь он даже смотреть на неё не может. На прощание Джоске искусывает ему все губы, а потом идет по мокрой улице до метро и думает, сможет ли он прочитать в учебнике хоть строчку. *** «Джоске, ты понятия не имеешь, что натворил». «Я пытался не спать со школьником, и теперь сплю со студентом». «Меня дед скормит акулам, а тебя продаст на органы, чтобы возместить плату за обучение». «Нет, Мария расправится со мной первой, потому что я стал бы "плохо влиять" на Джолин». «Если ты думаешь, что я шучу, то только за тем, чтобы не прибить тебя». Джотаро злится, курит, просит его одуматься — сам он уже не в силах, — и раз за разом впечатывает его в матрас. А потом гонит домой, даже если никому этого не хочется. Джотаро должен работать. Джоске должен учиться. Не должно выйти так, что однажды с утра отец не вовремя подъедет к квартире Джоске, а тот растеряется и не сможет убедительно объяснить, где провел ночь. Ах да, ещё Джоске не может ждать Джотаро с работы или подъезжать к его университету; и раз-два в месяц Джотаро проводит выходные с Джолин, поэтому... У него много правил, но Джоске не перечит. Они осторожны, но они уже не в отеле, уже не в Морио. Не повторят тех же ошибок дважды. Правда, они слишком долго терпели, и с Джотаро легко забыться. Иногда он сам приезжает на квартиру к Джоске. Джоске оставляет у него кое-что из своих вещей. Бывает, готовит ужин на двоих — выучил несколько простых рецептов, пока выживал в съемной квартире. Если ужин выходит съедобным, Джотаро благодарит Джоске. Если нет, устало готовит сам, либо они идут в кафе или в ресторан. Джотаро помогает с правдоподобностью и байками, когда приходится врать маме про жизнь в общаге. В студенчестве он сам какое-то время жил в общежитии, пока искал квартиру. Конечно, дед тоже помогал ему освоиться в Америке, но не так активно, как сейчас помогает Джоске. Каждый день в жизни Джоске появляется нечто, о чем он врет или умалчивает, и иногда он выдумывает совершенно обыденные ситуации. «Что я делал в субботу? О, мам, мы с друзьями сходили в кино на "Васаби", приятно было увидеть на экране кусочек родной культуры и пару персонажей-японцев — правда, одного из них играл француз, ха-ха. Потом поели обалденно вкусных чизкейков в Junior's Bakery, погуляли в Проспект-парке. А ты как?» Не мог же он ей сказать, что они с Джотаро полдня провалялись в кровати. Успокаивал себя тем, что не совсем врал. У него правда появились друзья, он правда ходил с ними в кино и ел чизкейки. Иногда. С отцом Джоске виделся на его День рождения. Точнее, после. Тот провел день с женой, принял поздравления от партнеров и друзей; звонила Холли, потом заехал Джотаро. Сначала — поздравления от официальной семьи, конечно же. В предыдущие годы Джоске поздравлял отца на словах, а в этом году... думал сделать подарок, но понятия не имел, что купить человеку, у которого всё есть — на его же деньги, ага. Потом вспомнил: не зря отец так настоятельно просил ничего не дарить. Жена будет задавать вопросы. И всё равно, Джоске не мог его не поздравить. В итоге они просто неловко прогулялись по Бруклинскому ботаническому саду. Поговорили, обменялись новостями. Отец хвалил его успехи в учебе. Скромно сказал, как он рад, что на восемьдесят первом году жизни сын наконец-то рядом с ним, и они могут видеться, пускай и нечасто. Эта встреча могла быть приятной. Но Джоске всё время заставлял себя смотреть ему в лицо, не кусать губы, старался успокоить взбесившееся сердце. Чувствовал себя преступником, который решил прогуляться с доверчивым полицейским, и ждал: вот, сейчас отец посмотрит на него и всё поймет. Это будет нетрудно. В его распоряжении — Hermit Purple и круглосуточный контроль. Мог бы в любой момент сфотографировать Джоске, застать его вместе с Джотаро. Ведь знает, что они в одном городе. Знает, чем это может обернуться. И они с Джотаро знают, но Джоске скорее рассорится с отцом, пойдет на работу и будет жить впроголодь, чтобы оплачивать учебу, чем перестанет видеться с Джотаро. За всё это время они с отцом ни разу не заговорили о нем. Будто его не существует. Сегодня — первый раз. Отец упомянул Джотаро в числе поздравивших его. — Я, собственно, к чему веду, — начинает Джоске, пока они ещё говорят о Дне рождении, пока страх ещё не сковал ему горло. — У меня для тебя кое-что есть. Отец останавливается среди тенистой аллеи, задевает тростью плитку. Вздыхает. — Джоске, я же говорил, что ничего не... Джоске открывает рюкзак, достает подарок. Или подарки? Маленькие и яркие. — Я сказал маме, что страшно скучаю, и попросил, чтобы она выслала свои фото по почте. Старые и новые. Вот, лучшие напечатал. Я до сих пор немного жалею, что тогда... отобрал у тебя память о ней. Иногда он думал: а может, всё было правильно, и лучше не иметь фотографий. Он знает по себе. Если бы у него тогда остались фото Джотаро, было бы тяжелее. Джоске смущенно чешет шею, протягивает отцу фото. Про деньги и портмоне не напоминает. Стыдно. Отец замирает. В его потускневших глазах проносится искра, которую Джоске не видел уже очень давно, с их первой встречи в Морио. Пока он держит его трость, отец смотрит на фотографии, как на что-то невероятное и призрачное: будто не верит, что они правда существуют, что к ним правда можно прикоснуться, взять в руки, рассмотреть. И что на них — Томоко. Он сам замечает свою несдержанность, мотает головой, несмело берет фото из рук Джоске. Расспрашивает, где и когда сделаны фотографии, и долго, бережно рассматривает их. Джоске ловит каждый вздох и взгляд, каждую еле слышную фразу: «Боже, тут она такая же, какой я её запомнил», «ах, она до сих пор носит эту брошь», «так у вас в доме всё ещё стоит эта ваза». Когда отец разглядывает и запоминает всё до последней детали, он отворачивается и утирает влажные глаза. — Ох... Спасибо, что показал мне это, Джоске. Ты... хочешь отдать их мне? Джоске вздыхает. — Миссис Джостар может как-нибудь узнать об этом, поэтому... не знаю. Может, я заберу фото в конце прогулки. — Джоске отворачивается, потому что тоже расчувствовался: даже не подозревал, что отец будет смотреть на фото с такой... нежностью. Будто до сих пор любит. — Я могу отдать их, но сам решай, как поступить. На крайний случай ты мог бы, ха, положить их в сейф, где никто... Отец крепко обнимает его. — Джоске, — шепчет он, — спасибо тебе огромное. Это лучший подарок. Джоске застывает. Неловко обнимает его одной рукой: не уронить бы трость. Тепло расползается по его щекам. — Так ты... возьмешь их? Рука отца мягко сжимает его куртку. — Да, — отвечает тот, хорошо подумав, и отстраняется. Отец улыбается, всматривается в его лицо: будто хочет уловить знакомые черты. Черты мамы. Он просто сказал, что возьмет фотографии, клочки бумаги с воспоминаниями, а Джоске кажется, что он только что совершил подвиг. Впервые не захотел думать о том, что скажет жена, пошел наперекор, пускай и в сущей мелочи. Ведь Джоске и письма ему боялся писать потому, что она могла всё узнать, снова закатить отцу скандал. — Я давно хотел сказать... Понимаю, миссис Джостар бывает властной, и извини, если сейчас наговорю лишнего, но мне кажется, ты её уж слишком боишься. Можешь ведь сказать свое слово, когда хочешь, да ещё как. Она уже пережила новости обо мне и Шизуке. Не думаю, что фотографии страшнее этого, даже если она их найдет. Да и ты... уже слишком стар, чтобы что-то себе запрещать. Отец бережно кладет фотографии к себе в сумку. Его улыбка тускнеет. — А ты, ха... слишком молод. Будто не слышал, что сказал Джоске. Будто он сморозил глупость. Дерево трости холодит ему руку, и Джоске смеется. Да, конечно. Слишком молод, чтобы что-то себе запрещать. Слишком молод, чтобы понять: в восемьдесят лет поздно бунтовать против женщины, на которой женился в девятнадцать. Поздно что-то менять. Проще перетерпеть и смириться. Да, за отцом опыт, и ещё неизвестно, как сложится жизнь Джоске, но он знает себя: он не стал бы мириться. Ни сейчас, в восемнадцать, ни потом, в восемьдесят. Тяжело смотреть отцу в глаза, потому что в них давно угасла смелость.